Я откинул очередное донесение. Бумага упала на стол, бесшумно, как снег. В кабинете было темно — только свет от настольной лампы, мерцающий, неверный, выхватывал из тьмы мои руки. Пальцы дрожали. Я сжал их в кулак, заставляя замереть.

Три рода. Три рода крылатых уничтожены за одну луну. Полностью. Без свидетелей. Без следов.

Стифы. Те, кто когда-то дал мне жизнь. Те, кто вытащил меня из-под крыльца, когда я был щенком, дрожащим от холода и страха. Те, кто научил меня не бояться темноты.

Теперь они мертвы. Все.

Я смотрел на отчёт, но не видел букв. Видел только лица — размытые, старые, почти забытые. Салитар. Мой спаситель. Я не видел его семнадцать лет. И теперь, возможно, никогда не увижу.

— Ты должен был быть там.

Голос внутри — мой собственный. Холодный, безжалостный. Тот самый, что шептал мне по ночам, когда я не мог уснуть, когда я проклинал себя за то, что выжил, когда они погибли.

— Я знаю.

Я встал. Подошёл к окну. За стеклом — осенний дождь, серый, бесконечный. Капли стекали по стеклу, как слёзы, которые я не мог позволить себе пролить. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, тяжёлое — то самое, что я держал под контролем все эти годы.

Гнев.

Не справедливый гнев, не праведный. Простой, животный, дикий — ярость на то, что мир продолжает существовать, а они — нет. Ярость на себя за то, что я не смог защитить тех, кто был мне дорог.

— Письмо от Германа.

Секретарь — старый квард с седой бородой — положил конверт на край стола. Я не обернулся. Я смотрел на дождь.

— Оставь.

— Ваша светлость…

— Я сказал — оставь.

Дверь закрылась. Я остался один.

Я знал, что должно быть в этом письме. Герман писал о том же, о чём говорили все — о тревоге, о слухах, о том, что в горах появляются странные существа. О том, что мир меняется. О том, что мы должны быть готовы.

Я был готов. Я всегда был готов.

Но к этому — нет.

-

Я взял письмо. Распечатал. Пальцы дрожали — я снова заставил их замереть.

«Ридеон, брат. Ты слышал о Стифах? Я знаю, что ты слышал. Я знаю, что это тебя задело. Не делай глупостей. Не уходи один. Если нужно — мы пойдём вместе. Ты только скажи».

Я усмехнулся. Герман. Всегда — Герман. Единственный, кто знал меня настоящего. Единственный, кто видел меня не Лордом Демонов, а просто — Ридом. Щенком, которого вытащили из-под крыльца и подарили новую жизнь.

Я помнил тот день. Ярко, как будто это было вчера.

Мне было четыре года. Я не знал тогда, что я — волк. Я знал только, что мир — злой, холодный и голодный. Что люди, которые называли себя «нормальными», боялись меня, ненавидели меня, гнали меня, как бездомную собаку.

Они нашли меня в тот вечер. Пьяные мужики из деревни, вооружённые вилами и факелами. Они загнали меня под крыльцо старого дома. Я слышал их голоса — пьяные, громкие, злые.

— «Нелюдь!»— «Проклятый оборотень!»— «Вытащи его — и сожги!»

Я дрожал. Я был маленьким, слабым, испуганным. Я не мог превратиться — я не знал как. Я только сжимался в комок, прижимался к холодной земле и молил, чтобы они ушли.

А потом — голос.

Тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Но в нём было столько силы, что мужики замерли.

— «Я хочу знать, что здесь происходит».

Я поднял голову. Он стоял на пороге — высокий, худой, в длинном плаще. Его крылья были сложены за спиной — чёрные, широкие, как крылья ночной птицы. Он был не человеком. Он был стифом.

Мужики попятились. Один из них — вертлявый староста — залепетал что-то про исчадие Драха, про то, что они просто хотели защитить деревню. Стиф не ответил. Он просто посмотрел на них — и они ушли. Молча, быстро, как будто их сдуло ветром.

Потом он наклонился ко мне. Его голос стал мягче.

— «Давай вылазь. Пора уходить».

Я не знал, кому доверять. Но я знал, что он не хотел мне зла. Я выполз из-под крыльца, весь в грязи, сбитый, дрожащий. Он укрыл меня краем своего плаща.

— «Ладно, — сказал он. — Сначала — в город, к лекарю. Уж больно ты мал для смены ипостаси. А потом — решим, что с тобой делать».

Я не знал, что он имел в виду. Я просто шёл за ним, цепляясь за край его плаща, и чувствовал, что впервые в жизни — я в безопасности.

-

Салитар.

Я закрыл глаза. Чувствовал, как под веками снова встаёт его лицо — молодой, улыбчивый, с тёплыми глазами. Он был мне как отец. Он научил меня всему, что я знал — как быть сильным, как быть свободным, как не бояться своей сущности.

А потом он ушёл.

Я не знал, куда. Я искал его годы, но не нашёл. Я думал, он мёртв. Но теперь… теперь я знал наверняка.

Стифы погибли. Все. И он — с ними.

Я разорвал письмо. Рваными движениями, злыми, беспомощными. Клочки бумаги упали на пол, как снег.

— Ты должен что-то сделать.

Голос внутри — тот же. Холодный, настойчивый.

— Что?

— Поехать. Увидеть. Узнать.

Я знал, что он прав. Я не мог сидеть здесь, в этом кабинете, пока мир рушится. Я должен был поехать в Туманные Земли. Я должен был увидеть, что осталось от Стифов. Я должен был… нет, не отомстить. Найти правду.

Я встал. Подошёл к двери. Открыл.

— Марта? — мой голос был ровным, холодным, привычным.

Из кухни вышла женщина — невысокая, полная, с седыми волосами и добрыми глазами. Она посмотрела на меня с тревогой.

— Что случилось, Рид?

— Я уезжаю. Сегодня. В Туманные Земли.

Она помолчала. Потом медленно кивнула.

— Я знала, что ты уедешь. С тех пор, как пришла весть о Стифах, я знала. — Она подошла, коснулась моей руки. — Но ты не один, слышишь? Ты не один.

Я посмотрел на неё. На её руку, лежащую на моей. На её лицо — доброе, усталое, но любящее. Она была мне как мать. Единственная мать, которую я помнил.

— Я знаю, — сказал я тихо. — Спасибо.

Она кивнула, отпустила мою руку и ушла на кухню, где закипал чайник, где пахло хлебом и уютом. А я остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь.