Я – самый обездоленный из живущих, поскольку зрение покинуло меня, лишен я и речи, и правой руки, а моего отпрыска погубил казначей императора. Однако я могу с уверенностью назвать себя и самым преуспевающим, ибо ведомо мне место, где сокрыты сокровища булгар. Открою тебе, священник, эту тайну, дабы не умереть вместе с ней, погребенной в моем сердце. Ты же передашь это брату моему, но никому другому. А он сам решит, делиться ли этой вестью с кем-либо еще.

На реке Днепр, в месте, где суда перетаскивают по суше в обход больших порогов, чуть ниже третьего порога, если плыть с юга, на правом берегу, между курганом печенегов, украшенным черепами, и небольшим выступом скалы в реке, где растут три куста роз, под водой, в узком рукаве, где обрывается каменистая гряда, под огромными глыбами, под нависающей отмелью, скрывающей дно, – там и лежит булгарское злато. И лишь мне одному известна эта тайна.

Сокровище покоится в четырех небольших ларцах с печатями императора. Каждый из них под силу поднять лишь двоим крепким мужам. А еще там пять кожаных мешков, полных серебра, и мешки эти неподъемные.

Изначально эти сокровища принадлежали булгарам, награбившим их у многих богачей. Затем они перешли к императору, у которого их похитил казначей Феофил Лакенодрака, а после этого они стали моими. И я захоронил их там, где они находятся и по сей день. Сейчас я поведаю тебе, как все произошло.

Когда я прибыл в Миклагард, я поступил в императорскую гвардию – как делали многие выходцы с севера до меня. Там служили шведы, датчане, норвежцы, исландцы, прибывшие издалека. Служба была хороша, платили исправно. Правда, я не успел принять участие в разграблении дворца после кончины императора Иоанна Цимисхия. Тогда удалось многое унести, и участники этого события долго вспоминали о нем. Таков древний обычай: после смерти императора его охране дозволяется разграбить императорский дворец. Мне многое что есть тебе рассказать, священник, но поведаю лишь самое необходимое, ибо длинные речи утомительны.

Долго я служил в охране, принял христианство и женился на женщине. Ее звали Карбонопсина, что переводится как «с угольно-черными бровями». По византийским меркам она происходила из знатного рода, поскольку ее отец был братом жены второго хранителя гардероба трех принцесс. Должно тебе знать, что в Миклагарде наравне с императором Василием, у которого нет детей, правит Константин, его брат, которого также называют императором. Но истинная власть принадлежит Василию. Он управляет землями, подавляет мятежи и ежегодно воюет с булгарами и арабами.

В то время как Константин, его брат, проводит время во дворце, развлекаясь сокровищами в окружении придворных и евнухов, льстящих ему. Когда кто-либо из них говорит Константину, что он столь же хорош, как и его брат, или даже лучше, тот легонько ударяет говорящего по голове черным жезлом с золотым орлом на конце и тут же щедро одаривает его. Он жесток, когда в дурном настроении, но особенно опасен в пьяном виде. Он – отец трех царевен. Их оберегают так, будто они выше всех людей на земле, кроме самих императоров, ибо лишь в их жилах течет императорская кровь. Имена их таковы: Евдокия – горбатая и изуродованная оспой, ее прячут от посторонних глаз; Зоя – одна из самых прекрасных женщин, с юных лет страстно желавшая мужчин. И Феодора – слабоумная и набожная. Все они незамужние, поскольку, по словам императоров, нет на свете человека, достойного стать их супругом. И это уже много лет является источником раздражения для второй из дочерей.

Мы, императорские гвардейцы, по очереди либо сопровождали императора Василия в походах, либо оставались во дворце с его братом. Я мог бы многое вспомнить и поведать, но рассказ мой движется неспешно, поэтому сейчас я расскажу о моем сыне.

Моя жена дала нашему сыну имя Георгий и крестила его под этим именем. Я же был в походе с императором, когда он родился. По возвращении я высек ее за это и назвал сына Хальфдан, ибо это доброе имя. Когда он вырос, его называли обоими именами. С матерью и остальной родней он общался на греческом, языке, распространенном среди женщин и священников, со мной же он говорил на нашем языке, хотя это и давалось ему с трудом. Когда мальчику исполнилось семь лет, моя жена объелась мидий и умерла, а я не стал брать себе другую жену, ибо дурно заключать брак с чужеземкой, а женщины Миклагарда ни к чему не годятся. Выйдя замуж, они становятся глупыми и ленивыми, а родив детей, быстро стареют, толстеют и становятся непослушными. Когда же мужья пытаются их обуздать, эти женщины с воплями бегут к своим священникам и епископам. Они не похожи на наших женщин, разумных, трудолюбивых и становящихся лишь мудрее и краше после рождения детей. Таково было общее мнение северян, служивших телохранителями. Многие из нас меняли жен каждый год, но все равно оставались недовольны.

Сын же был моей отрадой: хорошо сложенный, быстроногий, острый на язык и веселый. Он не боялся ничего и никого, даже меня. Женщины на улице оборачивались, чтобы взглянуть на него, когда он был мал, и не сводили с него глаз, когда он вырос. Это и погубило его, но ничего не поделать. Теперь он мертв, но я постоянно думаю о нем. Теперь я могу думать лишь о нем и о булгарском золоте. Если бы все сложилось иначе, это было бы его золото.

После смерти моей жены сын проводил много времени с ее родней, с хранителем гардероба Симбатием и его супругой. Они были стары и бездетны, ибо Симбатий, как и полагается служителю в женских покоях, был евнухом. И все же он был женат, как и многие другие византийские евнухи. Он и его жена любили Хальфдана, хотя и называли его Георгием. Когда я уходил в походы с императором, они присматривали за ним.

Однажды, вернувшись из похода, я застал старика, рыдающего от радости. Он рассказал, что мой сын подружился с принцессами – особенно с Зоей – и что они уже успели подраться и выяснить, что силы их равны, хотя она на два года старше. Несмотря на драки, Зоя сказала, что ей намного интереснее играть с ним, чем с племянницей митрополита Льва, которая падает не колени и плачет всякий раз, когда ей порвут платье, или с сыном царедворца Никифора, у которого заячья губа. Сама императрица Елена, потрепав мальчика по волосам, назвала его маленьким волчонком и сказала ему, что нельзя таскать ее императорское высочество принцессу Зою за волосы, когда она его обижает. Мальчик внимательно посмотрел на императрицу и спросил: «А когда можно?» При этом та снизошла до того, что громко рассмеялась. И, по словам старика, это был самый счастливый момент в его жизни.

Все это, в сущности, мелочи, но воспоминания – едва ли не единственное, что скрашивает мою жизнь.

С течением времени мир изменился, и многое произошло. Я опущу большую часть событий, иначе мой рассказ затянется надолго.

Приблизительно пять лет спустя, когда я возглавлял отряд телохранителей, Симбатий вновь прибежал ко мне в слезах, но на этот раз печаль была причиной его горя. В тот день он отправился в дальнюю гардеробную, где хранились облачения для коронации, куда редко кто заглядывал, – чтобы проверить отсутствие грызунов. Вместо крыс он застал Хальфдана и Зою, занятых некой игрой, зрелище которой повергло его в трепет. Они расположились на ложе, сооруженном из коронационных нарядов, добытых из сундуков. Пока Симбатий стоял в оцепенении, они схватили свою одежду и поспешно скрылись, оставив платья из пурпурного шелка, привезенные из страны серов, в плачевном состоянии. Симбатий, насколько это было возможно, разгладил измятые ткани и вернул их в сундуки. Если бы об этом стало известно, ему грозила бы верная смерть.

К счастью, императрица в то время была больна и находилась в своих покоях, а придворные были заняты ее здоровьем и за принцессой присматривали не так пристально, как обычно, и она воспользовалась моментом, чтобы соблазнить моего сына. «Нет сомнений, – говорил старик, – что вся вина лежит на ней, ведь кто мог заподозрить тринадцатилетнего мальчика в подобном?» Но ничего нельзя было изменить, и старик считал это величайшим несчастьем в своей жизни.

Я усмехнулся над его рассказом, подумав, что мой сын поступил как настоящий мужчина, постарался утешить старика и сказал, что Хальфдан еще слишком молод, чтобы подарить принцессе Зое наследника, как бы они ни старались, и что повреждения на платьях, вероятно, не столь серьезны. Но Симбатий продолжал горевать и оплакивать свою судьбу. Он утверждал, что наши жизни в опасности: его, его жены, моего сына и моя собственная, ибо, если император Константин узнает о произошедшем, он немедленно прикажет казнить нас всех. И добавил, что Зоя вряд ли испугается разоблачения ее связи с Хальфданом, ведь ей уже пятнадцать лет, и нрав у нее скорее дьявольский, чем девичий. Он был уверен, что вскоре она вновь начнет искать общества Хальфдана, поскольку он был едва ли не единственным, с кем ей дозволялось общаться, не считая женщин и евнухов. Рано или поздно все откроется, и принцесса отделается лишь выговором от епископа, а Хальфдана и нас всех убьют.

Его слова меня встревожили: я вспомнил о тех, кто был изувечен или казнен за оскорбление императорского величества, свидетелем чего я был за годы своей службы телохранителем. Мы позвали моего сына и обругали его за содеянное. Но он заявил, что ни о чем не сожалеет и что это не первый подобный случай, что он не мальчик, которого можно совратить, и что в любви он разбирается не хуже Зои. Я понял, что удержать их будет невозможно, и если это не прекратить, то на всех нас обрушится беда.

Я запер сына в жилище хранителя гардероба и отправился к начальнику императорской стражи. Его звали Захарий Лакенодрака, и он занимал должность главного оруженосца, что считалось очень почетным званием среди византийцев.

Захарий был высоким стариком почтенного вида. Перстни на его руках сверкали красными и зелеными камнями. Он был мудр и красноречив, но в то же время злобен и коварен, как и все знатные люди в Миклагарде. Я почтительно поклонился и сказал, что желаю покинуть службу в страже и прошу позволить мне провести остаток дней на одном из императорских боевых кораблей. Он выслушал мою просьбу и ответил, что ее исполнение будет непростым. Но потом задумался и сказал, что, возможно, сможет все устроить, если я окажу ему небольшую услугу: он хотел бы, чтобы архимандрит Софроний, духовник императора Константина, был жестоко избит. Ибо этот Софроний – его злейший враг, и в последнее время он клеветал на него за спиной у императора. «Я не хочу крови, – сказал он. – Поэтому использовать колющее или режущее оружие против архимандрита нельзя. Только крепкие дубинки, которые причинят ему жестокую боль». Захарий также сказал, что лучше всего избить архимандрита за пределами дворцовых садов, вечером, когда он возвращается от императора домой на своем белом муле. Я ответил, что принял христианство и для меня великий грех – поднять руку на святого человека. Но Захарий отчитал меня, как отец, и объяснил, что я заблуждаюсь. «Ибо этот архимандрит, – сказал он, – еретик и искажает учение о двух сущностях Христа, что и стало причиной нашей вражды. Поэтому наказать его – богоугодное дело. Однако он опасный человек, и будет мудро взять с собой двоих помощников, ибо до того, как стать монахом, Софроний был предводителем разбойничьей шайки в Анатолии и до сих пор может убить человека одним ударом кулака. Только сильные мужи из стражи смогут избить его как следует. Но я уверен, что твоя сила и мудрость помогут тебе справиться с этим делом. Так что бери с собой крепкие палки и надежных людей». Так говорил главный оруженосец Захарий, обманывая меня и ввергая в грех. Господь впоследствии наказал меня за избиение святого, ибо, даже если Софроний был плохим человеком, он все равно оставался священником. Но тогда я этого не понимал.

Я взял с собой двоих верных мне людей: Оспака и Скюлле, дал им вина и денег и сказал, что нам нужно избить человека, который искажает учение о двух сущностях Христа. Их удивило, что для этого нужно трое. Но когда вечером мы напали на архимандрита, их удивление улетучилось.

В момент нападения его мул лягнул меня, а четками из тяжелых свинцовых шаров архимандрит с такой силой ударил Скюлле в висок, что тот рухнул на землю бездыханным. Однако Оспак, сильный малый из Золанда, не уступавший медведю, стащил архимандрита с седла и бросил на землю. Кровь в нас взыграла, и мы отделали Софрония крепче, чем намеревались. Он проклинал нас и звал на помощь, но никто не пришел. В Миклагарде если кто-то слышит крик, то все бегут в другую сторону, чтобы их не обвинили в преступлении.

Вскоре мы услышали топот копыт и поняли, что это хазарские лучники из городской стражи. Мы бросили архимандрита, который мог только ползать, и скрылись. Но Скюлле пришлось оставить там.

На следующий день я отправился к оруженосцу Захарию. Тот был доволен поворотом событий и проявил ко мне уважение. С довольной улыбкой он сказал, что все вышло даже лучше, чем он надеялся. Когда стражники обнаружили Скюлле, он был мертв, а архимандрита заключили в тюрьму по обвинению в уличной драке и убийстве. Была надежда, что его не выпустят, пока не отрежут ему уши, ибо император Константин боялся своего брата, а император Василий всегда сурово наказывал священников, изобличенных в неподобающем поведении, и, кроме того, ему не нравилось, когда убивали его телохранителей. В качестве награды за мои труды моя просьба была немедленно удовлетворена. Захарий сказал, что уже поговорил со своими друзьями, занимающими высокие должности в морском ведомстве, и что вскоре я стану капитаном одного из красных кораблей, лучших во флоте.

Все произошло именно так, как он сказал, ибо даже знатные византийцы иногда держат слово. Меня назначили на хороший корабль, и таким образом мы с сыном избежали опасностей, подстерегавших нас во дворце. Мы отправились на веслах в Апулию, где сразились с воинами пророка Магомета, прибывшими из Сицилии и дальних земель. Мы провели там долгое время, и нам довелось пережить множество приключений, но рассказ о них занял бы слишком много времени.

Сын мой рос статным и крепким. Я определил его стрелком на свой драккар. Море было его страстью, и мы оба пребывали в довольстве. Но стоило нам сойти на твердую землю, как он терял разум от женщин, что типично для молодых мужчин. Это служило причиной наших размолвок. Мы бросали якоря в императорских портах, будь то Бари или Тарентум в Апулии, Мадона или Неаполь, где находились огромные доки и где мы получали выплаты. Там всегда находилось множество дам на любой вкус, ибо куда прибывает викинг с деньгами и добычей, туда стекаются девицы.

Но в этих городах были военачальники, именуемые стратегами. Были и командиры флотилий, в сапогах, отделанных серебром. Были и чиновники, называемые секретисами и логофетами, отвечавшие за жалованье и трофеи. Рядом с ними были их жены, прекрасные женщины с нежными голосами, изящными руками и подведенными глазами. Они обладали колдовским очарованием и не подходили для морских волков, о чем я часто говорил Хальфдану. Но он мои наставления игнорировал. К несчастью для него, женщины им восхищались, а он полагал, что лишь самые исключительные из них достойны того, кто был близок к дочери самого императора.

Византийские женщины горячи и легко изменяют своим супругам, когда их охватывает страсть. Однако их мужья не переносят неверности. И те из них, кто занимает влиятельные должности, приговаривают к смерти любого юношу, вызывающего подозрение, и даже своих жен, чтобы затем вступить в новый брак в надежде на большее счастье.

Я всегда советовал Хальфдану избегать связей с замужними дамами и довольствоваться теми, кто сам блюдет свою честь. Если бы он прислушался, ничего бы не случилось. Он был бы жив, а я не был бы покалечен и не сидел бы здесь, рассказывая тебе о сокровищах булгар, так было бы лучше. Но его убили не из-за женщины, а из-за золота. Однако из-за женщины наши пути разошлись, и все остальное стало неизбежным.

Это случилось, когда Захарий Лакенодрака выплюнул хлеб причастия прямо в лицо своему врагу, архимандриту Софронию, который к тому времени снова завоевал расположение императора. Захарий во всеуслышание заявил перед собравшимся судом, что архимандрит отравил причастие. Архимандрита за это высекли и отправили в отдаленный монастырь; однако Захарий был также лишен своей должности и ушей за оскорбление Христа. Ибо так заведено: если человек принял тело Христово, он должен верить и проглотить его, даже если подозревает, что оно отравлено.

Когда до меня дошла эта новость из Миклагарда, я от души рассмеялся, понимая, что сложно решить, кто из этих двоих больший злодей, и что их общее желание лишить противника ушей наконец-то исполнилось. Но у Захария был сын по имени Феофил, которому исполнилось тридцать лет, и он служил при дворе. После того как его отец лишился ушей и должности, сын бросился в ноги императорам. Он объявил, что грех, совершенный его отцом, поистине ужасен, а наказание настолько мягкое, что он проливает слезы радости всякий раз, когда думает об этом. В общем, он восхвалял великодушие императоров с таким рвением, что вскоре император Василий сделал его казначеем флота. Это означало, что в будущем Феофил будет контролировать распределение всей добычи, захваченной императорскими кораблями, а также отвечать за выплату жалованья морякам.

Мы прибыли с красной флотилией в Мадону, чтобы осмотреть днище и получить заработанное. Там же находился и казначей Феофил со своей женой. Я никогда ее не видел, но мой сын быстро нашел ее, а она – его. Их взгляды впервые встретились в церкви, и хотя он был всего лишь молодым лучником, а она – богатой женщиной, вскоре они начали тайно встречаться и утолять свою страсть. Я ничего не подозревал, пока однажды сын не сказал мне, что устал от моря и мечтает о более высокой должности при дворе казначея. Эта женщина убедила своего мужа, что Хальфдан – сын человека, который когда-то оказал услугу его отцу, преподав урок архимандриту. Таким образом, Хальфдан завоевал расположение не только женщины, но и ее супруга.

Услышав это, я сказал, что его намерения равносильны самоубийству. Я также сказал, что бросать меня одного, без родных, ради накрашенных глаз женщины – это жестоко. Но мой сын был непреклонен и отказывался слушать мои доводы. Эта женщина, говорил он, подобна пламени, она совершенна, и он не может без нее жить. Кроме того, он станет богатым и влиятельным на службе у казначея, и ему больше не придется влачить жалкое существование бедного стрелка. Он также утверждал, что ему не грозит опасность быть пойманным с женой казначея и убитым, потому что, как он напомнил мне, он наполовину византиец и лучше меня разбирается во многих вещах, включая женщин. Услышав эти слова, я пришел в ярость. Я проклял имя его матери, и на этом наша беседа закончилась.

Мне было очень тяжело. Но я надеялся, что со временем эта женщина наскучит ему, или он ей, и мой сын вернется. Я думал: когда моя служба закончится, мы вместе вернемся домой, на север, где сын найдет себе жену и забудет о своей византийской крови. Но время шло, император Василий, величайший военачальник, когда-либо правивший в Миклагарде, начал новую войну против булгар. Эти люди отважны и безжалостны, и они доставляли много хлопот своим соседям, вызывая гнев многих императоров. И вот император Василий поклялся уничтожить их страну, истребить всех до единого, а их конунга повесить в цепях над городскими воротами.

Он вторгся на их земли с огромной армией, а его красные драккары вошли в Понт Эвксинский, чтобы разорять побережье. Однако двенадцать лучших кораблей были выделены для специальной миссии, и мой драккар был среди них. Мы приняли воинов на борт – столько, сколько мог вместить корабль, – и пошли вдоль берега на север, пока не достигли устья величайшей из рек, называемой Дунаем. Командующим нашей флотилией был Бардас, он шел на самом большом из наших кораблей, и я услышал, пока мы плыли вверх по реке, выстроившись по три драккара в ряд, что казначей флота находится вместе с ним. Я обрадовался в надежде снова увидеть сына, если он все еще жив. Однако никто не мог сказать, зачем казначей сопровождает нас в этом походе.

Впереди мы услышали рев боевых горнов и, обогнув излучину реки, увидели огромную крепость. Она стояла, окруженная рвами и частоколами, на холме недалеко от реки. Вокруг простиралась пустынная болотистая местность, и ничто не открывалось взору, кроме камышей и птиц. Все мы были удивлены, что император послал нас в такое глухое место. Мы высадили воинов и лучников на берег, чтобы штурмовать крепость.

Булгары отважно сражались на своих укреплениях, и только на второй день битвы нам удалось одержать победу. Я был ранен стрелой в плечо и вернулся на корабль, где мне вытащили стрелу и перевязали рану. Когда стемнело, я, сидя на палубе, увидел в свете горевшей крепости людей казначея, возвращавшихся с пленными и с трудом передвигавшихся под тяжестью добычи. Корабль Бардаса и казначея стоял в конце нашего порядка, ближе всех к крепости. Перед ним стояли два других корабля, потом мой, а потом все остальные, выстроенные вверх по реке.

Вскоре после наступления темноты мы услышали крики и шум, раздавшиеся с одного из кораблей позади нас; люди с соседних кораблей кричали, спрашивая, что там случилось. Я подумал, что кто-то, возможно, попытался украсть добычу и Бардас преподает им урок. Но вскоре шум стих, и все затихло, кроме воя волков, почуявших запах плоти. Так я и сидел на палубе без сна из-за боли в руке.

А потом человек подплыл к моему кораблю. Я слышал всплески воды, когда он приближался, но ничего не мог разглядеть. Схватив копье, я приказал незнакомцу назваться, опасаясь нападения булгар. Однако, когда я услышал его ответ, мое сердце наполнилось радостью, ибо это был голос моего сына. Я помог ему подняться на борт, он сел, и я, тяжело дыша, сказал: «Как я рад тебя видеть. Я уже потерял надежду встретиться с тобой снова». Он тихо ответил: «Бардас убит на своем корабле, и многие из его команды убиты вместе с ним. Казначей и его отец бежали с золотом, и там больше золота, чем кто-либо когда-либо видел. Мы должны погнаться за ними и отнять его. У тебя на борту есть лучники?»

Я дал ему напиться, чтобы успокоить его, и ответил, что на борту осталось около пятнадцати лучников, а остальные – на берегу. Однако я хотел узнать больше об этом золоте, так как слышал о нем впервые. И он страстно ответил: «Золото принадлежало булгарскому конунгу, который прятал его здесь. Император узнал об этом и послал нас сюда со своим казначеем, которому доверял. Я видел золото, когда его грузили на борт, и помогал опечатывать его императорской печатью. Но казначей ненавидит императора за то, что он сделал с его отцом. Старик здесь, и они вместе спланировали все это. Все люди казначея были подкуплены для участия в заговоре, и, как только стемнело, они убили Бардаса, его помощников и лучников его охраны. Это не составило труда, потому что убитые ничего до этого не подозревали. Но я подумал так: совсем недавно это золото принадлежало императору, и тот, кто покусится на него, совершит преступление. Теперь золото принадлежит казначею. Но если отнять его у него, то кому оно будет принадлежать? Так я рассуждал. И затем, когда никто не видел, я спрыгнул за борт в реку и приплыл к тебе. Они не заметят моего отсутствия, решив, что я погиб в бою. Но теперь ответь мне: кому будет принадлежать золото, если мы отнимем его у них?»

Я размышлял вслух: «Не зря главный по сбору налогов оставил ладью ниже по реке, чтобы легче было раствориться во мраке. Если они уже пустились в бегство, то драгоценный металл достанется тому, кто сможет его захватить и удержать, таков негласный морской закон. Сначала они тихо поплывут по течению, а затем, когда их не будет слышно, возьмутся за весла. На рассвете поднимут парус, и попутный ветер быстро унесет их в открытое море. Важно понять, куда именно они направляются. Нужно тщательно все обдумать, ведь я не хочу действовать, пока не буду уверен в правильности выбранного курса».

Хальфдан промолвил: «Казначей говорил, что мы бежим в Тмутаракань, за Крым, где разделим богатства, а потом укроемся от гнева императора у хазар. Он говорил об этом не только мне, а значит, точно не собирается туда. Однако незадолго до похода я слышал, как он шептался с отцом после получения некоего донесения. Старик сказал, что им на руку, что великий князь Киевский снова заводит детей от наложниц и не оказывает прежнего почтения своей великой княгине, сестре нашего императора, а значит, их дружба ослабла. Поэтому я думаю, они планируют бежать с золотом в Киев».

Я ответил: «Хальфдан, ты смышленый парень, и, думаю, ты прав. Если они направляются в Киев, это нам на руку, ведь они проделают половину пути к нашему дому. А в Киеве мы найдем храбрых воинов, которые помогут нам отобрать у них золото, если мы не сможем справиться в одиночку. Поэтому не стоит начинать погоню сейчас, чтобы не выдать себя в море, иначе они что-то заподозрят и изменят курс. Но перед рассветом, когда даже самые бдительные стражи сомкнут глаза, мы бесшумно снимемся с якоря. Я страдал, Хальфдан, когда ты меня покинул. Но, возможно, все к лучшему, и это дело принесет нам удачу».

Так говорил я, глупец. Ведь ни один бог не любит, когда люди хвастаются удачей до ее наступления.

Я спросил сына о женщине, которая его соблазнила. Он ответил, что казначей устал от нее и отправил в монастырь, потому что она сопротивлялась наказаниям. «К тому же, – добавил он, – я тоже устал от нее, узнав, что она изменяет мне с другими юношами». Мне понравились эти слова, и я пообещал ему женщин получше, когда мы вернемся с золотом на север.

На рассвете мы снялись с якоря и вышли в реку, спрятав весла и уложив гребцов спать. Мы скользили вниз по течению, и никто не спросил, куда мы направляемся. Когда команда и лучники проснулись, я дал им еды повкуснее и выпивки покрепче, чем обычно, а затем объявил, что мы преследуем воров, укравших имперскую добычу. Больше я ничего не сказал. Я не собирался обманывать и угонять императорский корабль, я лишь хотел позаимствовать его на время. Я не считал это несправедливым, ведь император задолжал мне годовое жалованье.

Мы вышли в море, не зная, верна ли наша догадка. Но, достигнув устья Днепра, мы узнали от рыбаков, что красный императорский корабль вошел в реку днем раньше. Мой корабль был меньше, но я не боялся: на борту были лезгинские и хазарские лучники, отличные воины, а у казначея только его люди.

Началась изнурительная гребля с короткими передышками. Когда гребцы начинали жаловаться, я давал им двойную порцию вина и утешал себя тем, что казначею, чье судно тяжелее, еще труднее. На берегах не было ни табунов лошадей, ни печенегов, что было хорошо, ведь печенеги считают реку и все, что по ней движется, своей собственностью. Никто не рисковал причаливать к берегу, чтобы приготовить еду. Печенеги – самые дерзкие и опасные разбойники, даже император платит им дань за дружбу.

На четвертый день мимо нас проплыли три тела. По отметинам на спинах было видно, что это гребцы с корабля казначея, обессилевшие от работы. Это был хороший знак, и я надеялся догнать его у порогов.

На следующий день проплыли еще несколько трупов, но это были не люди казначея. А потом мы нашли его корабль, брошенный на мели. Значит, они захватили речное судно, чтобы плыть быстрее и легче перевезти сокровища волоком у порогов. Ведь килевой боевой корабль трудно тащить по суше.

К вечеру восьмого дня мы услышали шум порогов и достигли волока. Там никого не было, кроме двух гребцов, которых бросили, потому что они обессилели. Мы дали им вина, которое оживило их, и они рассказали, что казначей поставил корабль на катки днем. Но он не нашел лошадей или волов, чтобы тащить корабль, а у него остались только уставшие гребцы, значит, он недалеко.

Мы с Хальфданом обрадовались. Взяв лучников, мы пошли по следам корабля и увидели казначея с людьми между вторым и третьим порогами. Мы отошли от берега и проползли под прикрытием погребального кургана печенегских вождей, украшенного черепами, и стали ждать там, держа луки наготове.

Я увидел казначея и его отца, идущих рядом с кораблем в полном вооружении. Я приказал четырем лучникам взять их на прицел, а остальным убить надсмотрщиков за гребцами. Луки запели, люди попадали, мы выхватили мечи и, выкрикивая клич, атаковали. Гребцы бросили веревки и разбежались. Казначей и его отец не упали, их защитили доспехи.

Оруженосец Захарий удирал быстрее всех, хотя его поцарапали стрелы. Я сосредоточился на казначее. Я увидел его растерянное лицо, бледное над черной бородой, когда наши стрелы и крики настигли его. Он собрал вокруг себя людей, рыча на них страшным голосом, – он боялся потерять столько золота. Жаль, что он не остался стоять до конца. Хальфдан, я и лезгин Апчар первыми настигли их и вступили в бой с людьми казначея. Я видел, как он оскалился, узнав Хальфдана, но мы не могли пробиться к нему. Потом подоспели лучники, и мы оттеснили людей казначея обратно к кораблю.

Когда же наше сопротивление было сломлено, выяснилось, что казначей и его приспешники исчезли. Надвигался вечер, и я колебался в принятии решения. Начальник лучников, беспрекословно выполнявший приказы, получил указание преследовать беглецов вверх по реке, не прекращая погоню до наступления полной темноты. Я напомнил, что император обещал сто серебряных монет за голову казначея и столько же за главу его семьи, и награда будет выплачена тому, кто их доставит. Апчар и его отряд немедленно ринулись вдогонку.

Оставшись с Хальфданом, мы немедленно поднялись на корабль. В каюте, под завалами мешков и бочек, ждало сокровище: четыре небольших сундука и семь кожаных мешков, запечатанных императорской печатью. Вместо радости это огромное богатство вызвало беспокойство: как доставить его домой, не привлекая внимания.

Хальфдан предложил спрятать сокровище до возвращения лучников. Я спросил, где найти достаточно места для такого объема. Он предложил реку. «Ты прав», – ответил я и отправился на поиски подходящего места.

Я нашел место, где, как уже упоминал, река бурлит и пенится. Вместе мы перенесли туда сокровище и тщательно его замаскировали, оставив на корабле лишь два мешка серебра, решив, что это благоразумно.

Апчар и его люди вернулись, принеся головы, но не те, которые я ожидал. Мы вместе поужинали и выпили вина, найденного на корабле. Затем я обратился к Апчару: «Видишь эти два мешка с императорской печатью? Это сокровища, украденные казначеем Феофилом и его отцом у императора. Что там, серебро или золото, мне неведомо, так как печать императора неприкосновенна. Наша задача – немедленно доставить их императору, но приказ был не возвращаться без головы казначея. Поэтому мы с сыном отправимся вверх по реке, на поиски казначея, до самого Киева, и двое добровольцев пойдут с нами. Остальные вернутся на корабль с сокровищем и направятся в Миклагард. Мы найдем обратный путь, когда выполним задание».

Апчар согласился и, оценив вес мешков, поговорил с людьми. Двое хазар вызвались идти с нами. Апчар и его отряд отбыли, а я радовался, что пока все идет по плану. Мне были нужны лучники для поиска лодки на случай столкновения с грабителями или казначеем, если он собрал своих людей. Я думал, он будет бежать дальше. Но я ошибся.

Мы устали, и я первым встал на вахту. Затем я приказал хазару сменить меня, но он, вероятно, заснул, предопределив нашу судьбу. Ночью, когда мы спали на корабле, казначей с отцом и четырьмя сторонниками напали на нас врасплох.

Меня разбудил звук шагов. Я вскочил и выхватил меч, на меня бросились двое, и я вступил в бой. Я увидел, как казначей сбил хазара и замахнулся мечом на Хальфдана. Тот, вероятно, крепко спал, и едва успел обнажить меч.

Я отдал бы все, чтобы оказаться между ними. Двое моих противников пали, но я лишь мельком заметил это. Когда я повернулся к казначею, Хальфдан уже лежал у его ног. Я нанес удар с двух рук, мой последний и лучший: пробив шлем и кольчугу, меч вошел в голову казначея так глубоко, что я увидел его зубы во рту. Но в момент его смерти его меч вошел в мою глазницу. Я упал, понимая, что умираю. Но меня это не беспокоило, ведь Хальфдан мертв и я отомстил за него.

История подходит к концу. Дальше помню, что я лежал связанный, а оруженосец Захарий безумно хохотал. Он говорил о пытках и о золоте. Я плюнул ему в лицо и напомнил о его ушах. У него остался только один человек. Они отрубили мне руку, вскипятили смолу и окунули обрубок, чтобы я не умер быстро. Захарий обещал быструю смерть, если я скажу, где спрятано золото. Я отказался, не боясь боли, так как моя душа была мертва. Я сказал, что золото уже направляется к императору, и он поверил. Больше мы не разговаривали.

Потом я услышал крик, стон, кашель, падение и тишину. Я помню, как лежал в лодке, которую волокли по земле. Меня поили, но я не понимал, что происходит. Потом лодку качало на воде, и мне казалось, что я умер. Человек, который греб, много говорил, и я даже разбирал слова. Это был второй хазар – он пел, свистел и был очень весел. Во время нападения он убежал к моему кораблю, но тот уже уплыл. Тогда он вернулся, подкрался к тем двоим, что мучили меня, и убил их стрелами. Я не знаю, зачем он меня спас, должно быть, он был хорошим человеком, как и большинство хазар.

Двое бедных крестьян приплыли грабить с другого берега, и он отдал им корабль казначея со всем содержимым взамен на их лодку и помощь в перетаскивании меня через пороги. Так и случилось.

Я знаю лишь то, что он мне поведал сам. Он непрестанно хохотал и восхвалял свою фортуну, ведь с тел казначея и его родителя он сорвал немало золотых и серебряных украшений, а их оружие и броня отличались изысканной работой. С других павших он также добыл деньги и драгоценные камни. Вдобавок хазарин забрал великолепное золотое кольцо с пальца моего сына. Теперь он планировал купить в Киеве коней, а также рабынь, после чего надеялся вернуться к своим соплеменникам богачом в доспехах.

Пока он рассказывал, он проявлял ко мне трогательную заботу. У меня было желание броситься за борт и утонуть, но я был слишком немощен для этого. Ему было известно о моем намерении добраться до Киева, и, когда мы прибыли в город, он передал меня неким монахам. Я хотел отблагодарить его серебром, потому что он не тронул мой пояс, но он отказался принять что-либо, сказав, что получил достаточно и к тому же заслужил благосклонность Господа за то, что спас меня и выхаживал.

Я остался у монахов, и они заботились обо мне, покуда я не поправился и снова не стал грезить о золоте. Затем явились люди с севера и начали расспрашивать меня. Они поняли, что я стремлюсь вернуться на родину и имею средства заплатить за дорогу. Так я продвигался вверх по реке: меня передавали с корабля на корабль, пока наконец я не очутился на судне из Готланда, где и повстречал Орма.

Все это время меня терзала мысль, что я никогда и никому не смогу открыть тайну о золоте булгар и месте его сокрытия. Даже если по великой удаче мне удастся добраться до дома и воссоединиться со своей семьей. Однако теперь, благодаря твоей проницательности, священник, я смог рассказать все и могу умереть с облегчением.

Что касается золота, то Орм волен распорядиться им по своему усмотрению. Это огромное богатство, которого хватит на многих, и никто не сможет сказать, сколько оно стоит или сколько крови было пролито из-за него. Оно покоится там, где я сказал, и тому, кто знает, где искать, не составит труда его найти.

Кроме того, там найдутся знаки, безошибочно указывающие на нужное место, – это кости, обглоданные воронами дочиста, казначея Феофила и оруженосца Захария, да будут их души вечно скитаться и не найдут покоя до скончания веков, и моего сына Хальфдана, над чьей душой да смилуется Господь.