Засиделись Орм и отец Вилибальд с Токи далеко за полночь, предаваясь воспоминаниям и обсуждая события, произошедшие с ними после разлуки. Орм подробно рассказал о походе с Торкелем Высоким в Англию, о славной битве при Мэлдоне и богатой добыче, которую им удалось захватить. Не утаил он и встречи с отцом Вилибальдом, своего крещения, поисков дочери конунга Харальда и щедрого дара серебра от короля Этельреда. Затем он поделился историей возвращения домой, визитом в Еллинге и столкновением с конунгом Свейном, а также вынужденным поселением в пограничных землях, чтобы избежать королевской мести.

– Но память у него не хуже хватки, – посетовал Орм, – так что он преследует меня, невзирая на расстояние. Весной пришлось отбиваться от непрошеных гостей во главе с неким Остеном из Финнведена, явившихся среди ночи прямо к моему дому с целью лишить меня жизни и отправить мою голову конунгу Свейну. Однако вместо этого Остен потерял многих своих людей, коней и имущество, да еще и получил удар по голове, о котором, несомненно, будут говорить на Тинге. Как только рана зажила, я отпустил Остена и двоих его спутников с миром, но заставил их принять христианство, ибо отец Вилибальд, чье мнение я почти всегда уважаю, счел крещение предпочтительнее смерти от моей руки.

– Порой даже мудрейшие совершают промахи, – заметил Токи, – а тот, кто даровал жизнь врагу, пусть винит себя. Знаю, у христиан так принято, но в нашем случае лучше последовать примеру предков. В следующий раз убить этого малого будет сложнее, а он наверняка захочет отомстить.

– Мы поступили правильно, – возразил отец Вилибальд, – а слуги дьявола пусть плетут свои козни.

– К тому же, Токи, – добавил Орм, – сила Господа больше, чем ты думаешь. Но расскажи лучше, что с тобой случилось с нашей последней встречи.

И Токи начал свой рассказ. Он поведал, что не отправлялся в дальние походы и с ним не происходило ничего подобного приключениям Орма. Тем не менее на его долю выпало немало бед, а может быть, даже больше, чем на долю Орма.

– Вернувшись в Листер, я словно угодил в змеиное логово, – начал он. – Едва я достиг родного дома, поприветствовал старых знакомых и обустроил свою женщину и хозяйство, как ко мне прибежали люди с новостями, и вскоре я оказался втянут в распрю, охватившую всю округу. Зачинщиками этой распри стали люди Орма: Огмунд, Халли, Гунни и Гринвульф, вернувшиеся на корабле Стюрбьерна из замка конунга Харальда. По возвращении они обнаружили, что не только им удалось выжить из дружины Крока. Семь лет назад Берси вернулся домой на собственном корабле, имея всего тридцать два человека на веслах, но с богатой добычей из крепости Маркграфа, которую он отбил у андалузцев на двух кораблях. Берси был человеком неглупым, – продолжал Токи, – хоть и умер от обжорства по возвращении, ибо был крайне жаден до еды, что и стало причиной его гибели после обогащения – правда это или нет, никому не известно. Берси потерял в бою с андалузцами столько людей, что оставшихся еле хватало для управления кораблем, но он забрал всю добычу со второго корабля и без дальнейших приключений добрался до дома. Его люди были измождены до предела, но продолжали грести, зная, что чем меньше их останется в живых, тем больше достанется добычи каждому. Отправляясь в поход с Кроком, они были бедны, а вернувшись, стали самыми богатыми людьми в округе. Так они и жили в достатке, пока не вернулись наши.

– Но у наших тоже было золото и серебро, – заметил Орм.

– Они не бедствовали, – ответил Токи, – так как захватили немало добра в Испании и получили долю от продажи андалузских пленников. И до их возвращения все были вполне довольны судьбой. Но, узнав о богатствах Берси, увидев его упитанный скот и богато оснащенные корабли, наши приуныли. Вспомнились им все тяготы и унижения последних семи лет, и они возненавидели людей Берси.

– Такова людская природа, – заметил отец Вилибальд, – будь они язычниками или христианами. Они довольны тем, что имеют, пока не встретят соседа, у которого больше.

– Богатство – это хорошо, – согласился Токи. – Никто не станет спорить. Гунни был единственным, кому было над чем посмеяться: он был женат, когда ушел в поход с Кроком, а когда вернулся Берси, всех, кто не вернулся с Кроком, сочли погибшими. Его жена вышла замуж во второй раз и успела родить много детей. Обретя свободу, он стал присматривать себе молодую красавицу, чтобы подарить ей серебряный браслет. Но, несмотря на это, он чувствовал себя обманутым, и вскоре четверо наших сговорились, что не допустят подобной несправедливости. Они собрали своих родичей и потребовали у людей Берси поделиться богатством. В ответ они услышали лишь грубости и угрозы. Это лишь подлило масла в огонь, и наши решили, что люди Берси должны им не только много марок серебра, но и признать свою трусость, потому что сбежали с поля боя и бросили Крока и остальных на произвол судьбы. Дошло до того, что наши объявили, что люди Берси виновны в захвате андалузцами наших кораблей.

– Они ничем не могли помочь, – возразил Орм, – половина из них была убита. Такова судьба.

– Возможно, – ответил Токи. – Но в округе полно родичей Крока, и вскоре они стали требовать выплаты доли предводителя. Обе стороны схватились за оружие, и началась распря между нашими людьми, родичами Крока и людьми Берси. К моему возвращению Халли и Гунни были ранены и лежали в постели после засады. Но они были полны решимости и сразу же рассказали мне обо всем. Некоторых врагов уже убили, двоих сожгли в их домах Огмунд и брат Крока, а кое-кто заплатил за то, чтобы умереть своей смертью – от старости. Оставшиеся упрямо требовали, чтобы Огмунд, Халли, Гунни и Гринвульф были объявлены вне закона, и то же самое ждало меня, если я приму участие в распре.

– Ясно одно, – сказал Орм, – ты недолго оставался в стороне.

Токи печально кивнул и ответил, что предпочел бы не вмешиваться в этот спор, а жить в мире со своей женщиной, с которой они душа в душу со дня ее похищения. Но он не мог отказать друзьям в помощи, так как о нем пошла бы дурная слава. Поэтому Токи немедленно согласился принять участие в распре. Вскоре на свадьбе Гунни и его новой жены Токи постигло ужасное несчастье, стоившее жизни нескольким людям.

– Вы оба должны знать, – сказал он, – что, когда я расскажу вам о случившемся, вы можете смеяться сколько угодно, несмотря на то, что я уже убил многих, кто смеялся надо мной. Вечером на свадьбе я вышел во двор пьяный и заснул сидя, что часто случается на подобных праздниках. Там меня сзади ударили копьями двое, прятавшихся за отхожим местом. Проснувшись и протрезвев, я подскочил, уверенный, что ранен смертельно, – и, видимо, они тоже так подумали, потому что быстро убежали, довольно хохоча. Но они промахнулись, возможно, из-за слишком длинных древков у копий, и я отделался меньшей раной, чем ожидал. Так или иначе, мне пришлось долго валяться на животе в постели, и еще больше времени прошло, прежде чем я смог сидеть на скамье. Это было самое мерзкое и позорное событие в моей жизни, не сравнимое даже с пребыванием на галерах у Альманзора.

– Ты не нашел тех, кто тебя ранил? – спросил Орм.

– Нашел, – ответил Токи, – они не смогли держать язык за зубами и все рассказали женщинам. Так эта история разнеслась по всей округе. Их звали Альф и Стейнер – оба знатного рода и племянники Осура Хвастуна, кормчего на корабле Берси, бахвалившегося родством по матери с конунгом Альвом Женолюбом из Мэра. Я узнал об этом, еще лежа в постели, и поклялся не пить пива и не прикасаться к женщине, пока не убью их обоих. В это трудно поверить, но я сдержал клятву. Встав на ноги, я принялся их искать и настиг на берегу после рыбалки. Я чуть не заплакал от радости, увидев их, и мы сразились двое на одного. Бой продолжался, пока я не убил Стейнера. Второй бросился бежать, а я за ним. Мы неслись через поля и луга, холмы и пастбища в сторону дома его отца. Он бежал быстро, спасая шкуру, но мне нужна была его шкура, чтобы смыть позор и сдержать клятву. Недалеко от его дома, когда сердце стучало у меня в груди, я догнал его и разрубил голову до зубов на глазах у жнецов его отца, собиравших урожай. Никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо, глядя на него, лежащего у моих ног. Я вернулся домой с легким сердцем и пил пиво весь день, сказав своей женщине, что все беды миновали. Как оказалось, я ошибался.

– Какие же невзгоды могли постигнуть тебя после столь триумфальной расплаты с твоими недругами? – осведомился Орм.

– Окружающие, как друзья, так и недоброжелатели, – сумрачно промолвил Токи, – не могли позабыть, каким образом я получил свои увечья, и беспрестанно потешались надо мной. Я наивно полагал, что моя месть заставит их притихнуть, ведь я в бою лишил жизни двоих, но до их упрямых голов это никак не доходило. Не раз и не два мне приходилось отучать людей от привычки прикрывать рот рукой при моем появлении, но тщетно. Вскоре я осознал, что не могу вытерпеть даже самое невинное выражение лица, ибо мне чудилось, что за ним скрывается насмешка. Я сочинил прекрасные вирши об убийстве Альва и Стейнера, но вскоре обнаружил, что существуют три пасквиля, повествующие о том, как именно я был ранен. И каждый в доме хохочет до упаду, слушая их. Тогда я понял, что не могу жить с таким бесчестием, и, забрав свою супругу и все свое имущество, отправился через дремучие леса в Веренд, где у меня есть родня. Там я приобрел дом и обосновался, разбогатев на торговле мехами. У меня трое сыновей, подающих большие надежды, и дочь, за чью руку женихам придется не на шутку сражаться. Но никогда, до этого самого вечера, я не открывал никому истинную причину своего бегства из Листера. Лишь тебе, Орм, и тебе, маленький священник, я поведал все это, ибо уверен в вашей надежности и знаю, что вы не разболтаете это ни единой душе. Ибо в противном случае я снова стану объектом пересудов и насмешек. И это несмотря на то, что минуло уже четыре года.

Орм выразил восхищение рассказом Токи и заверил его, что ему нечего опасаться и что тайна останется нераскрытой.

– Мне было бы интересно послушать, – добавил он, – стихи, сложенные о тебе, но никто не станет с удовольствием повторять клевету, направленную против него.

Отец Вилибальд осушил свой кубок и заявил, что истории подобного рода, о битвах и зависти, мести и насмешках, не доставляют ему никакого удовольствия, вне зависимости от отношения к ним Орма.

– Ты должен быть уверен, Токи, – сказал он, – что я не стану распространять подобные слухи, ибо у меня есть дела поважнее, о которых следует рассказывать людям. Если бы ты был человеком, способным извлекать уроки из прошлого, то мог бы обратить этот опыт себе на пользу. За то небольшое время, что я видел тебя при дворе конунга Харальда, и из рассказов Орма я понял, что ты храбрый и бесстрашный человек, уверенный в себе и веселый духом. Но, вопреки всему, с тобой приключилась беда, которая позволила глупым людям смеяться над тобой, а ты тут же пал духом и струсил, так что тебе даже пришлось бежать из родных мест, как только ты понял, что не можешь заставить людей замолчать. Мы, христиане, более счастливы, ибо не заботимся о том, что о нас думают другие, нас заботит лишь мнение Бога. Я старый человек, и сил у меня не много, но тем не менее я сильнее тебя, ибо никто не может задеть меня насмешками, поскольку я не обращаю на них внимания. Тот, за чьей спиной Бог, не дрогнет от людского смеха – ухмылки и сплетни не причинят ему вреда.

– Мудрые слова, – произнес Орм, – и над ними стоит задуматься. Будь уверен, Токи, в маленькой голове этого священника больше мудрости, чем в наших больших головах, вместе взятых. Поэтому лучше всегда помнить его слова.

– Я смотрю, пиво начинает сказываться на вас обоих, – ответил Токи. – В трезвом состоянии вы бы не несли подобную чушь. Что, маленький священник, задумал обратить меня в христианство?

– Да, – невозмутимо ответил священник.

– Тогда ты поставил перед собой непосильную задачу, – сказал Токи, – которая принесет тебе больше мороки, чем все твои церковные обязанности.

– Нет ничего зазорного в том, чтобы стать христианином, – заметил Орм, – если учесть, что я уже пять лет как принял крещение и не стал менее веселым. Рука моя не ослабела, и у меня не было причин жаловаться на судьбу.

– Возможно, это и так, – сказал Токи. – Но ты не торговец мехами, как я. В этом краю ни один торговец не может позволить себе стать христианином, ибо тут же потеряет доверие своих покупателей. Жители Веренда скажут: «Если он предал своих богов, можно ли ему доверять в остальном?» Ради нашей дружбы я готов на многое, Орм и маленький священник, но на это я не пойду. К тому же моя жена сойдет с ума, узнав об этом, ибо она слывет ненавистницей христиан. Так что бесполезно пытаться обратить меня в новую веру. Хотя я и ваш друг и надеюсь им остаться.

Даже отец Вилибальд не нашелся, что ответить. Орм зевнул и заметил, что уже поздно и пора ложиться спать. Они тепло попрощались с Токи, возблагодарив судьбу за встречу и пообещав видеться чаще в будущем. Орм и отец Вилибальд направились к своим землянкам – вокруг царили тишина и спокойствие, луна освещала храпящих людей, над которыми поднимался дым от потухших костров. Но один из приближенных Орма не спал и поднял голову, когда они со священником подошли ближе.

– Здесь вам обоим послание, – сонно пробормотал он. – Посмотрите в этом мешке. Совы не умолкают с тех пор, как мне его передали. Я был у ручья, когда ко мне подошел человек из лагеря финнведенцев и спросил тебя, Орм. Я сказал, что ты ушел к людям из Веренда. Тогда он перебросил через ручей мешок так, что тот упал мне под ноги, и прокричал, что это дар для Орма из Гренинга и его длинноносого священника. Я спросил, что в мешке. Он ответил: «Кочан капусты», расхохотался и ушел. Вот этот мешок, я к нему не прикасался.

Мужчина положил мешок к ногам Орма, улегся и тут же уснул. Орм мрачно посмотрел на мешок, потом на священника – оба покачали головами.

– Не иначе как там что-нибудь дьявольское, – заключил отец Вилибальд.

Орм развязал веревки и вывалил содержимое мешка: две человеческие головы покатились по земле, и отец Вилибальд со стоном упал на колени.

– У них нет бород! – вскричал священник. – Служители Христа, убитые язычниками. Как может разум постичь волю Божью, когда подобные вещи позволяют торжествовать дьяволу?

Он пригляделся к головам и воздел руки к небу.

– Я знаю их! Я знаю их обоих! Это отец Себастьян, благочестивый и достойный человек, которого должен был освободить из рабства безумный магистр, но Господь освободил его и вознес на небеса к святым мученикам. А это брат Нитард из Реймса, который одно время находился при дворе конунга Харальда вместе с епископом Поппо. Он отправился в Сконе, и с тех пор мы о нем ничего не слышали. Вероятно, он тоже стал рабом. Я узнаю его по уху – он всегда с особым рвением и усердием отстаивал истинную веру, и однажды, при дворе императора, один из монахов императрицы Теофании, родом из Константинополя – того города, который норманны называют Миклагард, откусил ему ухо во время спора о природе Святого Духа. Отец Нитард всегда говорил, что поплатился ухом за борьбу с ересью и что готов сложить голову в борьбе с язычеством. Его обет исполнился.

– Если он этого хотел, – сказал Орм, – не стоит его оплакивать. Хотя я думаю, что финнведенцы сделали это не по его просьбе, какой бы благочестивой она ни была. Они сделали это, чтобы унизить и огорчить нас. Это наша награда за то, что мы окрестили Остена с его приспешниками и отпустили их с миром, вместо того чтобы убить, когда это было в нашей власти.

– Добрый поступок всегда останется добрым, и глупо раскаиваться в нем, – ответил отец Вилибальд, – что бы он за собой ни повлек. Эти головы святых я похороню рядом с церковью, ибо от них исходит сила.

– От них исходит зловоние, – мрачно сказал Орм, – но, возможно, ты прав.

Затем по просьбе отца Вилибальда Орм набил мешок травой и листьями и осторожно поместил туда обе головы.