Миновало три года с момента, когда Орм, спешно избавившись от родного дома, пытался уйти от гнева конунга Свейна. Забрав всю свою семью – супругу с матерью, слуг, невысокого священника – он перебрался в пограничные земли, увезя скот, золото и все ценные вещи, которые удалось погрузить на лошадей. Поместье, доставшееся Асе по наследству от отца, называлось Гренинг, что значит «овсяное поле». За прошедшие годы оно пришло в упадок: кровля просела, поля заросли сорняками. В Гренинге доживали свои дни старый управляющий с женой и небольшая стая худых гусей. Орм был опечален видом поместья, полагая, что люди его положения и положения его супруги, дочери конунга Харальда, не должны жить в таком запустении. Аса же в отчаянии воззвала к Господу и, разгневавшись, набросилась на пожилую чету, поскольку не была в поместье с тех пор, как юной девушкой жила здесь с отцом в достатке, пока тот не погиб в сражении с двумя своими сыновьями. Но Ильва была рада, утверждая, что здесь все будут в безопасности от конунга Свейна и его кровожадных слуг. «Здесь мы обоснуемся, – сказала она Орму, – если ты окажешься таким же умелым хозяином, как и капитаном корабля и воином».

В первую зиму их стол был скуден: продовольствия не хватало ни людям, ни животным, и соседи не были гостеприимны. Орм отправил своих людей к местному вождю, Гудмунду с Совиной Горы, прозванному Гудмундом Грозным, известному своим богатством и воинственностью, чтобы купить сена и ячменя. Но люди Орма вернулись ни с чем, поскольку чужеземец, поселившийся в этих краях, да еще и христианин, не заслуживал благосклонности Гудмунда. Тогда Орм лично сел на коня и отправился в путь, взяв с собой Раппа Одноглазого и еще трех верных людей. Они прибыли к Совиной Горе на рассвете: Орм без труда проник в дом Гудмунда, вытащил его из постели, протащил через главный вход и подвесил за ногу над колодцем, а Рапп и остальные подпирали дверь, чтобы никто не помешал.

После короткого разговора Орм и Гудмунд, висящий над колодцем, быстро пришли к соглашению, по которому Орм покупает столько ячменя и сена, сколько ему необходимо, по приемлемой цене. После этого Орм вернул Гудмунда на ноги и был доволен тем, что вопрос удалось решить без применения силы. Ярость Гудмунда была столь же сильна, сколь и уважение к Орму, но он был удивлен, что гость оставил его в живых.

– Ты должен знать, – заявил он, – что я опасный человек. Хотя, возможно, ты настолько сильнее меня, что тебе не придется сразу испытать мой гнев. Не многие осмелились бы отпустить меня живым после такого обращения. Честно говоря, на твоем месте я бы и сам не решился. Но, возможно, твоя мудрость превосходит твою силу.

– Я мудрее тебя, – ответил Орм, – ибо мне доступна еще и мудрость Христа. Он учил быть добрым к ближнему, даже если тот причинил зло. Если бы ты был разумен, ты бы преклонил колени и благодарил Его. Но если ты хочешь вражды, то узнаешь, что я мудр и без этого, ибо сталкивался с противниками опаснее тебя, и никто не смог одержать верх.

Гудмунд посетовал, что ему придется выслушать много насмешек из-за унижения, которое он испытал, и это повредит его репутации. К тому же от висения на перекладине у него болит нога, возможно, вывихнута. В этот момент Гудмунду сообщили, что человеку, напавшему на Орма с мечом, когда тот вытаскивал Гудмунда из дома, Рапп Одноглазый сломал ключицу обухом топора. Гудмунд спросил, что скажут об этом Орм и его Христос и не считают ли они, что все эти раны и обиды требуют компенсации?

Орм задумался, прежде чем ответить, и сказал, что человек со сломанной ключицей ничего не получит, поскольку сам виноват в своей травме.

– Этому глупцу повезло, – сказал он, – что Рапп, как и я, соблюдает заповеди Божьи, иначе он уже ни на что не жаловался бы. Ему повезло так легко отделаться. Но в твоих словах есть доля правды, и я возмещу тебе убытки. Если поедешь со мной в Гренинг, я отведу тебя к святому целителю – одному из моих слуг. Он самый умелый и мудрый лекарь во всем мире и быстро избавит тебя от боли в ноге. Святость этого человека настолько сильна, что, когда он исцелит тебя, ты почувствуешь, что нога стала крепче, чем прежде. А то, что тебя лечил человек, долгое время служивший врачом у конунга Харальда, лишь приумножит славу и уважение к твоему имени.

После некоторых споров Гудмунд согласился поехать с Ормом в Гренинг. Там отец Вилибальд втер лечебные мази в поврежденную ногу и перевязал ее, а Гудмунд докучал ему вопросами о конунге Харальде. Но когда священник попытался рассказать ему о Христе и преимуществах крещения, Гудмунд рассердился и велел ему молчать и никогда не говорить об этом.

– Ибо, – прорычал он, – если станет известно, что я купился на подобные речи, моя репутация пострадает еще больше, чем от вести о том, как я висел над колодцем. Люди никогда не перестанут смеяться надо мной.

Собираясь в обратный путь, получив плату за ячмень и сено, Гудмунд сказал:

– Я не хочу, чтобы между нами была кровная вражда. Но если у меня появится возможность отомстить тебе за нанесенное мне оскорбление, будь уверен – я ее не упущу. Может быть, пройдет много времени, но я из тех, кто ничего не забывает.

Орм посмотрел на Гудмунда и улыбнулся.

– Я знаю, что ты опасен, – сказал он. – Ты сам мне об этом сообщил. Но не думаю, что твои слова помешают мне спокойно спать по ночам. Тем не менее знай: если ты причинишь мне зло, я окрещу тебя – пусть даже придется держать за ноги и за уши.

Отец Вилибальд был огорчен разговором и объявил, что все его служение на севере обречено на провал. Ильва утешила священника, заверив, что ему станет легче, когда Орм построит церковь. Орм ответил, что исполнит свой обет, но сначала необходимо отстроить дом, и это он пообещал сделать как можно скорее. Орм принялся за дело с энтузиазмом, отправив людей за деревьями в лес, чтобы срубить их и доставить к поместью, где сам обтесывал бревна топором. Он внимательно осматривал деревья, выбирая только цельные стволы без трещин и дефектов, желая построить красивый и прочный дом, а не лесную хижину. Двор располагался на излучине реки, окруженный водой с трех сторон, земля была твердой, и наводнения здесь не случались, да и места было предостаточно. Он с радостью работал, и чем больше делал, тем больше ему хотелось сделать. В доме был устроен очаг с дымовой заслонкой в крыше, как в замке конунга Харальда. Крыша была сделана из молодого тесаного ясеня и покрыта берестой. Затем он возвел пивоварню, сарай для скота и амбар. Здания получились большими и красивыми, краше которых не было в тех краях. Когда все было закончено, Орм объявил, что самое необходимое сделано и можно приступать к строительству церкви.

Той весной пришло время Ильве рожать. Аса и отец Вилибальд окружили ее заботой и вниманием. Хлопот было много, и они старались изо всех сил выполнить свой долг. Роды были тяжелыми: Ильва кричала, что лучше было уйти в монастырь, чем выносить такую боль. Но отец Вилибальд положил ей на живот распятие, прочел молитвы, и она благополучно разрешилась близнецами. Разочарованию Асы и Ильвы не было предела, когда они узнали, что это девочки. Но когда их принесли Орму и положили на колени, он не стал жаловаться. Все согласились с тем, что они кричат и пыжатся, как мальчики. В конце концов Ильва смирилась с тем, что у нее родились девочки, которые никогда не станут мальчиками, и к ней вернулась прежняя веселость. Она пообещала Орму, что в следующий раз подарит ему сына.

Вскоре стало ясно, что обе девочки будут рыжеволосыми, что, как опасался Орм, принесет им много неприятностей. Ибо, говорил он, если они наследовали его цвет волос, то могут быть похожи на него лицом, а он не хотел бы своим дочерям такой участи. Но Аса и Ильва попросили его воздержаться от дурных предсказаний. У них нет оснований полагать, что девочки будут похожи на него и тем более что рыжие волосы их испортят. Когда пришло время давать имена, Орм захотел, чтобы одну назвали Оддни, в честь его бабушки по матери, что пришлось по душе Асе.

– Но ее сестру мы должны назвать в честь кого-нибудь из твоей семьи, – сказал он Ильве, – и ты должна выбрать имя сама.

– Трудно выбрать имя, которое принесет ей удачу, – промолвила Ильва. – Моя мать была захвачена в плен и умерла, когда мне было семь зим. Ее звали Людмила, и она была дочерью вождя ободритов. Ее похитили во время свадьбы, ибо викинги, совершавшие набеги на их земли, считали, что лучше всего нападать на ободритов и прочих вендов во время свадебных торжеств. Потому что все люди будут пьяны и не так хороши в бою, как обычно, их стража уснет, ибо мед, который они варят для таких случаев, очень крепок, и викингам легко захватить богатую добычу и молодых женщин. Я никогда не видела женщины прекраснее ее, и отец всегда говорил, что ей сопутствовала удача, несмотря на ее раннюю смерть, ибо она три года оставалась его любимой женой. А это немало, говаривал он, для женщины-ободритки – быть допущенной к ложу конунга данов и родить ему ребенка. Быть может, она думала иначе, поскольку после ее смерти я слышала, как рабыни перешептывались о том, что вскоре после прибытия в Данию она пыталась повеситься, так как у нее на глазах был убит ее жених. Мать любила меня и была очень нежна, но я не уверена, стоит ли давать ее имя нашему ребенку.

Аса возражала, утверждая, что даже мысль об этом недопустима, ведь участь быть похищенной иноземными воинами – худшее, что может случиться. Она полагала, что наречение девочки именем бабушки может предрешить ей подобную судьбу. Орм, однако, не соглашался с ее упрощенным взглядом на вещи.

– Меня самого увели воины из родного дома, – заметил он, – но я не считаю это несчастьем. Если бы этого не произошло, я не стал бы тем, кто я есть сейчас, и не обрел бы ни меча, ни золотого украшения, ни Ильвы. И если бы не похищение Людмилы, конунг Харальд не стал бы отцом той дочери, что ныне делит со мной постель.

Решение было непростым, поскольку Ильва желала почтить память матери, но страшилась подвергнуть дочь риску похищения смоландцами или кем-то еще хуже. Но когда отец Вилибальд услышал их спор, он незамедлительно заявил, что Людмила – прекрасное и счастливое имя, принадлежавшее благочестивой принцессе из Моравии, жившей во времена императора Оттона.

В итоге было решено назвать ребенка Людмилой. Все обитатели дома пророчили великое будущее женщине с этим необычным именем, которое они слышали впервые. Как только девочки окрепли, отец Вилибальд совершил обряд крещения, сопровождавшийся оглушительным плачем. Девочки росли быстро, были крепкими и вскоре уже играли на полу с огромным ирландским псом, которого Орм привез из Сконе, или ссорились из-за кукол и игрушек, вырезанных для них из дерева Раппом и отцом Вилибальдом. Аса безумно любила обеих и проявляла к ним больше терпения и нежности, чем к кому-либо в доме. Но Орму и Ильве порой сложно было понять, которая из их дочерей своенравнее и упорнее. Людмила носила имя святой, но это никак не сказалось на ее характере. Сестры были дружны, но иногда дрались, выдирая друг другу волосы. И когда одна получала наказание, вторая стояла рядом и ревела так же громко, как и провинившаяся.

На следующий год, в начале лета, Орм наконец построил храм. Он расположил его на мысу таким образом, чтобы он защищал от реки остальные постройки. Здание получилось настолько просторным, что в нем легко могли поместиться шестьдесят человек (хотя не было понятно, откуда здесь могло взяться столько людей). Затем Орм окружил свой полуостров земляным валом и возвел двойной частокол с прочными воротами посередине, ибо чем больше он строил, тем сильнее беспокоился о безопасности своего дома и хотел быть готов к отражению нападения разбойников или людей конунга Свейна.

После завершения всех работ, к великой радости Ильвы и всего семейства, она родила сына. Аса объявила, что это, вероятно, награда от Бога за строительство церкви, и Орм согласился, что это вполне возможно. Новорожденный был прекрасен, и все единодушно решили, что ему, несомненно, предначертана великая судьба, ведь в его жилах течет кровь конунга Харальда и Ивара Широкие Объятья.

Когда его принесли показать отцу, Орм снял со стены Голубой Язык, извлек его из ножен и насыпал немного муки и соли на кончик меча. Затем Аса осторожно поднесла младенца к оружию – так, чтобы губы и язычок сына коснулись клинка. Отец Вилибальд наблюдал за этим с неодобрением. Он перекрестил ребенка и сказал, что не одобряет этот языческий обычай и нельзя заставлять дитя прикасаться к орудию убийства, ибо это грех. Но никто не поддержал его, и даже слабая, уставшая Ильва приподнялась на ложе и весело сказала отцу Вилибальду, что его доводы бессмысленны.

– Таков обычай знатных людей, – произнесла она, – он наделяет детей отвагой вождя, бесстрашием, удачей в бою и, кроме того, красноречием. Не могу поверить, что Христос, после всего, что ты рассказывал о Нем, против того, чтобы ребенок получал такие достойные дары.

– Это очень древний обряд, – сказал Орм, – а предки были мудры, хотя и ничего не знали о Христе. Я и сам впервые попробовал пищу, лизнув кончик меча, и не хочу, чтобы мой сын, внук конунга Харальда, начинал свою жизнь иначе.

На этом все и закончилось. Хотя отец Вилибальд еще долго грустно качал головой и бормотал, что в северных землях по-прежнему властвует дьявол.