Дождь кончился. Небо стало серым, но светлым, как выстиранная ткань. Ветер стих, и в саду повисла та особенная тишина, которая бывает только осенью, когда мир замирает перед долгим сном.

Мы сидели в гостиной — я и Герман. Два кресла у камина, бутылка рябиновки на столике между нами, вторая — уже пустая, у ног Германа. Он откинулся на спинку, закрыв глаза, и его дыхание было ровным, спокойным. Впервые за весь день — без напряжения.

— Ты знаешь, что завтра мы можем умереть? — спросил я тихо.

Герман открыл один глаз.

— Всегда может, Рид. Но сегодня — ещё нет.

Я усмехнулся. Он был прав. Сегодня — ещё нет. Сегодня мы могли позволить себе просто дышать, просто сидеть, просто быть рядом. Без масок, без титулов, без этой бесконечной войны, которая велась где-то там, за пределами этих стен.

— Помнишь тот вечер? — спросил я. — Когда леди Розуи попыталась соблазнить нас обоих.

Герман засмеялся — громко, искренне.

— О, боги. Она была так уверена в себе. Я чуть не подавился вином, когда увидел её танец.

— «Соблазнительный танец», — поправил я. — Она назвала это «соблазнительным танцем».

— Она выглядела как припадочная, — сказал Герман, вытирая слёзы. — Я до сих пор не знаю, что она пыталась изобразить.

Я тоже засмеялся. Воспоминание было таким ярким, таким живым — как будто это случилось вчера.

-

Мы сидели в его кабинете. Вечер. Тишина. Я приехал неофициально, просто — посидеть, выпить, поговорить. Герман предложил рябиновку, я согласился. Час спустя он встал, сказал, что нужно взять документы из спальни, и исчез.

Я ждал. Пять минут, десять. Потом услышал странные звуки — скрип, шорох, и тихую, незнакомую мелодию.

Я подошёл к двери. Приоткрыл её. И замер.

На стуле, прямо перед зеркалом, сидела леди Розуи. Совершенно голая. Её рыжие волосы разметались по плечам, глаза были закрыты, и она извивалась, выгибалась, как кошка в припадке, под музыку из старого радиоприёмника.

Я смотрел на неё секунду, две, три. Потом обернулся. Герман стоял рядом, его лицо было непроницаемым, но в глазах — чёрт, я видел, как он сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Что это? — прошептал я.

— Я не знаю, — ответил он. — Она пришла раньше, сказала, что хочет сделать мне сюрприз. Я не ожидал этого.

— Она выглядит… как будто у неё приступ.

— Или она пытается затащить тебя в постель.

— А ты?

— Я предпочёл бы посмотреть на неё как на спектакль.

Мы переглянулись. И заржали.

Громко, не сдерживаясь. Леди Розуи услышала, открыла глаза, увидела нас обоих — и её лицо стало пунцовым. Она вскочила, прикрываясь руками, пытаясь заговорить, но слова не складывались.

— Леди, — сказал Герман, изо всех сил сохраняя серьёзность, — вы определитесь: вы ко мне? Тогда добро пожаловать, я приглашу вашего батюшку. Или вы к Его Сиятельству? Так вы дверью ошиблись, примерно на пару лиг.

Она взвизгнула, схватила плащ и выбежала. Мы стояли в дверях, глядя ей вслед, и всё ещё смеялись.

-

— Помню, как она выбегала, — сказал Герман, откидываясь на спинку кресла. — Босиком, с плащом на плечах, и с криком: «Я всё расскажу отцу!»

— Рассказала? — спросил я.

— Нет. Её мать прибежала через час. С вопросами. Я сказал им, что мы не видели её. Что она, наверное, пошла к другому.

— Ты сказал им, что она пошла к другому? — я поднял бровь. — Ты подставил бедную девушку.

— Я спас её репутацию, — ответил Герман, улыбаясь. — И свою заодно.

Я покачал головой. Он был безнадёжен. Но именно поэтому я любил его.

-

Тишина вернулась. Я смотрел на огонь в камине, и мысли мои уходили всё дальше — туда, где ждали Стифы, где ждала смерть, где ждал ответ.

— Рид, — сказал Герман, и его голос стал серьёзным. — Ты знаешь, что это может быть ловушкой?

— Знаю.

— Ты знаешь, что мы можем не вернуться?

— Знаю.

— И ты всё равно идёшь.

— Да.

Он помолчал. Потом медленно встал, подошёл к окну, и посмотрел на серое, утреннее небо.

— Тогда я иду с тобой, — сказал он. — Не потому, что я герой. Потому что ты — мой брат. И я не брошу тебя. Никогда.

Я не ответил. Потому что не мог. Слова застревали где-то в горле. Я просто встал, подошёл к нему, и положил руку на его плечо.

Он не обернулся. Но я знал — он чувствует.

-

Мы вышли на крыльцо. Ветер снова поднялся, холодный, колючий. Листья кружились в воздухе, как мотыльки перед смертью. Я поднял воротник плаща.

— Завтра, — сказал я.

— Завтра, — ответил он.

Я пошёл к экипажу, чувствуя его взгляд на спине. Тёплый, родной. И знал — это не прощание. Это — начало.