В дальнейшем все развернулось, как и предвидела Ильва. Спустя несколько дней епископ заговорил о необходимости крещения раненых, но его призывы не встретили поддержки. Орм, потеряв терпение, отрезал, что не желает даже слышать об этом, так как чувствует приближение смерти. Токи, в свою очередь, заявил, что идет на поправку и не нуждается в духовном наставничестве. Епископ отправил брата Маттиаса уговорить их, и тот, несмотря на просьбы оставить их в покое, несколько раз пытался обучить их основам веры. У Токи было хорошее копье с тонким, но прочным древком и острым наконечником. Когда брат Маттиас снова пришел с проповедями, он увидел Токи, сидящего на кровати и задумчиво взвешивающего копье в руке.

– Не хотел бы нарушать покой в доме конунга Харальда, – произнес Токи, – но не думаю, что кто-то осудит инвалида, защищающего себя. К тому же жаль пачкать кровью пол в таких прекрасных покоях, а у тебя, кажется, жилы наполнены кровью до краев. Но я решил, что если смогу пригвоздить тебя копьем к стене, то крови будет не так много. Нелегко это сделать, будучи прикованным к постели, но я постараюсь. И клянусь, я тебя заколю, как только еще раз начнешь докучать нам разговорами, потому что, как мы уже говорили, больше ничего слышать не желаем.

Брат Маттиас побледнел и сложил руки в испуганной молитве. Сперва он, казалось, хотел что-то сказать, но затем его затрясло, и он быстро покинул комнату, хлопнув дверью. После этого их больше не беспокоили. Однако брат Вилибальд, никогда не проявлявший страха, пришел в свое обычное время, чтобы перевязать раны, и упрекнул их за то, что они напугали брата Маттиаса.

– Ты храбрый человек, – сказал ему Токи. – И признаюсь, ты мне нравишься больше, чем другие, хоть ты и груб. Может быть, потому что ты не пытаешься обратить нас в христианство, а просто лечишь наши раны.

Брат Вилибальд ответил, что провел в этой мрачной стране больше времени, чем другие священники, и избавился от подобных амбиций.

– Когда я только прибыл сюда, – сказал он, – я, как и все члены ордена бенедиктинцев, был слишком рьяным в желании обратить каждого язычника в христианство. Теперь я мудрее и знаю, что возможно, а что тщетно. Детей в этой стране следует крестить вместе с женщинами, в которых не так много греха, если таковые найдутся. Но взрослые мужчины в этой земле – настоящие слуги дьявола и должны гореть в аду во имя справедливости, как бы сильно их ни крестили. Ничто не искупит той мерзости, в которой погрязли их души. Я убежден в этом, потому что хорошо их знаю. Поэтому я не стану тратить время, пытаясь обратить таких, как вы, в новую веру.

Его голос окреп, а взгляд засверкал гневом, метаясь от одного лица к другому. Жестикулируя и повышая тон, он выкрикивал:

– Смесители крови, душегубы и нечестивцы, развратники, свиньи из Гадары, порождение дьявола и приспешники Вельзевула, вы когда-нибудь очиститесь святым крещением и предстанете перед сонмом ангелов, сияя белизной снега? Нет, твержу я вам, этому не бывать! Я долго жил в этом доме и многому научился. Ни епископ, ни святой человек не заставят меня поверить, что такие, как вы, обретут спасение. Как северяне могут быть впущены в райские врата? Вы будете марать святых дев своими похотливыми руками, поднимете оружие на архангелов и серафимов, станете рыгать пивом перед троном Господа! Нет, нет, я знаю, о чем говорю! Независимо от того, крещены вы или нет, вам уготована лишь огненная геенна. Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь.

В ярости он схватил свои лекарства и бинты и поспешил к Токи, чтобы наложить на рану успокаивающие мази, дарующие облегчение.

– Зачем ты трудишься, – поинтересовался Орм, – если так сильно нас ненавидишь?

– Я делаю это потому, что я христианин и должен отвечать добром на зло, – ответил он, – чего вам никогда не понять. Разве не зияет у меня шрам на лбу после того, как конунг Харальд ударил меня священным распятием? Разве не денно и нощно я пытаюсь всеми силами, которыми обладаю, облегчить страдания его оскверненного тела? Однако в конечном итоге будет только лучше, если такой яростный воин, как ты, останется жив, ибо ты с удовольствием отправишь в ад многих своих соплеменников, прежде чем сам туда попадешь, как уже сделал на празднике Рождества. Пусть волк терзает волка, дабы агнец Божий пребывал в мире.

Когда он наконец оставил их, Токи заметил, что, по его мнению, удар распятием по голове лишил маленького священника последних остатков разума, поскольку большая часть его слов лишена всякого смысла, с чем Орм согласился. Но оба признали, что он чрезвычайно умелый целитель и заботливо ухаживает за ними.

Токи начал восстанавливаться, и вскоре он уже мог нетвердо ходить по спальным комнатам и даже покидать их. В это время Орм лежал в постели, ощущая слабость в руках. Иногда к нему заходила поговорить Ильва. Когда она была рядом, мысли о неминуемой смерти не так сильно его тревожили, так как она всегда была весела и разговорчива и он с удовольствием слушал ее истории. Но он снова становился мрачным, когда она говорила, что он выглядит лучше и скоро выздоровеет. Тогда он говорил, что лучше знает, что его ждет. Но вскоре он обнаружил, что уже может сидеть без боли, а когда однажды Ильва снова расчесывала ему волосы, она обнаружила длинную, жирную от крови вошь. Это заставило его задуматься, после чего он сказал, что не знает, какой вывод из этого следует сделать.

– Не переживай об ожерелье, – произнесла Ильва. – Ты преподнес его мне в момент, когда думал, что жизнь твоя угасает, но теперь воспоминание о нем омрачает тебя, ведь ты жив. Я с радостью верну тебе ожерелье, хотя красотой своей оно затмевает все сокровища этой земли. Не хочу, чтобы судачили, будто я обманом выманила золото у раненого и обессиленного. Я уже слышала подобные речи.

– Я желал бы, – ответил Орм, – заполучить и тебя, и ожерелье вместе, иначе я не приму его обратно ни под каким видом. Но прежде чем я отправлюсь к твоему отцу за благословением, я хочу знать, что ты думаешь об этом. Ведь при первой нашей беседе ты говорила, что, если бы тебя принудили стать женой Сиктрюка, ты бы вонзила нож в него в первую же брачную ночь. Я хочу быть уверен, что ко мне ты относишься иначе.

Ильва звонко рассмеялась, заметив, что ему не стоит быть в этом чересчур уверенным.

– Ведь тебе известно, я женщина с причудами, – сказала она, – и угодить мне непросто. Дочери конунгов становятся куда более требовательными, чем простые женщины, когда выходят замуж и покидают отчий дом. Слышал ли ты о том, что произошло много лет назад с Агни, конунгом Швеции, когда он взял в жены дочь короля финнов, которая отказывалась делить с ним ложе? В первую же ночь он возлежал с ней в шатре, над которым возвышалось высокое дерево. Когда Агни уснул, она взяла толстую веревку и привязала ее к его ожерелью. Ее слуги опустили шесты шатра, перекинули веревку через ветви дерева и потянули так, что конунг повис под самыми сучьями. Подумай хорошенько, прежде чем просить моей руки.

Она наклонилась, нежно провела рукой по его лбу, слегка ущипнула за ухо и, улыбаясь, взглянула на него так, что Орм почувствовал себя лучше, чем за все последние дни.

Но внезапно она посерьезнела и, погрузившись в думы, заметила, что не стоит говорить об этом, не узнав мнения ее отца. Она полагает, что добиться его согласия будет непросто, если Орм не превосходит других богатством, отарами овец и золотом.

– Он постоянно жалуется на то, что многие его дочери остаются незамужними, – сказала она, – но никого не признаёт достаточно богатым, знатным и достойным руки его дочери. Не так уж и сладко быть дочерью конунга, как многим кажется, ибо многие дерзкие юнцы украдкой строят нам глазки и хватают за края платья, когда их никто не видит, но лишь немногие осмеливаются прислать сватов, а те, кто осмеливается, теряют дар речи при встрече с моим отцом. Жаль, что он так заботится о поиске знатного, богатого и достойного жениха, хотя бедняк мне и не нужен. Но человек, дарящий такое ожерелье и в чьих жилах течет кровь Ивара Широкие Объятья, несомненно, должен быть одним из самых состоятельных и знатных мужей в Сконе.

Орм ответил, что надеется убедить конунга Харальда дать согласие, так как знает, что пользуется большим уважением у короля за то, что преподнес ему в дар колокол и одолел Сиктрюка.

– Но я не знаю, – продолжал он, – что меня ждет в Сконе, ибо минуло семь лет, как я покинул родной дом, и я не могу сказать, как обстоят дела с моей семьей. Возможно, она сильно уменьшилась с тех пор, как я ее видел, и тогда мое наследство увеличилось. Но как бы там ни было, я, помимо ожерелья, привез много золота с юга, так что, даже если у меня не осталось бы ничего другого, никто не смог бы назвать меня нищим. И я могу добыть еще больше золота тем же способом, каким я добыл это.

Ильва скептически покачала головой, выразив сомнение в успехе предприятия, учитывая строгий и требовательный нрав ее отца. Токи, присоединившийся к разговору чуть позже, поддержал Ильву, отметив, что ситуация требует тщательного обдумывания, а потом уже следует предпринимать какие-либо действия.

– Позвольте поделиться опытом, – добавил он, – как успешно взять в жены знатную девушку, даже если она согласна, а ее отец против такого союза. Моего деда по матери звали Тинд Нос. Он занимался торговлей со смоландцами, владел небольшим хутором, дюжиной коров и обладал острым умом. Однажды, по делам отправившись в Вэренд, он встретил девушку по имени Гюда, дочь знатного человека. Он решил жениться на ней отчасти из-за влияния, которое этот брак мог ему принести, а отчасти потому, что она пришлась ему по сердцу. Но ее отец, Глум, проявил надменность и заявил, что Тинд недостаточно родовит для роли его зятя, хотя Гюда придерживалась иного мнения. Не теряя времени на споры со стариком, Тинд и Гюда быстро разработали план и договорились о встрече в лесу, где она собирала орехи со служанками. Результатом встречи стала ее беременность, после чего Тинд дважды сразился с ее братьями, оставив на их телах неизгладимые отметины. Вскоре Гюда родила двойню, и старик понял, что сопротивляться бессмысленно. Они поженились, жили в мире и согласии, родив еще семерых детей. Люди восхваляли мудрость и удачу моего деда, а его слава значительно возросла, особенно после смерти старого Глума, оставившего ему большое наследство. Если бы мой дед не поступил так разумно, меня бы здесь не было, и я бы не давал вам советы, ведь моя мать – одна из тех близнецов, зачатых под ореховым кустом.

– Если залогом женитьбы обязательно должны быть близнецы, – заметила Ильва, – то это легче посоветовать, чем осуществить. К тому же есть огромная разница между бондом из Вэренда, каким был ее отец, и дочерью конунга данов.

Орм заявил, что не примет решения, пока не поправится и не узнает мнение конунга Харальда.

На это потребовалось время. Наконец Орм почувствовал себя лучше, рана зажила, и силы вернулись к нему. Зима подходила к концу. Конунг Харальд, оправившись от празднования Йоля, был в хорошем расположении духа и наблюдал за подготовкой своих боевых кораблей к походу. Он собирался отплыть в Сканюр, чтобы собрать налог на сельдь и перевезти корабли, обещанные Стюрбьерну. Орм предстал перед ним и рассказал о своих планах. Конунг Харальд выслушал его благосклонно, не высказывая недовольства, но сразу спросил о знатности Орма. Орм подробно изложил свою родословную, перечислил предков, упомянул имущество отца и добавил к этому то, что везет домой из путешествия.

– Вдобавок к этому, – заключил он, – в Геинге находится много земли, которую моя мать должна была унаследовать, но я не знаю, вступила ли она уже во владение. Также я не знаю, кто из моих родственников и домочадцев еще жив и как у них дела. Многое могло произойти в Сконе за те семь лет, что меня там не было.

– Ты принес моей дочери достойный принцессы дар, – произнес конунг Харальд, – и оказал услуги, которые я ценю. Но породниться с конунгом – предел мечтаний, и прежде ни один жених не предлагал за моих дочерей так мало, как ты. К тому же твой брат может помешать тебе полноправно наследовать отцовское имущество. Предположим, он жив и у него появятся дети – как ты тогда обеспечишь мою дочь? Годы берут свое, хоть это и не заметно, и я хочу устроить судьбу дочерей наилучшим образом. Не думаю, что Свейна это будет сильно заботить, когда меня не станет.

Орм понимал, что не может предложить за Ильву достаточно.

– Но, возможно, – добавил он, – к моему возвращению я стану единственным наследником. Отец мой был уже в преклонном возрасте, когда я отправился в поход, а брат все лето проводит в Ирландии, не стремясь вернуться домой. Слышал я, что викингам в Ирландии сейчас нелегко с приходом к власти короля Бриана.

Конунг Харальд кивнул, подтверждая, что Бриан повинен в гибели многих датчан в Ирландии и в прибрежных зонах. Однако, по его мнению, это идет на пользу Харальду, ведь среди убитых много его недругов и изгоев.

– Но этот Бриан, конунг Мюнстера, – продолжил он, – зашел слишком далеко. Он требует дань не только с моего приятеля, конунга Корка Олафа, но и с моего родственника Сиктрюка Шелковистобородого в Дублине. Такая наглость добра не принесет, и вскоре я пошлю корабли к этому острову, чтобы умерить его амбиции. Было бы неплохо привезти его ко мне и держать на цепи у дверей не только для забавы моим людям во время пирушек, но и как наглядный урок христианского смирения и в назидание другим конунгам. Я всегда считал, что конунга данов должны почитать все правители.

– Я уверен в том, – ответил Орм, – что ты самый могущественный из конунгов. Даже у андалузцев и синих людей есть воины, знающие о твоем имени и великих деяниях.

– Ты красноречив, – заметил конунг Харальд, – но тебе не хватает скромности, и ты просишь руки самой прекрасной из моих дочерей, не имея ни наследства, ни земель. Впрочем, я не виню тебя за дерзость, ибо ты молод и горяч. Я не удовлетворю твою просьбу немедленно, но и не отвергну ее. Вот мое решение: вернись осенью, когда я приду из похода, и представь сведения о своих владениях и богатствах. Если их окажется достаточно, я отдам ее тебе в жены в знак нашей зародившейся дружбы. Если же добра будет мало, всегда найдется место для тебя в моей дружине телохранителей.

Узнав от Орма о беседе с конунгом Харальдом, Ильва пришла в ярость. Слезы выступили у нее на глазах, и она воскликнула, что вырвет бороду у этого упрямого старика в наказание за его несговорчивость, а затем, не мешкая, последует совету Токи. Однако, немного успокоившись, она передумала.

– Я не боюсь его гнева, – заявила она, – даже когда он рычит как разъяренный бык и бросается в меня кружкой. Ведь я достаточно ловкая, и ему никогда не удается попасть в меня, а его злость быстро угасает. Но его характер таков, что, если кто-то ему перечит, он надолго запоминает обиду и обязательно отомстит. Поэтому лучшее, что мы можем сделать, – это не перечить ему, иначе его ярость обернется против нас обоих и он выдаст меня замуж за первого богача, чтобы показать, кто здесь хозяин. Но знай, Орм, мне не нужен никто, кроме тебя, и я готова ждать до осени, хотя разлука будет долгой и мучительной. Если же и тогда он откажет, я не буду больше ждать ни дня и последую за тобой, куда бы ты ни пошел.

– Когда я слышу такие слова от тебя, – ответил Орм, – я вновь чувствую себя настоящим мужчиной.