На рассвете следующего дня из каждого пограничного округа – Веренда, Геинге и Финнведена – было выбрано по двенадцать представителей. Эти люди собрались в месте, традиционно отведенном для подобных встреч, и расселись полукругом, обратив взоры к камню. Остальная часть населения, выстроившись за ними, скандировала имена избранных, тех, кто должен был внимательно слушать слова мудрейших. В центре полукруга расположились двенадцать представителей Веренда, и их вождь, Угги Косноязыкий, сын Уара, первым поднялся, чтобы обратиться к собравшимся. Он отличался преклонным возрастом, и в Веренде его единогласно признавали мудрейшим из мужей. Хотя речь давалась ему с трудом, а слова звучали невнятно, все считали это признаком глубокомыслия. Ходили слухи, что еще в юности он выделялся своей мудростью, проводя все три дня Тинга в молчаливом созерцании, лишь изредка кивая в знак согласия. Угги приблизился к камню, повернулся лицом к народу и произнес:

– Здесь собрались мудрые люди – самые мудрые из Веренда, Геинге и Финнведена, согласно древнему обычаю предков. И это добрый знак. Я приветствую всех и призываю к принятию мирных решений. Чем разумнее будет ваш суд, тем лучше для всех нас. Мы собрались для разговора о мире, но мысли людей часто расходятся. Я как старый и опытный человек убежден, что мир – это благо. Он лучше раздора, пожаров и кровопролития. Мир между нами длится уже три года, и это не принесло вреда; и не принесет, если мир продолжится. Те, у кого есть жалобы, будут услышаны: их обиды будут рассмотрены. Те, кто жаждут убивать друг друга, могут сделать это здесь, у камня, ибо таков закон и древний обычай Тинга. Но мир – превыше всего.

Когда Угги закончил говорить, жители Веренда остались довольны речью своего вождя и горды его мудростью. Затем поднялся вождь Геинге, Сони Зоркий, настолько старый, что двое человек бросились к нему, чтобы помочь встать. Однако он сердито оттолкнул их, проворно заковылял к камню и оказался рядом с Угги. Это был высокий и сухопарый старик, согбенный годами, с длинным носом и редкой бородой. Несмотря на солнечный день позднего лета, Сони был одет в кожаный плащ до колен и толстую шапку из лисьего меха. Он славился своей мудростью и пользовался большим уважением с тех пор, как кто-либо мог себя помнить. Прозорливость Сони была легендарной: он находил спрятанные сокровища, предвидел будущее и мог предсказать неудачу. Кроме того, он был женат семь раз, имел двадцать три сына и одиннадцать дочерей. Говорили, что он не успокоится, пока у него не родится двойная дюжина сыновей, за что его восхваляли и боготворили в Геинге. Сони также призвал собрание к миру и искусно говорил о благородных намерениях народа Геинге, доказывая это тем, что за последние четыре года они не совершили ни одного набега на Веренд или Финнведен.

– Невежественные чужаки, – продолжал он, – могут ошибочно принять наше спокойствие за слабость и безделье. Но они глубоко заблуждаются, ибо мы не менее наших предков готовы сражаться копьем и мечом с теми, кто желает нам зла. Ошибаются и те, кто полагает, что мы предлагаем мир из-за благоприятного года: богатого урожая, пышных пастбищ и отсутствия болезней у скота. Воины Геинге одинаково отважны и горды как в сытости, так и в голоде. Истинная причина, – пояснил он, – заключается в том, что в Геинге правят мудрые и опытные люди, к советам которых все прислушиваются. Пока есть такие люди, к чьему мнению прислушиваются, – заключил он, – мы будем процветать. Но с годами число мудрецов уменьшается, и, по моему мнению, осталось всего двое, на чье суждение можно положиться: это Угги и я. Поэтому важно, чтобы вы, молодые представители, внимательно слушали наши слова и набирались мудрости, которой вам пока недостает. Ибо молодому человеку полезно слушать старика и осознавать, как мало он еще понимает.

К ним у камня присоединился третий – вождь Финнведена, Олаф Летняя Пташка. Он уже пользовался большой славой и почетом, несмотря на молодость. Олаф Летняя Пташка был прекрасно сложен, смугл и обладал гордым и пронзительным взглядом. Он побывал на Востоке, служил и у князя в Киеве, и у императора Миклагарда, и вернулся домой с богатой добычей. Прозвище Летняя Пташка он получил за свои роскошные и яркие наряды. Сам он был очень доволен этим прозвищем. Все жители Финнведена, как избранные, так и остальные, восторженно загудели, когда он взошел на холм, словно настоящий предводитель. А когда Олаф Летняя Пташка занял место рядом с двумя вождями, разница между ним и остальными стала очевидной: он был одет в зеленый плащ, вышитый золотой нитью, и сияющий шлем, покрытый серебром. Призвав собрание к миру, как и остальные, он сказал, что его доверие к мудрости стариков, возможно, преувеличено. Он считает, что мудрость можно найти и в головах молодых, и многие даже думают, что она чаще всего обитает именно там. Он согласен с Угги и Сони в том, что мир – это хорошо. Но все должны помнить, что сейчас сохранять мир становится все труднее.

– Главная причина, – сказал он, – кроется в той смуте, которую повсюду распространяют злые и коварные люди – христиане. Поверьте, – продолжал Олаф Летняя Пташка, – когда я говорю о христианах, я знаю, о чем говорю. Всем вам известно, что я пять лет провел в Миклагарде и служил там двум императорам – Василию и Константину. Там я видел, как ведут себя христиане в гневе, как они вымещают злобу друг на друге. Они отрывают уши и носы острыми клещами за малейшие провинности, а иногда оскопляют друг друга в отместку. Их девушки, особенно красивые, заточены в каменные дома – им запрещено общаться с людьми. А если женщина не подчинится, ее замуровывают в стену, где она и умирает. Иногда христиане недовольны императором или его указами, тогда они похищают его и его сыновей, выжигают им глаза раскаленным железом и отпускают слепыми. И все это они делают во славу христианства, ибо считают, что искалечить человека – меньшее преступление, чем убить его, из чего вы сами можете сделать вывод, что это за люди. Если они так поступают друг с другом, то что они сделают с нами, нехристианами, если станут достаточно сильными, чтобы напасть на нас? Поэтому мы должны остерегаться этой напасти, которая крепнет с каждым днем и может однажды нас задушить. Разве вы не видели, как только вчера ночью христианский священник пробрался к камню и совершил убийство на глазах у женщин из Веренда? Его привезли с собой люди из Геинге – возможно, именно для того, чтобы он совершил это злодеяние. Но, конечно, это дело им предстоит решать с жителями Веренда, и оно не касается финнведенцев, но было бы хорошо, чтобы Тинг постановил, что каждый священник, появляющийся в Геинге, Веренде или Финнведене, должен быть убит, а не оставлен рабом. Ибо только тогда он не сможет заниматься своим колдовством. Иначе может случиться беда и возникнут раздоры.

Так говорил Олаф Летняя Пташка, и многие задумчиво кивали, слушая его слова. Он и два других вождя уселись на предводительские камни на травянистом склоне у камня Краки, и Тинг начался. По обычаю, в первую очередь рассматривались те распри, события или споры, которые произошли непосредственно на месте Тинга, поэтому сначала обсуждали инцидент с магистром. Угги потребовал выкуп за смерть Стюркара и хотел знать, кому принадлежит священник и зачем его привезли на Тинг. Орм, один из двенадцати избранных от Геинге, поднялся и ответил, что можно считать, что священник принадлежит ему, хотя он не раб, а свободный человек.

– Долго придется искать, – добавил он, – более мирного человека. У него нет склонности к насилию; все, что он умеет, – это читать рукописи, петь и завоевывать любовь женщин. А приехал он сюда с поручением, которое после случившегося ему не суждено выполнить.

Затем Орм рассказал о магистре и его миссии – о том, как он был послан из Хедебю, чтобы обменяться на священника, который был рабом у финнведенцев, но которого те убили.

– Об этом, – сказал он, – мы поговорим позже. Но пусть свидетель расскажет, как был убит Стюркар. Что касается меня, я не думаю, что священник способен убить взрослого мужчину.

Сони Зоркий согласился с тем, что свидетели должны быть выслушаны.

– Какое бы решение ни принял Тинг, – добавил он, – оно не должно привести к битве между людьми из Геинге и людьми из Финнведена. Ты, Угги, должен сам разобраться в этом деле. Этот человек – чужеземец и к тому же христианин, так что он мало потеряет от твоего решения. Но ты не можешь требовать выкуп от людей из Геинге, ибо это деяние совершил не наш земляк.

Свидетельские показания были собраны: многие подтвердили, что видели, как Стюркар упал с возвышения, однако никто не мог утверждать, что ему был нанесен удар спереди. Даже Токи, сын Серой Чайки, который находился поблизости, среди женщин, и первым прибыл на место происшествия, не имел информации о подобном. Он заявил, что крест, который священник держал в руках, был сделан из слишком хрупкого материала, чтобы быть орудием убийства или испугать такого опытного человека, как Стюркар.

– Я думаю, – заключил Токи, – старик просто потерял равновесие и сломал шею. Но женщины, вероятно, знают больше, поскольку они были свидетелями всего произошедшего, нужно только добиться от них правдивых показаний.

Угги долго обдумывал услышанное. В итоге он решил, что необходимо выслушать женщин.

– Согласно древнему обычаю, – произнес он, – женщины имеют право давать показания. Мы стараемся избегать этого, поскольку мужчина, стремящийся к истине, подобен тому, кто ищет кукушку в глухом лесу, а женщина в поисках правды подобна мужчине, который ищет эхо от голоса кукушки в том же лесу. Но в данном случае только женщины ясно видели, что произошло. А убийство священника на священной земле – это серьезное дело, требующее тщательного рассмотрения. Пусть женщины дадут показания.

Свидетельницы не заставили себя долго ждать. Молодые женщины, танцевавшие вокруг камня, и пожилые, помогавшие в проведении обряда, появились в самых красивых нарядах и украшениях: браслетах, ожерельях, кольцах и разноцветных платках. Поначалу они смущались, стоя между законоговорителями и полукругом избранных мужчин. Рядом с ними стоял и магистр, пребывавший в подавленном состоянии: его руки были связаны, а на шее висела веревка, которую держали старые женщины, как они держали козлов у камня накануне вечером. Громкий смех прокатился по собранию, когда все это увидели. Угги опустил голову, почесал за ухом и тревожно посмотрел на женщин. Затем он приказал им рассказать правду о смерти Стюркара: убил ли его пленник.

– Было бы хорошо, – добавил он, – если бы два или три свидетеля не говорили одновременно.

Сначала женщины как будто боялись своих собственных голосов, перешептываясь друг с другом, и было сложно заставить их говорить громче. Но вскоре их успокоили, и они начали говорить четко. По их словам, пленник подошел к камню и закричал. Затем он ударил Стюркара крестом по голове, отчего тот тоже закричал, после чего магистр ткнул Стюркара крестом в живот, и тот упал с камня. Все свидетели подтвердили это, но некоторые говорили, что поп ударил один раз, а другие – дважды, и вскоре женщины начали спорить друг с другом. Услышав эти показания, магистр побледнел от ужаса и, изумленно воздев связанные руки к небу, закричал: «Нет! Нет!» – но никто не стал его слушать, а старые женщины потянули за веревку, чтобы он замолчал.

Угги заметил, что показания довольно подробные, хотя, когда так много женщин говорят одно и то же, это вызывает сомнения.

– Неважно, сколько раз ударил убийца. Перед нами, – сказал он, – явное убийство, совершенное священником на священной земле. Это преступление, – продолжал Угги, – издревле считается самым отвратительным и случается так редко, что многие всю жизнь присутствуют на Тинге, но им ни разу не приходилось выносить решение по такому ужасному делу. Наказание, назначенное за такое преступление, известно, я думаю, лишь двоим: Сони и мне. Ну, может быть, еще Олаф, который считает себя самым мудрым, тоже знает о нем.

Было заметно, что Олаф Летняя Пташка остался недоволен этими словами. Тем не менее он смело заявил, что виновного следует повесить за ноги на самую нижнюю ветку дерева так, чтобы его голова оказалась в муравейнике. О таком наказании он слышал от стариков. Угги и Сони были довольны, услышав его слова.

– Нельзя было ожидать, что ты дашь верный ответ, – заметил Угги, – ибо ты еще слишком молод. Чтобы стать мудрым, нужно прожить дольше, чем ты думаешь. Подходящее наказание за подобное преступление следующее: виновный должен быть подвешен на Игг, как в древние времена называли нашего праотца Одина. А теперь пусть Сони расскажет, как именно это должно быть сделано.

– Нужно найти двадцать копий, – сказал Сони, – с неповрежденными древками, и на каждое копье, прямо под наконечником, нужно прикрепить кусочки креста. Затем копья нужно воткнуть в землю наполовину, рядом друг с другом, наконечниками вверх. На них и сбрасывают убийцу, и он должен там оставаться, пока его кости не упадут на землю.

– Таков закон, – произнес Угги. – Ты только забыл упомянуть, что на копья его нужно сбросить спиной, чтобы лицом он был обращен к небу.

По собранию пронесся довольный шепот, когда все узнали о столь древней и редкой пытке, которую никто никогда не видел. Магистр к тому времени успокоился и стоял с закрытыми глазами, что-то бормоча. Женщины же отреагировали гораздо более бурно: они закричали, что это слишком жестокое наказание, и они не хотели, чтобы так получилось, когда давали показания. А две из участниц обряда, состоявшие в родстве с Угги, протиснулись к нему сквозь толпу, назвали его старым дураком и спросили, почему он не рассказал о таком наказании до того, как они выступили в качестве свидетелей. Женщины заявили, что дали показания, которые он слышал, чтобы спасти жизнь попу, который им понравился и который гораздо могущественнее Стюркара. Они лишь боялись, что его оправдают, отпустят на свободу и он вернется в Геинге. Самой яростной была старая женщина, приходившаяся Стюркару племянницей, – ей удалось утихомирить остальных, и над толпой звучал только ее голос. Она была большой и грузной и тряслась от ярости, когда предстала перед Угги, заявив, что в Веренде ни одно решение не принимается без участия женщин, а мнение стариков вообще никого не интересует.

– Я нянчила этого Стюркара, этого тролля, много лет! – вопила она. – И жила этим. Что мне делать теперь, когда он умер? Ты меня слышишь, дурачок горбатый? Другой жрец, молодой, красивый, мудрый и сговорчивый, пришел и убил его, и никто не станет отрицать, что это давно нужно было сделать. Бросить этого юношу на копья? А я говорю, что он будет поручен мне, чтобы заменить того жреца, которого я потеряла. Он – хороший жрец, и когда танцы вокруг камня были окончены, он исполнил еще кое-какие обряды, к нашему всеобщему удовлетворению. Через девять месяцев весь Веренд сможет убедиться в силе и могуществе его колдовских чар. Многие нуждаются в услугах такого жреца, и все, кто к нему приходит, будут приносить дары – так я восполню свою потерю, кем бы он мне ни приходился, мужем или рабом. Чего вы добьетесь, бросив его на копья? Лучше вам самим сесть на них! Годы и познание законов лишили вас рассудка. Он – мой, и это будет платой за убийство, которое он совершил, ты слышишь?

Женщина потрясла кулаком перед носом Угги и едва не плюнула ему в лицо.

– Она права! Она права! Катла права! – кричали женщины. – Отдайте его нам вместо Стюркара! Нам нужен жрец!

Угги замахал руками и попытался перекричать их. Олаф Летняя Пташка чуть не упал с камня со смеху, видя замешательство мудреца. Сони Зоркий поднялся со своего места и заговорил голосом, который заставил всех замолчать.

– Мир был объявлен на этом собрании. Терпение к женщинам – признак мудрого человека. Было бы плохо, если бы мы нарушили мир, и особенно плохо это было бы для вас, женщины. Ибо мы можем приказать высечь вас на этом собрании березовыми или ореховыми прутьями, что стало бы большим позором для вас и ваших мужей. В таком случае все мужчины смеялись бы над вами всю жизнь, и я полагаю, вы этого не хотите. Поэтому прекратите ваши визги и брань. Но один вопрос я задам вам, прежде чем вы покинете это место: ударил ли поп Стюркара?

Женщины утихли. Они ответили хором, что тот даже не прикасался к Стюркару, а лишь что-то прокричал и поднял свой крест, отчего старик упал и умер. Это, заявили они, истинная правда, которую они могли бы сказать сразу, если бы знали, к чему это приведет. Женщинам во главе с Катлой было приказано удалиться, в то время как Угги и его двенадцать земляков обсуждали подходящее решение. Некоторые считали, что попа следует убить, поскольку нет сомнений в том, что он навел порчу на Стюркара и лишил его жизни колдовством. Остальные возражали, полагая, что человека, способного сглазить и убить Стюркара, разумнее сохранить, ибо он наверняка сможет оказывать влияние на женщин. Кроме того, были приняты во внимание слова старухи, так как она была права в том, что с геингцев нельзя требовать возмещения ущерба за потерю ее мужчины.

В итоге Угги вынес решение: Катла должна удерживать попа в неволе до следующего Тинга. Сони и все остальные согласились, что это справедливо.

– Я бы лучше не смог придумать, – признался Орм отцу Вилибальду позже. – С ней ему будет спокойно.

– Магистр и так желал стать рабом у смоландцев, несмотря на свою слабость, – ответил отец Вилибальд. – Возможно, божественное провидение направило его той ночью, чтобы изобличить языческого жреца и его мерзкие планы. Может, теперь он совершит благое дело.

– Возможно, – ответил Орм. – Но главное, что мы от него избавились. Воин-викинг имеет право на связь с женщинами, даже чужими. Но когда служитель Христа одним взглядом лишает женщин стыда, это недопустимо.

– У него будет шанс искупить вину в руках Катлы, – сказал отец Вилибальд. – Я бы предпочел клетку со львами и Даниилом, историю которого ты знаешь. Но такова воля Божья.

– Надеюсь, – сказал Орм, – она и дальше будет совпадать с нашими желаниями.

Тинг длился четыре дня, и было решено много вопросов. Все восхваляли мудрость Угги и Сони, кроме тех, кого решения не устраивали. Олаф Летняя Пташка, несмотря на молодость, проявил себя как опытный и проницательный муж, так что Угги признал: со временем он станет очень мудрым. Когда возникали трудности и стороны не могли договориться, призывался третий законоговоритель, как того требовал древний обычай. Дважды Олаф Летняя Пташка выносил решение в спорах между верендцами и геингцами, заслужив всеобщее уважение. Пока все шло хорошо, но порой некоторые участники Тинга выражали нетерпение: интересных поединков не предвиделось.

Один поединок все же был объявлен на второй день Тинга, из-за спора о краже лошадей между геингцами и финнведенцами. Свидетелей не было, а обе стороны были упрямы и хорошо знали закон. Но когда противники сошлись, они оказались столь неопытными, что сразу же поразили друг друга мечами и упали замертво, подобно расколотому надвое полену, что никому не доставило удовольствия. На лицах читалось разочарование: Тинг начинал казаться скучным.

На третий день все оживились, так как на рассмотрение вынесли сложное дело с непредсказуемым исходом: два знатных верендца, Аскман и Глум, заявили о двойной краже женщин. У них похитили дочерей, прекрасных девушек в расцвете сил, охотники на выдр из Геинге, из дикой восточной части страны, у брода Великого Быка. Имена воров были известны: Агни из Слевена, сын Кольбьерна, погибшего в огне, и Слатти, известный как Слатти Лиса, племянник Гудмунда с Совиной Горы, одного из двенадцати представителей Геинге. Кража произошла год назад, и девушки все еще находились у похитителей. Аскман и Глум требовали тройной выкуп за каждую девушку, считая это справедливой платой за оскорбление, нанесенное Гудне Вдове, сестре Глума, которая была с девушками в момент похищения и была так напугана, что долго не могла прийти в себя.

Добрую вдову, как пояснили они, привезли на Тинг. Она всем известна своей честностью, и после того, как все убедятся, что к ней вернулся рассудок, ее нужно выслушать как лучшего свидетеля. Гудне Вдова выступила вперед, выглядя властно и внушительно, но не отталкивающе. Она ясно и искренне рассказала, как все произошло: они с девушками отправились в ту глушь собирать редкие целебные травы. Они зашли дальше, чем планировали, и внезапно разразилась ужасная буря с громом, градом и ливнем. Испуганные и промокшие, они заблудились и нашли пещеру, где и укрылись. Там они замерзли, проголодались и устали. В пещере уже находились двое мужчин, охотников, которые жили там, когда ставили ловушки на выдр. Но они не вызвали опасений – радушно приняли девушек и вдову, освободили место у огня, дали еды и горячего пива. Они оставались там, пока буря не утихла ночью. Вдова переживала за девушек, потому что мужчины были в веселом расположении духа и говорили, что им давно не доводилось видеть женщин. Охотники щедро угощали их пивом из бочонка, который хранили в пещере, и девушки быстро захмелели. Вдова попросила объяснить им дорогу домой, и они сделали это, но слишком близко сидели к девушкам и проверяли, высохла ли на них одежда. Затем Слатти Лиса взял две палочки и предложил девушкам тянуть жребий, чтобы решить, с кем они будут спать. Вдова возмутилась и заявила, что девушки уйдут домой, несмотря на темноту. Сама же она из-за болей в спине останется в пещере.

– Я сказала это, – добавила она, – думая, что мужчины оставят девушек в покое, если я останусь с ними. Я была готова на это ради девушек, так как все, что они сделают со мной, будет не так страшно, как то, что они сделают с ними. Но вместо этого мужчины разозлились, оскорбили меня и вышвырнули из пещеры, сказав, что, если я не уйду, они будут преследовать меня стрелами. Целую ночь я блуждала по лесу, боясь диких зверей и призраков. Когда я добралась до дома, я рассказала все, и люди отправились к пещере, но она была пуста: мужчин, девушек и шкур выдр не было. После этого я долго болела.

Гудне Вдова закончила свой рассказ в слезах. Затем поднялся Гудмунд с Совиной Горы и заявил, что будет представлять дело от имени молодых людей. Он лучше подбирает слова и слышал другое изложение событий: от Агни из Слевена и Слатти, а затем от молодой женщины. Что касается речи Гудне Вдовы, то многое в ней правда, но многое и ложь. Слатти и Агни говорят, что пережидали в пещере бурю, когда услышали стоны. Слатти выглянул и увидел трех женщин под дождем, накрывших головы юбками. Сначала он испугался, думая, что это тролли, а женщины подумали то же самое, увидев мужскую голову из скалы. Все закричали от ужаса, но, поняв, что это простые смертные, он успокоил женщин. Они зашли в пещеру и сели у огня. Девушки были утомлены и плакали, но вдова была спокойна и не спускала глаз с мужчин, суша одежду. Вдова потребовала растереть ей спину и согреть шкурками выдр. Затем, выпив горячее пиво, она сняла почти всю одежду, объяснив это желанием почувствовать жар. Агни и Слатти знали, о чем думала вдова. И когда она предложила девушкам пойти спать в угол, а сама сказала, что останется присматривать, мужчины обменялись понимающими взглядами.

И Агни, и Слатти заверяли, что охотно бы помогли вдове, если бы она пришла одна. Однако им казалось предосудительным делить вдову, когда присутствовали две красивые девушки, желающие развлечений не меньше ее. Поступив иначе, они стали бы посмешищем для любого, кому рассказали бы об этом. Поэтому охотники уселись рядом с девушками, дружелюбно заговорили с ними и помогли согреть ноги у костра. К тому времени девушки развеселились, согревшись едой и питьем. Тем не менее они были застенчивы и почти не разговаривали, что вызвало уважение охотников, убедившихся в их скромности и воспитании. Девушки так приглянулись мужчинам, что те решили тянуть жребий, чтобы избежать споров. Но вдова, все более беспокоясь из-за отсутствия внимания, вскочила и завизжала, требуя, чтобы девушки немедленно шли домой, иначе случится нечто ужасное. Она утверждала, что они молоды и могут дойти за ночь, а ей придется просить приюта до утра из-за усталости и болей в спине. Это предложение изумило охотников, и они спросили, не собирается ли вдова убить девушек в лесу, где скрывается нечисть. Подобной жестокости они никогда не видели и решили защитить девушек от безумных прихотей вдовы. Охотники решили выгнать ее из пещеры, опасаясь за свою безопасность во время сна.

Итак, мужчины велели вдове уйти. Она была сильна, как бык, и вряд ли пострадала бы в лесу, ибо даже звери бежали бы от нее. Охотники схватили женщину, вытащили наружу и выбросили ее одежду из пещеры. На следующее утро они решили уйти, и девушки согласились сопровождать их, помогая нести силки и шкуры.

На Тинге свидетели подтвердили эти слова, услышанные от девушек.

– Эти молодые женщины вышли замуж за Агни и Слатти и довольны своими мужьями, у них уже есть дети. Я не думаю, что это можно назвать похищением. Парни дважды спасли девушкам жизнь: сначала приютив в пещере, а затем защитив от вдовы. Поэтому они охотно заплатят обычный выкуп, – заключил Гудмунд.

Его слова были одобрены людьми из Геинге, но жители Веренда остались непреклонны. Аскман и Глум утверждали, что похищение вдовы обошлось бы дешевле, чем похищение девственниц. Защита Гудмунда неубедительна, а вдова Гудне заслуживает компенсации за унижения, причиненные охотниками. Они не признают ее безумие, а готовы принять столько, сколько будет предложено за дочерей, но не собираются торговаться.

Были выслушаны свидетели с обеих сторон: те, кто слышал рассказ девушек, и те, к кому обращалась Гудне Вдова. Угги и Сони согласились, что дело сложное. В ожидании захватывающего поединка между четырьмя противниками собрание замерло в любопытстве. Угги предложил Сони разрешить дело как более мудрому и близкому другу. Но не убедив свою половину, призвали третьего судью – Олафа Летнюю Пташку.

Он заявил, что эта честь не принесет ему радости, ибо исход дела повлечет за собой ненависть и оскорбления. Сначала Олаф Летняя Пташка предложил компромисс – двойной выкуп вместо тройного. Но ни Геинге, ни Веренда не согласились. Гудмунд сказал, что Слатти беден из-за низкой цены на шкуры бобров и выдр, а Агни из Слевена потерял наследство после пожара. Максимум, что они могут предложить, – обычный свадебный выкуп при поддержке друзей и родичей. Жители Веренда считали претензии Аскмана и Глума разумными, ибо они издавна чтили своих женщин и не позволят безнаказанно увозить девушек в лес. Некоторые предлагали решить дело в поединке, полагая, что Аскман и Глум одержат победу, несмотря на возраст. Споры продолжались долго, но Сони и Угги не поддержали идею поединка.

– Никто не может обвинить женщин в этом деле. Было бы плохо лишать девушек либо мужей, либо отцов, – сказал Угги.

– Чтобы прийти к единогласному решению, необходимо выяснить, было ли совершено похищение, – заметил Олаф Летняя Пташка.

Угги ответил, что не сомневается в похищении. Слова о добровольном уходе девушек не оправдывают произошедшее, ибо они провели ночь с мужчинами, а каждый знает, что девушка готова быть с тем, с кем разделила ложе, особенно если он был первым.

Сони долго колебался, прежде чем вынести решение:

– Законоговоритель должен говорить правду, даже если она противоречит воле земляков. Было совершено похищение, ибо, выгнав вдову, охотники силой лишили девушек ее защиты.

Многие жители Геинге возмутились, но признали мудрость Сони.

– Хотя бы в этом мы согласны, – сказал Олаф Летняя Пташка. – Я тоже считаю, что было похищение. Нужно выплатить большую плату, а не просто свадебный выкуп. Но мы далеки от завершения дела, если мужья не хотят платить двойной выкуп, а отцы не хотят его принять. Верендцы имеют право отстаивать свои требования.

Орм, до этого молчавший, спросил, какова цена свадебного выкупа в быках или шкурах и как желают верендцы получить плату.

Угги ответил:

– Верендцы издавна выплачивают свадебный выкуп шкурами – тридцать шесть шкур куницы за молодую, сильную и здоровую дочь хорошего крестьянина. Это должны быть добротные зимние шкуры без прорех. Можно заплатить тридцать шкур бобра, при этом невесте не полагается приданого, кроме одежды, льняной рубашки на первую ночь, гребня, трех иголок и ножниц. Тройной выкуп – восемнадцать дюжин шкур куниц или пятнадцать дюжин шкур бобров. Подсчитать, сколько это стоит серебром, мне не под силу.

Более опытные в подсчетах земляки Угги, в том числе Токи, сын Серой Чайки, помогли ему. Они объявили, что тройной свадебный выкуп составляет семь марок серебра с четвертью. Гудмунд с Совиной Горы разразился смехом, услышав эту сумму.

– Ни за что! – взревел он. – Этого я не допущу. Вы меня за безумца держите? Пускай сражаются – любой исход поединка будет выгоднее.

Из толпы раздались возгласы поддержки: «Пусть дерутся!» Орм снова поднялся и объявил, что нашел решение, которое удовлетворит всех, ведь он присоединяется к противникам поединка.

– Гудмунд прав, – произнес он, – когда утверждает, что семь марок с четвертью – деньги немалые. Не многие из вас держали в руках такое богатство. Разве что те, кто ходил в походы с викингами к франкам, или присутствовал при разделе добычи у моего господина Альманзора, или получал деньги от короля Этельреда в Англии, или служил у императора Миклагарда. Но если мы возьмем треть от этой суммы, получится две марки и треть. Добавим к этому еще одну двенадцатую марки, а если треть разделить надвое, то выйдет одна марка и седьмая часть. Плюс одна двадцать четвертая марки. Нам известно, что Агни и Слатти готовы заплатить стандартный свадебный выкуп. Значит, не хватает двух шестых от всей суммы. Мне кажется, родственникам и соседям этих молодых ничего не стоит добавить недостающее. Я знаю Гудмунда с Совиной Горы и сомневаюсь, что он менее щедр, чем остальные. Одна марка и одна седьмая, да еще одна двадцать четвертая не разорят его, пусть даже он не самый богатый помощник. Уверен, что и среди остальных найдутся желающие помочь Слатти, то же самое сделают и родственники Агни. Если они заплатят, то у нас будет четыре шестых от суммы, останется лишь найти треть. Полагаю, среди двенадцати избранных найдутся те, кто готов заплатить, чтобы сохранить добрые отношения с соседями и свое доброе имя. Хотел бы я быть богаче, но как есть, свою долю я внесу. Если еще трое-четверо последуют моему примеру, недостающая треть будет собрана и дело уладится ко всеобщему удовольствию.

Орм закончил говорить и сел, а представители всех областей переглянулись и одобрительно зашептались. Сони Зоркий высказался первым:

– Радостно осознавать, что мудрость останется в приграничных землях и после моей смерти и смерти Угги. Орм из Гренинга, несмотря на молодость, ты сказал мудрые слова. Я не просто одобряю твое предложение, я сам заплачу недостающую часть трети от общей суммы. Кого-то это удивит, ведь всем известно, сколько у меня детей и как я им помогаю, но в многодетности есть и преимущество: даже если я внесу четверть этой трети, я себе это позволю, ведь соберу необходимую сумму со своих шестнадцати взрослых сыновей, которые промышляют в лесу. Пусть каждый из них отдаст по две шкуры, и я заплачу свою долю, да еще и останется на собственные нужды. Я готов помочь Агни из Слевена, потому что его мать была двоюродной сестрой моей четвертой жены. Но не молчите, и пусть каждый, кто хочет ко мне присоединиться, скажет об этом открыто и прославится на этом собрании.

Токи, сын Серой Чайки, поднялся и объявил, что не привык скупиться, когда другие проявляют щедрость.

– Говорю это, – добавил он, – хотя я всего лишь торговец шкурами. И меня, увы, часто обдирают – у меня не много добра, но мне большего и не нужно. Некоторые из вас знают это, ведь я платил хорошие деньги за плохие шкуры, но мне хватит, чтобы присоединиться к Орму и Сони, сколько бы они ни дали.

Угги Косноязыкий начал заикаться и запинаться, как это обычно с ним бывало, когда он волновался. Наконец он выдавил из себя, что это решение прославит жителей Геинге и Веренда, и он даст столько же, сколько и предыдущие ораторы. Два жителя Геинге, Черный Грим и Туркиль Волосатые Уши, выкрикнули, что не позволят верендцам превзойти их в щедрости и тоже присоединяются. Олаф Летняя Пташка заявил, что не видит причины, по которой кто-то другой должен прославиться, поэтому он готов дать вдвое больше, чем кто-либо.

– Вот мой шлем, – добавил он. – Складывайте все сюда, а Токи, сын Серой Чайки, раз уж он купец, пусть взвешивает деньги, чтобы не было ошибки.

Токи послал раба за весами, и все больше людей из Геинге и Веренда изъявляли желание внести свою лепту, понимая, что могут дешево купить себе славу, ведь чем больше участников, тем меньше доля каждого. Но Олаф Летняя Пташка напомнил, что Гудмунд с Совиной Горы еще не объявил, сколько готов внести он и его родственники. Гудмунд поднялся со своего места и смущенно заявил, что над этим вопросом нужно хорошенько подумать, ведь шестая часть общей суммы – это для него и его родичей немало.

– Никто не назовет меня скрягой, – сказал он, – но я всего лишь бедный крестьянин, и Орм из Гренинга ошибается, полагая, что я кто-то другой. В моем доме мало серебра, да и у остальных родственников Слатти, думаю, немного. Эта ноша для нас слишком тяжела, но если нас попросят внести половину шестой части, то, думаю, мы все вместе сможем наскрести нужную сумму. Здесь столько богатых и известных людей, чьи кошельки набиты серебром, вам ничего не стоит добавить оставшуюся половину шестой части к уже обещанной трети. Сделайте это – и ваша слава возрастет, а меня вы избавите от нищеты.

Услышав это, законоведы, избранные представители и остальные участники Тинга разразились хохотом, ведь всем было известно, что богатство Гудмунда превосходила лишь его скупость. Поняв, что поддержки ему не найти, он наконец уступил, и два человека, представлявшие родичей Агни, пообещали, что их доля будет выплачена.

– Лучше, – сказал Сони Гудмунду, – если ты соберешь деньги прямо сейчас, пока здесь столько твоих родственников и друзей, а я займусь сбором денег с родных Агни.

К этому времени Токи принесли весы, и он попытался подсчитать, сколько должен заплатить каждый желающий.

– Тринадцать человек вызвались участвовать, – сказал он, – каждый вносит равную сумму, кроме Олафа Летней Пташки, который внесет вдвое больше. Получается четырнадцать долей, которые нужно подсчитать. Непросто сразу сообразить, чему равна одна четырнадцатая от трети, семи и четверти марки серебра. Думаю, что даже самые умные торговцы из Готланда не сразу скажут. Но находчивый человек всегда найдет выход, и если мы переведем все в шкуры, то все станет ясно. Итак, одна четырнадцатая от шести дюжин куньих шкур – это одна седьмая от трех дюжин, и каждую долю следует считать по верхней шкуре, ведь она всегда немного теряет в весе, что я знаю по опыту. По моим расчетам, каждый должен выплатить сумму, эквивалентную шести куньим шкурам – плата небольшая, но почетная. Вот весы, вот гирьки – все желающие могут их проверить, прежде чем я начну взвешивать.

Знатоки, сведущие в подобных вопросах, решили провести скрупулезную проверку, поскольку ушлые торговцы нередко прибегали к хитростям, недовешивая товар на весах. Однако проверить весы можно было только на практике. Когда же несколько человек выразили сомнения в их точности, Токи незамедлительно заявил о своей готовности сразиться с любым, кто усомнится в их верности.

– Такова суть купеческого дела, – провозгласил он, – отстаивать честность своих весов в бою. А тот, кто страшится этого, вызывает подозрения, и с ним лучше не иметь дел.

– Никакой дуэли из-за весов не будет, – отрезал Угги, – а серебро, собранное в шлеме, будет передано Аскману и Глуму. Да и зачем тебе, Токи, нас обманывать, если твое серебро будет взвешено вместе со всем?

Все, кто обязался внести свою часть, достали серебро из кошельков, висевших на поясе, и принялись взвешивать: одни отдавали небольшие серебряные колечки, другие – мотки серебряной нити, третьи – разрубленное на мелкие кусочки серебро. Но большая часть платили серебряными монетами, привезенными из разных стран и отдаленных уголков мира, – некоторые из них были отчеканены в столь далеких землях, что никто не знал их названий. Орм расплатился остатками андалузских денег, а Олаф Летняя Пташка – византийскими монетами чеканки императора Иоанна Цимисхия.

Когда все деньги были собраны, Токи поместил их в тканевый мешок и взвесил еще раз. Весы подтвердили, что его расчеты оказались верны, и получилась ровно треть от общей суммы с небольшим остатком.

– Здесь слишком мало, чтобы делить повторно и возвращать вам, – заключил Токи. – Я даже не могу взвесить такое незначительное количество серебра на своих весах.

– Что же делать с этим? – спросил Угги. – Кажется, нет смысла отдавать Аскману и Глуму больше, чем они требовали.

– Отдадим это Гудне Вдове, – предложил он, – ей тоже полагается компенсация за причиненный ущерб.

Все согласились с этим разумным решением. Вскоре Сони и Гудмунд вернулись со своими долями, собранными среди родственников и друзей. Доля Сони была взвешена, и все сошлось, но доля Гудмунда оказалась неполной, несмотря на добавленные шкуры и два медных котла. Гудмунд громко сетовал на недостачу и клялся, что отдал все, что смог собрать. Он умолял кого-нибудь из двенадцати избранных заимодавцев дать ему недостающую сумму в долг, но никто на это не соглашался, так как заем Гудмунду считался выброшенными на ветер деньгами. Наконец Сони Зоркий произнес:

– Ты упрямый человек, Гудмунд, это всем известно. Но любого можно заставить изменить свое мнение разными способами, и ты, полагаю, не исключение. Мне припоминается, как Орм из Гренинга однажды применил такой способ вскоре после приезда сюда, когда ты отказывался продавать ему хмель и корм для скота по справедливой цене. Я думал, что хорошо знаю эту историю, но теперь не могу вспомнить детали из-за возраста. Поэтому, пока Орм расскажет нам о том, как он уговорил тебя, Гудмунд, ты подумай, где ты можешь найти недостающую часть своей доли. Будет любопытно узнать, каким способом он воспользовался.

Это предложение было встречено общим одобрением, и Орм, встав со своего места, коротко и ясно начал рассказывать о случившемся. Но его повествование было прервано Гудмундом, вскочившим и прокричавшим, что не желает пересказа этой истории.

– Мы с Ормом давно уладили все разногласия, и этот случай не стоит внимания. Подождите немного, я вспомнил, кто даст мне то, чего не хватает.

С этими словами Гудмунд быстро направился к своей землянке. После его ухода раздались крики, требующие немедленно дослушать историю, но Орм попросил рассказать ее кого-нибудь другого, подтвердив слова Гудмунда.

– Мы давно все уладили. Зачем злить его, если он пошел за серебром?

Прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, Гудмунд вернулся, запыхавшись, с недостающими деньгами. Токи взвесил, и все сошлось. Итак, две трети свадебного выкупа от Слатти и Агни были переданы Аскману и Глуму, после чего те признали похитителей своих дочерей зятьями. Оставшуюся треть, которую должны были выплатить Слатти и Агни, каждый тесть получил обещание получить зимой – таким образом, молодые люди смогут расплатиться шкурами.

Но как только дело было закончено, Олаф Летняя Пташка потребовал выслушать обещанную историю о том, как Орм заставил Гудмунда уступить. Все оживились, и это предложение поддержал сам Угги.

– Всегда полезно послушать поучительную историю, – заявил он. – А эту я еще не слышал. Возможно, Гудмунд, ты бы предпочел, чтобы мы ничего не услышали, но ты сам своим поведением подтолкнул нас к этому. Рассказывай сам, если хочешь, а Орм Тостисон, без сомнения, напомнит тебе упущенные детали.

Гудмунд пришел в ярость и издал рев – это было его давней привычкой в гневе, за что его и прозвали Грозным. Склонив голову, он содрогнулся всем телом и, размахивая кулаками, заревел словно оборотень. Он надеялся, что его примут за берсерка, и в юности ему удавалось запугать многих, но теперь на это никто не покупался. Чем громче он ревел, тем громче становился смех окружающих.

– Я опасный человек, – заявил Гудмунд. – И тот, кто задевает меня, не остается безнаказанным.

– Если избранный вождь нарушает мир на Тинге, – спокойно произнес Токи, – угрозами, бранью, пьяными речами или выдуманными обвинениями, он должен заплатить за это штраф. Я запамятовал точную сумму, но наверняка здесь найдутся знатоки, которые напомнят нам.

– По законам Тинга он должен быть выведен за пределы огороженного круга для вождей и законоговорителей, – добавил Сони. – А если он будет сопротивляться или попытается вернуться, то поплатится своей бородой – таков древний обычай.

– За свою жизнь я лишь дважды видел, как вожди лишались бороды, – задумчиво произнес Угги, – и ни один из них не прожил долго, не выдержав позора.

Многие рассердились на Гудмунда, не из-за его рева – на это никто не обращал внимания – а из-за того, что слава, добытая ими, стоила больших денег, и теперь они винили во всем его. Поэтому мужчины гневно закричали, чтобы Гудмунд покинул Тинг, иначе они лишат его бороды. У Гудмунда была красивая ухоженная борода, и он не хотел подвергать ее опасности, поэтому уступил требованиям и покинул территорию Тинга, бормоча: «Тот, кто задевает меня, не уйдет безнаказанным». Орма попросили рассказать историю об их первой встрече с Гудмундом и о том, как он убедил его пойти на попятную. Рассказ развеселил собравшихся, но Орм был не слишком доволен необходимостью пересказывать прошлый инцидент. Под конец он сказал, что ему теперь нужно быть начеку, чтобы Гудмунд не отомстил.

Итак, сложное дело с похищением женщин было удачно разрешено. Многие обрели славу благодаря этому событию, но все единодушно признали, что Олаф Летняя Пташка и Орм из Гренинга заслуживают наибольшей похвалы. С самого начала Тинга Орм опасался услышать обвинения от жителей Финнведена за его поступок с Остеном из Ори или объяснения по поводу двух отрубленных голов, присланных в первый вечер. Но, поскольку никто не вспоминал об этом, он решил сам выяснить, готовы ли финнведенцы защитить своего соплеменника, которого оскорбили. Поэтому вечером третьего дня Тинга Орм в одиночку направился к жилищам людей из Финнведена с мирными намерениями, чтобы обсудить все с Олафом Летней Пташкой. Тот встретил его радушно, как и подобает вождю: разложил овечьи шкуры, пригласил Орма присесть, предложил кровяную колбасу, кислое молоко и белый хлеб и приказал слугам принести праздничный кувшин. Это был высокий глиняный сосуд с ручкой и узким горлышком, закрывающимся тяжелой свинцовой пробкой. Все это было принесено и аккуратно расставлено на земле перед ними вместе с кубками.

– Ты ведешь себя как вождь на Тинге, – заметил Орм.

– Тяжело вести беседу без кружки пива, – ответил Олаф, прозванный Летней Пташкой, – особенно когда один вождь принимает другого. На столе должно быть что-нибудь более крепкое, чем проточная вода. Ты много странствовал, как и я, и, возможно, ты пробовал этот напиток, который редко подают гостям в наших северных краях.

Олаф извлек пробку из кувшина и разлил по кубкам. Орм утвердительно кивнул, оценив цвет жидкости.

– Это вино, – констатировал он, – римский напиток. Я вкушал его в Андалузии, где его пьют втайне из-за запретов местного пророка. Затем я пробовал его однажды при дворе короля Этельреда в Англии.

– В Константинополе, который мы называем Миклагард, – произнес Олаф, – его употребляют утром и вечером. Особенно усердствуют попы, разбавляя его водой и выпивая втрое больше остальных. Они почитают его как священный напиток, но, на мой взгляд, пиво все же лучше. Добро пожаловать!

Оба сделали по глотку.

– Сладкий вкус вина ласкает горло после обильной трапезы из кровяной колбасы с солью, – сказал Орм. – Но я согласен, что лучше пива напитка нет. Однако пришло время сказать, зачем я прибыл, хотя, думаю, тебе и так известно. Мне нужно знать, являются ли две отрубленные головы, переброшенные мне через ручей, делом рук родичей Остена. Эти головы принадлежали двум священникам, твоим бывшим рабам. И еще я хотел бы узнать, не желает ли Остен моей смерти. Если да, то у него нет оснований, ведь я даровал ему жизнь и отпустил на свободу, когда он был в моей власти, после того как он проник в мой дом с целью отрубить мне голову для конунга Свейна. Ты знаешь, что я крещен и верю во Христа. Я знаю, что ты считаешь христиан плохими людьми, видя их деяния в Миклагарде. Но я уверяю тебя, что я не таков. Здесь, на Тинге, я понял, что и ты ненавидишь зло и насилие. Зная это, я и пришел к тебе сегодня вечером, иначе не стал бы переходить ручей.

– Не понимаю, как ты мог обратиться в христианство, – ответил Олаф. – Ничего не понимаю в твоем маленьком попе, который, как я слышал, исцеляет недуги всех приходящих к нему на Тинге, не требуя платы. Поэтому я считаю вас обоих неплохими людьми, несмотря на ваше христианство. Однако ты должен признать, Орм, что ты и твой поп возложили тяжелое бремя на моего родича Остена, заставив его принять крещение. От стыда он потерял рассудок, хотя, несомненно, этому способствовал удар секирой по голове, нанесенный кем-то из твоих домочадцев. Теперь он избегает людей, проводя большую часть времени дома в стенаниях или блуждая по лесу. Остен отказался ехать на Тинг, но выкупил двух попов у их владельцев за огромные деньги, тут же отрубил им головы и отправил их тебе с посланниками в качестве приветствия. Он уже понес достаточно наказания за покушение на твою жизнь: его крестили, он лишился имущества и рассудка. Но он все же мой родич. Я не скажу, что он не заслужил этого, ведь он был слишком богат и знатен, чтобы заключать подобные сделки с конунгом Свейном, я сам ему это говорил. Кроме того, я заявил, что не стану враждовать с тобой и мстить за него. Но, безусловно, Остен с радостью убьет тебя, если ему представится возможность, ибо он уверен, что вернет себе храбрость и веселье, убив тебя и твоего маленького попа.

– Благодарю за эти новости, – произнес Орм. – Теперь я знаю, чего мне ожидать. Ничего уже не поделаешь с теми двумя священниками, которым он отрубил головы, и я не стану мстить за их смерть. Но я буду бдителен на случай, если этот безумец снова покусится на мою жизнь.

Олаф кивнул и наполнил кубки вином. В лагере воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом спящих и шелестом листьев от легкого ветра. Орм и Олаф налили еще вина, и когда Орм пил, он услышал треск ветки за своей спиной в лесу. Наклонившись, чтобы поставить кубок на землю, он вдруг почувствовал, как что-то со свистом пронеслось мимо его уха. Олаф быстро вскочил и закричал, а Орм, обернувшись, заметил какое-то движение в лесу и пригнулся. «Мне повезло, что у меня хороший слух и быстрая реакция, – рассказывал он позже, – копье лишь слегка задело мою шею».

Раздался крик, и из леса выскочил человек с поднятым мечом. Это был Остен из Ори. Его безумие было очевидно: глаза налиты кровью и выпучены, а на губах пена. У Орма не было времени встать или схватить меч, лежавший в стороне. Он успел схватить безумца за ногу и повалить его, но в тот же миг получил удар мечом в бедро. Затем Орм услышал еще один удар и стон. Поднявшись, он увидел Олафа с мечом в руке и неподвижно лежащего Остена. Родич Олафа попал ему в шею, и тот был мертв. Разбуженные шумом люди сбежались со всех сторон. Олаф был бледен и смотрел на тело под ногами.

– Я убил его, хотя он был моим родичем, но я не потерплю, чтобы сумасшедший нападал на моего гостя. Кроме того, его копье разбило мой праздничный кувшин, я бы убил его хотя бы за это.

Сосуд был разбит вдребезги, и Олаф искренне сожалел о потере, так как такой кувшин было трудно найти в этих краях. Он приказал унести труп и выбросить его в болото, проткнув острыми кольями, чтобы безумец не восстал из могилы и не беспокоил людей. Орм отделался небольшим порезом на шее и раной в бедре, которая оказалась не опасной, так как лезвие меча задело нож и ложку на поясе. Орм вернулся в свою землянку, на прощание пожав руку Олафу.

– Ты потерял кувшин, – сказал Орм, – это досадно. Но ты обрел друга, если это утешит тебя. И я был бы счастлив думать, что добился того же.

– Ты добился того же, – ответил Олаф. – Мы оба получили щедрую награду.

С тех пор их дружба стала крепкой.

В последний день Тинга все согласились, что мир должен царить в приграничных землях до следующего собрания. Так завершился Тинг у камня Краки, разочаровав многих отсутствием достойных поединков. Отец Вилибальд отправился в лагерь, чтобы попрощаться с магистром, но старуха Катла уже увезла священника. Орм хотел, чтобы Токи поехал с ним в Гренинг, но тот отказался, объяснив это необходимостью закупки шкур. Однако они договорились поддерживать связь и часто навещать друг друга. Все разъехались по домам. Орм почувствовал облегчение, избавившись от магистра и своего врага Остена из Ори. На Рождество Токи и его жена из Андалузии, Мира, приехали в Гренинг. Все, что хотели рассказать друг другу Орм и Токи, не шло ни в какое сравнение с тем, сколько слов накопилось у Ильвы и Миры.

В начале весны жена Раппа, Торгун, родила сына. Рапп был счастлив, но, отсчитав месяцы назад, заподозрил неладное, так как день зачатия, по его расчетам, приходился на время молитв магистра над коленом Торгун. Домочадцы не скупились на похвалы младенцу, находя в нем сходство с отцом. Это успокаивало Раппа, но не избавляло от сомнений. Единственным человеком, чьему мнению он доверял безоговорочно, был Орм. Он попросил Орма осмотреть ребенка и сказать, на кого тот похож. Орм долго вглядывался в младенца и наконец произнес:

– Очевидно, что между вами существенное различие: у дитя два глаза, а у тебя – один. Но не стоит расстраиваться, ведь ты родился с двумя глазами. Если же не обращать на это внимания, то я еще не видел ребенка, так похожего на своего отца.

Эти слова успокоили Раппа, и он стал гордиться сыном. Он хотел, чтобы отец Вилибальд окрестил его Альманзором, но тот отказался давать ребенку языческое имя, и отцу пришлось довольствоваться именем Орм. Орм сам нес ребенка в церковь на крестины.

Через две недели после рождения этого ребенка Ильва родила второго сына. Он был смуглым и черноволосым, почти не плакал и смотрел вокруг большими серьезными глазами. Когда ему поднесли кончик меча, он облизал его с большим удовольствием, чем Харальд Ормсон. Все сошлись во мнении, что он рожден быть воином, и это пророчество сбылось. Ильва считала, что он похож на Золотого Харальда, племянника конунга Харальда, который, по ее воспоминаниям, был великим викингом с детства. Но Аса не соглашалась, утверждая, что у него все черты Свейна Крысиный Нос, тоже смуглого. Но мальчика нельзя было назвать Свейном, и в семье уже был Харальд, поэтому Орм назвал его просто Черноволосым. Ребенок вел себя на крестинах спокойно и важно, покусывая отца Вилибальда за палец. Он стал любимцем родителей, а со временем – величайшим воином приграничных земель. Много лет спустя, когда произошло множество событий, никто не пользовался такой славой при дворе Кнута Могучего, конунга Дании и Англии, как двоюродный брат короля Ормсон Черноволосый.