Когда все гости, за исключением четырех нищих, разъехались и в Гренинге снова воцарились тишина и покой, Орм и его семья пришли к единому мнению, что праздник удался даже лучше, чем они ожидали. Харальд, сын Орма, принял крещение с большой помпой, что, безусловно, было честью для него и для всех них. Только Аса была погружена в раздумья, жалуясь на то, что гости съели почти все припасы и теперь им самим осталось совсем немного.

– Кладовая практически пуста, – продолжала она, – такое ощущение, будто там похозяйничали волки. Должна сказать, если у вас будет много сыновей, никаких запасов не хватит на такие масштабные празднования крестин для каждого. Я не жалуюсь на излишние траты, первенцу нужно отдать должное, но нам придется пить квас, пока не созреет новый хмель.

Орм прервал ее ворчание, заметив, что не желает слышать жалобы на то, что еды было съедено чуть больше, чем обычно.

– Я знаю тебя, Аса, – сказал он, – ворчание – твоя привычка. И потом, квас не такой уж плохой напиток, вполне можно им довольствоваться.

Отец Вилибальд добавил:

– Помни, Аса, это был особенный праздник, по воле Божьей. И по Его воле были крещены язычники. Не будем сетовать на расходы, Господь воздаст нам за них сторицей.

Аса согласилась, поскольку, даже в плохом настроении, она не спорила с отцом Вилибальдом. Священник ликовал, ведь за это время он успел сделать многое: не только окрестил язычников, но и стал первым слугой Христовым, обратившим смоландцев в новую веру.

– Теперь я могу сказать, что терпение вознаграждается, – произнес отец Вилибальд. – Не зря я сопровождал вас в эту страну мрака. За три дня пира моими руками крестились сорок пять человек. Жаль, конечно, что никто из них не пришел к Христу по зову сердца, несмотря на мои рассказы. Гости соблазнились ирландскими шутами, а люди из Смоланда крестились неохотно. Но я убежден, что, если слуги Христовы будут ждать, пока местные жители обратятся по доброй воле, ждать придется очень долго. Я верю, что из всего этого выйдет много хорошего, и заслуга в этом не моя, а двух ирландцев. Чудо Господне в том, что они оказались здесь, когда мы нуждались в них больше всего.

– Воистину чудо Божье, – согласилась Аса.

– Ну а теперь, – сказал Орм, – пришло время выслушать вас, представившихся нищими. Нам интересно, почему вы, два шута, путешествуете, кто ваши товарищи и что вас связывает.

Высокий мужчина с седой бородой посмотрел на своих спутников и медленно кивнул, а затем мрачно произнес:

– Меня зовут Спьяли, я родом из Уппсалы. Я участвовал во всех походах с конунгом Эйриком, который взял меня в оруженосцы за мой рост и силу. Но теперь у меня другое задание: он приказал мне вернуться в Уппсалу под видом нищего, привязав к ноге меч.

Спьяли замолчал, и все удивленно посмотрели на него.

– Зачем привязывать меч к ноге? – спросила Ильва.

– Я мог бы рассказать об этом много, – ответил Спьяли, – и еще больше помимо этого. Но я уже сказал больше, чем следовало, зная, что ты, о женщина, сестра конунга Свейна. Моя главная новость, самая плохая: конунг Эйрик, прозванный Победоносным, убит.

Все поняли, что это важная новость, и затаили дыхание, ожидая подробностей.

– Не бойся меня, – сказала Ильва, – хоть я и сестра конунга Свейна, между нами нет привязанности, он даже покушался на нашу жизнь. Это он убил конунга Эйрика?

– Ни в коем случае! – воскликнул Спьяли. – Если бы это было так, я бы не сидел здесь и не рассказывал вам сказки. Конунг Эйрик умер от колдовства, я в этом уверен. Не знаю, наслали ли эту смерть боги или она стала результатом проклятия женщины из Вестергетланда, Сигрет Гордой, дочери Скеглора Тости и жены конунга. Да будет она навеки брошена в водоворот Хель из мечей и змеиных зубов. Конунг с большим флотом занимался разбоем у малых островов, готовясь к битве с конунгом Свейном, укрывшимся в Северном Сьяланде. Нам сопутствовала удача, и мы были полны энтузиазма, но в гавани Фальстера удача отвернулась от нас. Конунга охватило безумие, и он объявил войску, что желает принять христианство, полагая, что это принесет ему победу над Свейном. Его уговорили попы из Саксонии, давно нашептывавшие ему об этом. Воины не обрадовались этой вести, и мудрейшие из них прямо сказали, что конунгу шведов не пристало думать о глупостях, которые могут подойти данам или саксам, но не ему. Но конунг Эйрик лишь гневно посмотрел на них и промолчал. Зная, что он всегда доверяет своему чутью, никто не стал спорить. Жена же конунга, которая отправилась с нами на юг, предоставив корабли, унаследованные от отца, ненавидела Христа и его приспешников лютой ненавистью и не позволила конунгу Эйрику говорить о религии. Между ними вспыхнула вражда, и среди воинов пошли слухи, что Сигрет заявила Эйрику, что нет никого жальче крещеного конунга, а Эйрик пригрозил выпороть ее, если она еще раз заговорит об этом. Из-за их раздора войско разделилось, и шведы с людьми Сигрет косо смотрели друг на друга, обмениваясь язвительными замечаниями и насмешками, часто обнажая мечи. Тогда конунга и поразило колдовство: он заболел, ослабел и не мог двигаться. Однажды утром, когда многие еще спали, дочь Скеглора Тости покинула нас, забрав свои корабли. Мы решили, что она уплыла к Свейну Вилобородому, и конунг тоже так подумал. Мы ничего не могли поделать, а он был слишком слаб, чтобы говорить. В войске началась суматоха, предводители кораблей хотели поскорее вернуться домой. Возник спор из-за сундука конунга с сокровищами, все спорили, как поделить богатства конунга, чтобы они не достались Свейну. Тогда конунг позвал меня и велел отнести его меч в Уппсалу его сыну. Это был древний меч конунгов Уппсалы, подаренный им богиней Фрейей. «Возьми мой меч, Спьяли, – сказал он, – и береги его, ибо он приносит удачу моему роду». Конунг Эйрик попросил воды, и я понял, что он умирает. Вскоре после этого он, прозванный Победоносным, скончался жалкой смертью в своей постели. Достаточно дружинников остались, чтобы сложить погребальный костер. Мы исполнили свой долг, убив двух его рабов, двух попов и положив их на костер, чтобы он не предстал перед богами в одиночестве, как человек низкого происхождения. Когда пламя охватило костер, на нас напали островитяне. Увидев их, я бежал, чтобы спасти меч. С этими тремя людьми мы добрались до Сконе на рыбацкой лодке. Теперь я ношу меч, привязав его к ноге под одеждой, лучше спрятать его я не могу. Что случится с этим оружием, я не знаю, но Эйрик был величайшим из конунгов. Его сгубили колдовские чары, и он лежит далеко на берегу Фальстера, и даже нет кургана, чтобы скрыть его пепел.

Вот какую историю поведал Спьяли. Все присутствующие были поражены его рассказом.

– Не лучшие времена настали для владык, – наконец произнес Орм. – Сначала Стюрбьерн, отличавшийся огромной силой, затем конунг Харальд, известный своей мудростью, а теперь конунг Эйрик, обладавший величайшим могуществом. Недавно до нас дошла весть о кончине императрицы Феофании, в одиночку правившей Саксонией и Ломбардией. И только конунг Свейн, брат моей жены, самый жестокий из всех правителей, не только жив, но и процветает, становясь все тучнее. Хотелось бы понять, почему Бог не покарает его, оставив в живых более достойных конунгов.

– Бог накажет его в свое время, – возразил отец Вилибальд. – Как он покарал Олоферна, чью голову отсекла женщина по имени Юдифь, или как ассирийского царя, убитого собственными сыновьями, когда тот молился своим идолам. Иногда случается, что злые люди упорно цепляются за жизнь. В северных землях, где царит холод, дьявол сильнее и могущественнее, чем в более мягких краях. Доказательством правдивости рассказа служит то, что Спьяли, сидя здесь, рассказывает, как своими руками убил двух слуг Христа, чтобы принести их в жертву на погребальном костре. Такие варварские обычаи встречаются только на севере и у некоторых вендских племен. Я даже не знаю, как бороться с подобными злодеяниями. Что толку говорить тебе, Спьяли, что за это ты будешь гореть в аду.

Спьяли окинул задумчивым взглядом собравшихся.

– Пожалуй, я сказал лишнее, – произнес он. – Я вызвал гнев священника, но мы поступили в соответствии с древним обычаем, как всегда поступаем, когда шведский правитель отправляется на пир к богам. А ты говорила мне, женщина, что среди вас нет врагов…

– Она сказала правду, – ответил Орм. – Здесь тебе никто не причинит вреда, но не удивляйся, что мы, верующие во Христа, считаем убийство священника ужасным преступлением.

– Они причислены к лику святых мучеников, – добавил отец Вилибальд.

– Им хорошо там? – поинтересовался Спьяли.

– Они восседают по правую руку от Господа и пребывают в блаженстве, недоступном простым смертным, – ответил отец Вилибальд.

– Значит, им там лучше, чем было здесь, при жизни, – сказал Спьяли, – ведь слуги конунга Эйрика обращались с ними, как с рабами.

Ильва рассмеялась.

– Ты заслуживаешь скорее похвалы, чем порицания, – сказала она, – ведь ты помог им избавиться от страданий.

Отец Вилибальд бросил на Ильву сердитый взгляд и заметил, что с сожалением слушает ее легкомысленные слова. Такие пустые речи были бы простительны глупой девушке, но не мудрой матери троих детей, разбирающейся в христианском учении.

– Я дочь своего отца, – парировала Ильва, – и не помню, чтобы он занимался моим духовным воспитанием и рассказывал то, чему вас учили вы и епископ Поппо.

Отец Вилибальд печально кивнул и машинально коснулся рукой головы, как обычно делал, когда упоминали конунга Харальда.

– Нельзя отрицать, что конунг Харальд был великим грешником, – произнес он, – и однажды – вы все об этом знаете – я чуть было не присоединился к лику святых мучеников. Но в остальном он напоминал царя Давида – это сходство станет очевидным, если сравнить Харальда со Свейном, – и я не думаю, что отцу понравилось бы, что одна из его дочерей насмехается над убийством священника.

– Все мы грешны, – сказал Орм. – Даже мне приходилось поднимать руку на священников, когда мы участвовали в походах в Кастилию и Леон, брали штурмом христианские города и сжигали церкви. Священники отчаянно защищались копьями и мечами, а мой господин Альманзор всегда приказывал убивать их первыми. Но это было тогда, когда я ничего не знал о Христе, и я надеюсь, что Господь не накажет меня за это.

– Мне повезло больше, чем я думал, – заметил Спьяли, – ведь я попал к известным людям.

Четвертый нищий, бледный юноша с короткой черной щетиной, до этого молча сидел, мрачно глядя перед собой. Но сейчас он вздохнул и сказал:

– Все люди грешны – увы, это правда. Но никто из вас не несет такой тяжести на душе, как я. Я, Рейнальд, недостойный слуга Божий, каноник доброго епископа Эккарда из Шлезвига, родом из Цюльпиха в Лотарингии и бывший магистр семинарии в Аахене. Я пришел на север, потому что я великий грешник и самый несчастный человек.

– Надо очень постараться, чтобы найти таких ценных попрошаек, как вы, – заметил Орм. – У каждого из вас есть что рассказать. Если твоя история интересна, расскажи ее нам.

– Всегда полезно послушать истории о грехе, – заметила Ильва.

– Только если слушающий благочестив и история приносит пользу его душе, – возразил отец Вилибальд.

– Боюсь, что из моей истории можно извлечь очень мало пользы, – печально сказал магистр. – Уже двенадцать лет я самый несчастный из людей. Возможно, вам известно, что в пещере между Цюльпихом и Хейнбахином живет мудрая женщина по имени Раддла, предсказывающая будущее. Мать отвела меня к ней, чтобы узнать, буду ли я счастлив, если стану священником, поскольку я очень хотел служить Христу. Эта женщина взяла меня за руку и долго сидела с закрытыми глазами, качаясь и стеная так, что я чуть не умер от ужаса. Наконец она сказала, что я буду хорошим священником и многое из задуманного мной сбудется. «Но тебя ждет несчастье, – добавила она. – Ты совершишь три греха, и второй грех будет хуже первого, а третий – тяжелее всех. Такова твоя судьба, и тебе ее не избежать». Это были ее слова, и больше она ничего не сказала. Когда мы с матерью возвращались домой, мы горько плакали: и я, и она мечтали, чтобы я стал святым человеком, свободным от греха. Мы обратились за советом к нашему старому священнику, и он сказал, что человек, совершивший за всю жизнь всего три греха, должен считать себя счастливым. Но его слова мало меня утешили. Я поступил в семинарию в Аахене, и не было там ни одного ученика, который бы так стремился к учебе и так усердно избегал грехов. Я был лучшим в латыни и литургике. В двадцать один год я знал наизусть Евангелие, все псалмы, Послание к Фессалоникийцам и Послание к Галатам, которые были сложны для большинства учеников. Настоятель собора высоко ценил меня, а декан семинарии Румэльд сделал своим дьяконом. У старого настоятеля Румэльда были большие сверкающие глаза и глотка как у быка – прихожане трепетали, когда он читал проповеди. Но больше всего на свете, после Святой церкви, он любил две вещи: пряное вино и обширные познания. Настоятель был настолько сведущ в сложных науках, что другие не понимали даже их названий, таких как астрология, хиромантия и алгоризм. Он говорил, что может беседовать с императрицей Феофанией на ее родном языке в Византии, потому что в молодости побывал на Востоке с ученым епископом Лютпрандом из Кремоны и рассказывал удивительные истории об этих странах. Всю жизнь настоятель Румэльд собирал книги – их у него было около семидесяти. Часто вечером, когда я приносил ему в келью горячее вино, он обучал меня разным наукам или заставлял читать вслух произведения двух древних поэтов из своей библиотеки. Одного из них звали Стаций, он высокопарно воспевал прошлые войны между Византией и городом под названием Фебес. Другого, Эрмольдуса Нигеллуса, было легче понять: он писал об императоре Людовике, сыне Карла Великого, и о его борьбе с язычниками в Испании. Когда я ошибался, читая Стация, старый декан ругал меня, бил посохом и говорил, что я должен читать с любовью и благоговением, потому что Стаций был первым поэтом в Риме, обратившимся в христианство. Я хотел угодить настоятелю и избежать ударов посохом, поэтому старался изо всех сил, но не мог полюбить стихи этого поэта. Был еще третий поэт, чью книгу хранил декан, и она была переплетена лучше других. Я часто видел, как он сидит над ней и что-то бормочет – по вечерам настоятель был особенно благодушен и просил принести больше вина. Но читать эту книгу вслух он никогда не позволял. Меня снедало любопытство: что же в ней содержится? И однажды вечером, когда декан Румэльд был у епископа, я вошел в его келью и начал искать книгу. Она лежала в маленьком ларце под креслом. Книга называлась «Правило для магистра» и содержала советы святого Бенедикта о том, как жить праведной жизнью. За ними следовало рассуждение о целомудрии, написанное англичанином по имени Альтхейм, а затем длинные, красиво и тщательно написанные стихи под названием «Арс Аманди», что значит «Искусство любви», созданные поэтом Древнего Рима по имени Овидий, который, конечно, не был христианином.

В этот момент рассказа магистр бросил печальный взгляд на отца Вилибальда, который в ответ лишь глубокомысленно склонил голову.

– Я наслышан об этой книге, – произнес он, – и мне известно, что она пользуется особым расположением у неразумных монахов и ученых монахинь.

– Это адское зелье, – заявил магистр, – однако слаще самых лучших медов. Мне было сложно постичь ее досконально, потому как многие слова из нее не встречались ни в Священном Писании, ни в апостольских посланиях, ни у самого Стациуса. Но мое упорство оказалось сильнее страха. О содержании книги я умолчу, за исключением того, что там в мельчайших деталях описываются всевозможные ласки, благоухающие ароматы, странная музыка и все виды плотских утех, которым предаются мужчины и женщины. Изначально я опасался, что чтение ее станет страшным грехом, но потом подумал: это дьявол мне внушает – и решил, что раз это не считается злом для премудрого аббата, то не будет грехом и для меня. Этот сладострастный Овидий был великим поэтом, но полностью одержимым нечистой силой. Я был поражен, как легко мне запоминались его стихи, без каких-либо усилий. Я продолжал погружаться в чтение, пока не услышал шаги настоятеля. Когда он вошел, я сразу же получил ощутимый удар посохом – за то, что не встретил декана Румэльда с факелом у входа. Но я терпеливо снес боль, потому что разум мой был занят совершенно другими мыслями. В последующие два раза, когда он отлучался, я проскальзывал в его келью, чтобы продолжить чтение стихов. С тех пор во мне произошли серьезные изменения, ибо отныне мои мысли были наполнены греховными фантазиями, которые складывались в весьма гармоничные строки. Вскоре, благодаря моим знаниям, я был назначен магистром кафедральной семинарии, где у меня все складывалось благополучно до тех пор, пока я не получил распоряжение явиться к епископу. Тот сообщил, что богатый торговец по имени Дудо из города Маастрихта, человек, известный своим благочестием, пожертвовавший церкви огромные суммы, просил прислать к нему достойного и образованного священника, чтобы наставлять его сына в христианской добродетели и обучать счету и письму. Епископ выбрал меня, поскольку настоятель отзывался обо мне как об одном из лучших молодых учителей, особенно преуспевшем в арифметике. Чтобы я мог проводить службы для семьи купца, епископ возвел меня в сан пресвитера, разрешив принимать исповедь. Я немедленно отправился в тот город, где меня поджидал дьявол, – магистр схватился руками за голову и громко застонал.

– Мы не так много узнали из этой истории, – заметил Орм, – но, возможно, дальше будет интереснее. Скажи, что случилось, когда ты встретился с дьяволом?

– Я не видел дьявола во плоти, – ответил магистр, – но и без этого он причинил мне немало страданий. Купец Дудо жил в большом доме у реки. Он принял меня очень гостеприимно. Каждое утро и каждый вечер я проводил службы для его домочадцев и старался изо всех сил обучать его сына. Иногда Дудо сам приходил и слушал нас, ибо он был поистине добрым человеком и часто просил меня не жалеть розги при обучении его отпрыска. Его жену звали Алкмунда, а ее сестру, жившую в том же доме, звали Апостолика, – обе были молоды и очень красивы, отличались скромностью и целомудрием. Во время прогулок они всегда ходили не спеша, потупив взор, а во время молитвы никто не проявлял большего усердия, чем они. Но с тех пор как в моей душе поселился непристойный поэт Овидий, я не решался долго смотреть на этих женщин и избегал разговоров с ними. Все шло хорошо до тех пор, пока купец не отправился в длительное торговое путешествие на юг, в Ломбардию. Перед отъездом он исповедался мне и дал обет: если он вернется целым и невредимым, то церковь получит от него щедрое пожертвование. Дудо заставил меня пообещать, что я буду молиться за него ежедневно, попрощался с семьей и уехал на коне в сопровождении слуг. Его жена и ее сестра, прощаясь, безудержно рыдали, но, как только он скрылся из виду, их слезы мгновенно высохли и женщины стали вести себя совсем иначе, чем прежде. Во время общей молитвы они по-прежнему оставались благочестивыми и набожными, но стали часто заходить ко мне, когда я занимался с учеником, – сидели и шептались между собой, поглядывая на меня. Они часто беспокоились, не переутомился ли ребенок, и предлагали ему пойти поиграть. Однажды они сказали мне шепотом, что хотели бы получить мой совет по одному очень важному вопросу. Они признались, что удивлены тем, насколько я серьезен и сдержан, несмотря на молодость, а госпожа Апостолика поинтересовалась, правда ли, что все молодые священники так стеснительны с женщинами. Она добавила, что они с сестрой теперь стали несчастными вдовами, нуждающимися в проповедях и утешении. Женщины объявили, что хотят исповедоваться перед Пасхой, а Алкмунда спросила, имею ли я право отпускать грехи. Я ответил, что епископ наделил меня этим правом, поскольку, как он объяснил, этот дом славится своей набожностью и благочестием и здесь всегда найдутся люди, желающие исповедоваться. Услышав это, обе сестры захлопали в ладоши от радости – с этого времени дьявол начал искушать меня, и я все чаще и чаще стал думать об этих женщинах. Ради их чести должен сказать, что Дудо строго запретил им даже прогуливаться по городу, повелев управляющему следить за этим, поэтому-то они так часто и заглядывались на меня и в итоге ввергли меня в грех. Увы, мне следовало проявить стойкость и отклонить их ухаживания или хотя бы избегать их общества, как поступал святой Иосиф в доме Патифара. Но Иосиф никогда не читал Овидия и поэтому не был в столь опасном положении, как я. Когда я смотрел на этих женщин, я переставал быть набожным и целомудренным человеком и превращался в похотливого грешника. Я дрожал, когда они ко мне приближались, но не решался ничего предпринять, ибо был молод и неопытен в подобных делах. Но эти женщины были так же грешны, как и я, бесстыдны и полны дерзости. Однажды ночью, когда я спал в своей комнате, меня разбудила женщина, пробравшаяся ко мне в постель. Я не мог вымолвить ни слова, ибо был одновременно охвачен радостью и ужасом, пока она шептала мне, что началась гроза и она боится бури. Затем эта женщина обвила меня руками и принялась страстно целовать – вдруг сверкнула молния, и в ее свете я увидел, что передо мной Апостолика. И, хотя я тоже боялся грозы, мне было уже не до этого. Спустя некоторое время, после того как я вдоволь насладился ее прелестями, что оказалось намного приятнее, чем все, что описывал Овидий, я услышал раскат грома прямо над нашей крышей и ужаснулся, решив, что Господь собирается покарать меня. Но этого не произошло, и в следующую ночь, когда уже Алкмунда пришла ко мне и была так же ласкова, как ее сестра, грозы не было, а мое вожделение стало настолько сильным, что я наслаждался грехом с холодной головой и ожесточенным сердцем. Эти женщины отличались покладистым и нежным характером, никогда не упрекали меня и не ссорились между собой. В них не было никакой злобы, лишь великая и безграничная похоть. Они не испытывали ни страха, ни раскаяния за свои поступки, если не считать опасений, что о происходящем узнают слуги. Но дьявол крепко держал их в своей власти, ведь что может быть для него приятнее, чем падение служителя церкви. Когда наступила Пасха, все домочадцы пришли ко мне исповедоваться, последними были Алкмунда и Апостолика. Робко и застенчиво они рассказали мне все, что между нами произошло, и я не мог ничего сделать, кроме как провозгласить им отпущение грехов. Воистину, я совершил ужасный поступок, ибо, хотя я уже погряз в похоти, в тот момент я ощутил, что сознательно предаю Господа.

– Надеюсь, с тех пор твое поведение изменилось к лучшему, – строго произнес отец Вилибальд.

– Я возлагал те же надежды, – отозвался на это магистр, – однако рок распорядился иначе, ибо прозорливая женщина предупредила меня о трех злодеяниях. И пока геенна огненная не полностью поглотила мою сущность, я ежедневно совершал молебен о благополучии купца, дабы опасность миновала его, и он вернулся домой в целости и сохранности, как обещал. Вскоре мои молитвы стали двукратными и троекратными в день в попытках укротить терзавший меня ужас и раскаяние. Страх же нарастал с каждым восходом солнца, пока, наконец, в ночь после Пасхи Господней я не бежал из того дома. Пешком, довольствуясь милостыней, я проделал путь до родного очага, где еще жила моя матушка – женщина добродетельная. И когда я поведал ей о случившемся, она оплакала меня горькими слезами, а затем принялась утешать, мол, нет ничего диковинного в том, что женщины теряют голову при виде меня, и что случается это гораздо чаще, чем принято думать. По ее мнению, единственным выходом было пойти к доброму аббату и во всем ему исповедаться. Она благословила меня на этот путь, и я покинул дом, чтобы исполнить ее наказ. Декан Румэльд был крайне удивлен, увидев меня приближающимся к его обители, и спросил о причине моего возвращения. Со слезами на глазах я изложил ему всю правду от начала и до конца. Он был в ярости, узнав о моем тайном увлечении Овидием, но, услышав историю о моем взаимодействии с обеими женщинами, он всплеснул руками и огласил помещение оглушительным хохотом. Настоятель захотел узнать все подробности, поинтересовался, удовлетворили ли меня женщины. Потом он вздохнул и заметил, что ничто не сравнится с юностью и что ее не заменит ни один титул декана и настоятеля во всей вселенной. Но по мере продолжения моего повествования его лицо мрачнело. В конце он ударил кулаком по столу и заявил, что я вел себя недопустимо и что это дело подлежит рассмотрению епископом. Мы отправились к епископу и сообщили ему обо всем, после чего он и настоятель пришли к единому мнению, что я совершил бесчестный поступок, дважды предав их доверие: покинув место, на которое меня назначили, и разгласив тайну исповеди моей матери. Ну, а мое прелюбодеяние, конечно, было самым тяжким, но и самым распространенным грехом, несопоставимым с остальными провинностями. За все эти грехи мне полагалась суровая кара, но, учитывая, что я оступился скорее по молодости, чем из злого умысла, они решили наказать меня как можно снисходительнее. Итак, они предоставили мне выбор из трех епитимий: либо я отправляюсь священником к прокаженным в большую лечебницу в Юлихе, либо совершаю паломничество в Святую землю и привожу оттуда масло с Масличной горы и воду из реки Иордан. Ну, а если я отказываюсь от этих двух, то отправляюсь на север обращать в истинную веру данов. Поддавшись их милосердию и возгораясь желанием загладить свои грехи, я выбрал самую строгую епитимью. Итак, меня послали к епископу Эккарду в Хедебю. Он принял меня благосклонно и вскоре назначил своим каноником, поскольку мои познания во всех областях были обширны. Я провел там два года, усердно оберегая свое благочестие и преподавая в семинарии, которую он там учредил, пока судьба снова не сыграла со мной злую шутку и я не совершил второе прегрешение.

– Необычный ты священник, – заметил Орм, – с твоими грехами и обезумевшими женщинами.

– Но ты еще не рассказал, почему оказался здесь. И почему бы тебе не жениться, как разумному человеку? – поинтересовалась Ильва, – Раз уж тебя так снедает похоть.

– Некоторые считают, что священнику не пристало иметь жену, – ответил магистр. – Ваш собственный священник дал обет целомудрия, хотя он, несомненно, более добродетелен и лучше меня справляется с искушениями.

– У меня были заботы поважнее, чем увлечение женщинами, – возразил отец Вилибальд. – А сейчас, слава Господу, я достиг почтенного возраста, когда подобные соблазны меня не тревожат. Но святые апостолы имели разные взгляды на этот счет: святой Петр был женат и даже брал с собой супругу в свои странствия среди язычников, а святой Павел придерживался иного мнения и провел всю свою жизнь в безбрачии – вероятно, поэтому он больше путешествовал и написал больше посланий. Уже многие годы благочестивые люди разделяют точку зрения святого Павла, а святой аббат Бенедикт из Франции полагает, что священники должны воздерживаться от брака и прочих плотских утех. Но я уверен, что пройдет немало времени, прежде чем духовенство само откажется от этого.

– Вы правы, – согласился магистр. – Я помню, французский аббат Адо и его последователи в своих проповедях утверждали, что брак – это зло для служителя церкви, и я разделяю их мнение. Но козни Сатаны неисчислимы, и вы видите меня здесь именно потому, что я избегал женитьбы, – это второй из грехов, которые предсказала прорицательница. Такова моя судьба, и я не решаюсь даже представить, каким будет третье прегрешение.

Все настойчиво попросили продолжить повествование. И после того как Ильва угостила магистра крепким пивом и он подкрепился, он перешел к рассказу о следующем злодеянии.