Весь замок обсуждал поединок за ожерелье – от парадных покоев до кухонь и женских комнат. Зрители того памятного события бережно хранили в памяти малейшие детали – каждое слово, каждое движение, чтобы в будущем передать историю во всей красе. Особое восхищение вызвал момент, когда Орм пронзил щит своего противника. На следующий день один из исландцев, состоявших в дружине Стюрбьерна, сложил песню в размере дьодохетр, предостерегающую от опасности потерять голову в бочке с пивом. Все соглашались, что не в каждый праздник Йоля при дворе конунга Харальда можно увидеть столь захватывающее зрелище.

Однако Орм и Токи были прикованы к постели из-за полученных ран и несколько дней не могли присутствовать на пиру. Брат Вилибальд старался облегчить их страдания успокаивающими лечебными мазями. Рана Токи воспалилась и начала гноиться, в бреду он представлял опасность для окружающих, поэтому во время перевязок его приходилось удерживать вчетвером. У Орма были сломаны два ребра, он потерял много крови, чувствовал себя обессиленным и больным. Отсутствие аппетита не предвещало скорого выздоровления, и он впал в уныние.

Конунг Харальд приказал одному из лучших своих слуг ухаживать за ранеными, заменить соломенные тюфяки сеном и поддерживать огонь в очаге. Многие из дружинников конунга, включая самого Стюрбьерна, навестили их на следующий день после поединка, чтобы обсудить ход сражения и посмеяться над конунгом Свейном. Они ворвались шумной толпой, так что брату Вилибальду пришлось сделать им замечание и в конце концов выпроводить за дверь. Вскоре они расстались и со своими товарищами, жаждущими вернуться домой по окончании празднования Йоля.

Все отправились в путь, за исключением Раппа Одноглазого, объявленного вне закона в Листере и потому решившего остаться в Еллинге. Спустя несколько дней разразилась буря, разломавшая льдины, и конунг Свейн поспешил отплыть, угрюмо и немногословно прощаясь со всеми. Стюрбьерн также попрощался с конунгом Харальдом и приступил к набору воинов для весеннего похода. Люди Орма попросили взять их на свой корабль, на что Стюрбьерн согласился, поставив условие, что часть пути им придется сидеть на веслах. Стюрбьерн хотел, чтобы Орм и Токи присоединились к его походу. Он навестил их в спальных покоях и сказал, что они внесли существенный вклад в празднование Йоля и весьма досадно, что из-за пары царапин им придется провести неделю в постели.

– Приезжайте ко мне в Борнхольм, когда журавли начнут расправлять крылья, – предложил он. – На моем корабле всегда найдется место для таких храбрых воинов, как вы.

Не дождавшись ответа, он удалился, поглощенный более неотложными задачами. Некоторое время они пребывали в тишине, после чего Токи произнес:

Орм, погрузившись в раздумья, печально ответил:

После того как большая часть гостей разъехались и суета на кухнях стихла, брат Вилибальд отдал распоряжение готовить для раненых викингов наваристый мясной бульон дважды в день. Несколько придворных дам вызвались доставлять еду из кухни в их покои, движимые любопытством взглянуть на воинов вблизи. Их передвижения были свободными, так как после завершения пира конунг Харальд слег в постель, а братья Вилибальд и Маттиас, а также епископ неотступно молились над ним, готовя слабительные средства для очищения крови и желудка конунга.

Первой в дверях появилась молодая мавританка, с которой они общались, когда прибыли с колоколом ко двору конунга Харальда. Узнав ее, Токи радостно воскликнул и попросил подойти ближе. Она, робея, вошла с миской и ложкой, присела на край кровати и начала кормить его. Вслед за ней вошла другая женщина, села рядом c Ормом и принялась кормить его. Она была молодой, высокой и статной, с белой кожей и выразительным ртом. Ее густые черные волосы были собраны янтарным обручем. Орм никогда ее прежде не встречал, и она не была похожа на служанку.

Орм испытывал трудности при глотании похлебки, так как рана заставляла его сидеть в неудобном положении. После нескольких попыток кусок мяса застрял у него в горле, вызвав сильный кашель.

От этого рана разболелась, он застонал, и дух его омрачился. Губы женщины тронула улыбка, когда он сердито посмотрел на нее. Когда боль утихла, он угрюмо спросил:

– Я здесь не для того, чтобы становиться объектом насмешек. Но кто ты такая?

– Меня зовут Ильва, – ответила она. – И до этого момента я не думала, что ты способен меня рассмешить. Как воин, одолевший лучшего воина моего брата, конунга Свейна, может хныкать из-за ложки теплого бульона?

– Дело не в бульоне, – возразил Орм. – Раны, подобные моей, иногда дают о себе знать. Мне казалось, даже женщины это понимают. Значит, ты сестра конунга Свейна, и, возможно, ты принесла отравленный бульон, от него исходит дурной запах. Ты пришла отомстить за гибель Сиктрюка?

Она резко поднялась и метнула миску вместе с ложкой в пламя очага, так что остатки варева обрызгали все вокруг. В ее взоре вспыхнул гнев, но она быстро овладела собой, издала смешок и вновь опустилась на край постели.

– Ты смел в своем страхе, – произнесла она. – И это уже немало, надо признать. Хотя кто из нас рассудительнее – вопрос спорный. Я наблюдала за твоей схваткой с Сиктрюком, и она была достойна внимания. Не думаю, что буду считать врагом человека лишь за то, что он навредил моему брату Свейну. Ты вовремя преподал урок Сиктрюку. Он мерзок, и его дыхание отвратительно. Между ним и конунгом Свейном была договоренность о нашем браке. Но он бы не долго радовался, ибо я не позволю берсерку потакать своим прихотям. Так что благодарю тебя за избавление от этого.

– Ты дерзка и груба, – ответил Орм, – и, безусловно, дикая кошка. Таковы дочери конунгов. Но ты и впрямь слишком хороша для Сиктрюка. Я сильно пострадал в этой битве и не знаю, что меня ждет.

Ильва закусила кончик языка и, погрузившись в раздумья, смотрела вдаль.

– Помимо тебя, Сиктрюка и Свейна, есть и другие, кто понес потери из-за этой вражды, – проговорила она. – Я слышала о твоем ожерелье, которого желал Сиктрюк. Говорят, что ты получил его от конунга южных земель и что оно прекрасно, как ничто другое. Я хочу увидеть его, и не думай, что я украду его, хотя, если бы Сиктрюк убил тебя, оно могло бы достаться мне.

– Не позавидуешь обладателю вещи, которую все жаждут, – печально произнес Орм.

– Если ты так считаешь, – спросила Ильва, – то почему не отдал его Сиктрюку? Ты бы избавился от всех этих сложностей.

– Хоть я и недолго знаком с тобой, в одном уверен точно, – ответил Орм. – Кто бы ни взял тебя в жены, он никогда не будет рад твоему последнему слову.

– Сомневаюсь, что у тебя будет возможность проверить это, – сказала Ильва. – В твоем нынешнем состоянии я бы не легла с тобой в одну постель, даже если бы мне посулили пять ожерелий. Почему бы тебе не помыть волосы и бороду? Ты выглядишь хуже смоландца. Ответь прямо: ты покажешь мне ожерелье или нет?

– Негоже так разговаривать с человеком, получившим раны, – заметил Орм, – приравнивая его к смоландцу. Знай же, что я происхожу из благородной семьи по линии как отца, так и матери. Дядя моей бабушки по материнской линии был Свейн Крысиный Нос из Геинге, который, как тебе, вероятно, известно, через свою мать был потомком Ивара Широкие Объятья. Я терплю твои нападки лишь из-за слабости, иначе я бы давно тебя выставил. Но я признаю необходимость помыться, хотя чувствую себя неважно. Если ты окажешь мне эту услугу, у меня будет возможность убедиться, что ты более умела в этом деле, чем в приготовлении похлебки. Хотя, возможно, дочери правителей не привыкли к повседневным делам.

– Ты предлагаешь мне роль служанки, – ответила Ильва, – на что не решался ни один мужчина. Тебе повезло, что в твоих жилах течет кровь Ивара Широкие Объятья. Было бы любопытно взглянуть на тебя после купания. Хорошо, я приду завтра рано утром, и ты убедишься, что у меня все получится не хуже, чем у других.

– Мне также нужно причесать волосы, – добавил Орм. – Если ты это сделаешь, я, возможно, покажу тебе ожерелье.

В этот момент со стороны Токи донесся шум. Сытная еда и присутствие женщины взволновали Токи. Он смог сесть и заговорил на языке молодой мавританки. Ему это давалось с трудом, но он активно жестикулировал, пытаясь притянуть ее к себе. Она отбивалась, стукая его ложкой по рукам, но безуспешно. К тому же она не слишком сердилась, когда Токи восхвалял ее красоту и одновременно ругал свою покалеченную ногу.

Наконец Орм и Ильва обратили на них внимание. Ильва улыбнулась, глядя на их забавы, а Орм сердито велел Токи оставить девушку в покое.

– Как думаешь, что скажет конунг Харальд, – спросил Орм, – если узнает, что одна из его женщин сидела у тебя на коленях?

– Возможно, он, как и ты, заметит, – ответила Ильва, – что незавидна участь владеть тем, чего все хотят. Но он не услышит об этом от меня, ведь у него и так достаточно женщин для его возраста. А ей, бедняжке, здесь трудно, она часто плачет. Нелегко, когда не понимаешь язык, на котором к тебе обращаются. Пусть развлекается с человеком, чьи знаки внимания ей понятны и который к тому же храбрый воин.

Но Орм продолжал настаивать, чтобы Токи был сдержаннее и не злоупотреблял гостеприимством конунга Харальда. К этому времени Токи успокоился и держал девушку за прядь волос. Он заверил Орма, что беспокоиться не о чем.

– Никто и мысли не допустит, – сказал он, – пока рана на ноге не затянется. Да и сам ты слышал от этого коротышки священника, что конунг Харальд желает нам всяческих удобств в благодарность за неприятности, доставленные нами конунгу Свейну. А для меня, как и для всякого мужчины, удобство равнозначно женскому обществу. Лучшего средства для восстановления сил не найти; я, кстати, уже чувствую себя лучше. Я велел ей навещать меня почаще, хотя бы ради моего исцеления. И, кажется, она меня совсем не боится, несмотря на мои, возможно, излишне напористые ухаживания.

В итоге дамы согласились вернуться наутро и вымыть им головы и бороды. В этот момент появился брат Вилибальд, чтобы осмотреть раны, но, увидев разлитую похлебку, пришел в ярость и выдворил женщин вон. Даже Ильва не посмела возразить, ибо все трепетали перед тем, кто распоряжался их жизнью и здоровьем.

Когда Орм и Токи остались наедине, они погрузились в молчание, каждый в свои мысли. Наконец Токи произнес:

– Удача вернулась к нам, раз женщины сами рвутся сюда.

– Скоро она от нас отвернется, если ты не научишься обуздывать свои порывы. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что ты на это способен.

Токи уверил, что прилагает все усилия и надеется на успех.

– Хотя я не думаю, что она бы отказала мне, будь я здоров и понастойчивее. Старый конунг – не пара девице с таким темпераментом, да и присматривают за ней с тех пор, как она сюда попала. Ее зовут Мира, она знатного рода, из деревни Ронда. Ночью викинги напали на нее и многих других, увели из родных мест и продали конунгу Корка. А тот преподнес ее конунгу Харальду в знак дружбы. Она говорила, что для нее большей честью было бы достаться кому-нибудь помоложе и с кем можно поговорить. Редко встретишь настолько красивую женщину, с прекрасной фигурой и гладкой кожей. Хотя женщина, что сидела у твоей постели, тоже хороша, хоть и немного худовата. И, кажется, она к тебе благосклонна. Наша неотразимость очевидна, раз мы покоряем женские сердца даже на пороге смерти.

Но Орм ответил, что ему сейчас не до любовных утех, так как он чувствует себя слабее обычного и сомневается в долгой жизни.

На следующее утро, с первыми лучами солнца, женщины, как и обещали, пришли с горячим щелоком, водой и полотенцами и тщательно вымыли им головы и бороды. Ильве пришлось нелегко с Ормом, так как он не мог сидеть прямо, но она достойно справилась, поддерживая его одной рукой и стараясь, чтобы щелок не попал в глаза или рот. Затем она уселась у изголовья, положила его голову себе на колени и принялась расчесывать волосы. Она поинтересовалась, удобно ли ему, и Орм подтвердил, что вполне. Ей было трудно распутать его густые, слипшиеся после мытья волосы, но она терпеливо выполняла свою работу, и Орму казалось, что ему никогда не было так приятно. Она дружелюбно беседовала с ним, будто они знакомы целую вечность, и Орму было хорошо от ее близости.

– Как только ты оправишься, тебе придется снова вымыть голову, ведь епископ и его окружение предпочитают крестить немощных, лежащих в постели. Странно, что они еще не завели с тобой об этом разговор. Моего отца окрестили, когда он был при смерти и надежды на выздоровление не было. Многие думают, что зима – идеальное время для крещения больного. Если человек ослаблен, епископ лишь слегка окропляет водой его голову, в то время как здорового полагается полностью погружать в море, что мало кому нравится из-за ледяной воды. Священники тоже не в восторге: они стоят по колено в воде, дрожа от холода, и едва могут произнести молитву. Поэтому зимой они предпочитают крестить тех, кто не может самостоятельно передвигаться. Меня епископ крестил в День летнего солнцестояния, который также называют Днем крещения, и мне это не доставило неудобств. Мы с сестрой сидели на корточках рядом с ним в чистых белых одеждах, пока он читал молитвы, затем он поднял руки, и мы, зажав носы, погрузились в воду. Я дольше всех оставалась под водой, так что мое крещение признали самым удачным. После этого нам вручили освященную одежду и маленькие крестики, чтобы носить на шее. И ни для кого из нас это не обернулось чем-то плохим.

Орм ответил, что многое повидал в южных странах, где запрещено есть свинину, и у ирландских монахов, которые пытались склонить его к крещению, так что знает о разных причудливых обычаях.

– Но еще не скоро кто-то убедит меня, что следование подобным традициям полезно для человека и угодно Богу. Хотелось бы посмотреть на епископа или священника, который заставит меня сидеть в воде по шею зимой или летом. Точно так же я не хочу, чтобы мне брызгали водой на голову и читали надо мной какие-то заклинания, ведь нужно остерегаться колдовства и проделок троллей.

Ильва заметила, что некоторые из людей конунга Харальда жаловались на боли в спине после крещения и требовали компенсацию у епископа, но потом, как ни странно, исцелились. Многие считают, что крещение благотворно влияет на здоровье. Священники, как Орм наверняка заметил на праздничном пиру, не запрещают есть свинину и не устанавливают строгие правила относительно еды. Правда, от конины они отказываются с отвращением и крестятся, а раньше возмущались, когда люди ели мясо по пятницам, но ее отец запретил им об этом говорить. Она сама не считает новую веру тягостной, но некоторые полагают, что урожаи стали беднее, а молоко менее жирным, потому что люди забыли старых богов.

Она убрала гребень из его прядей, разглаживая очередной спутавшийся узел, и поднесла его к свету для внимательного осмотра.

– Не понимаю, как так вышло. Но, похоже, паразитов в твоей шевелюре нет.

– Это невозможно, – возразил Орм. – Наверное, инструмент плохой.

Она заверила его, что гребень отлично подходит для вычесывания вшей, и она тщательно обработала его голову. Но никаких признаков паразитов обнаружено не было.

– Если ты права, то со мной действительно что-то не так, – мрачно произнес Орм. – Это может означать только одно: моя кровь отравлена.

Ильва предположила, что ситуация, возможно, не столь ужасна, как он воображает, но он был глубоко подавлен. Он лежал молча, пока она заканчивала работу, лишь изредка вставляя угрюмые ответы на ее слова. Тем временем Токи и Мира нашли общий язык и увлеченно беседовали, будто старые друзья.

Когда волосы и борода Орма были окончательно приведены в порядок, Ильва с удовлетворением окинула взглядом свою работу.

– Теперь ты меньше похож на пугало, а больше на вождя. Многие женщины не устоят перед тобой. И ты можешь поблагодарить меня за это.

Она взяла его щит, протерла рукавом и поднесла к его лицу. Орм посмотрел на свое отражение и согласился.

– Ты хорошо меня причесала. Полагаю, лучше, чем это делают королевские дочери. Ты заслужила право увидеть мое ожерелье.

С этими словами он распахнул ворот своей рубахи, снял ожерелье и протянул ей. Ильва тихо ахнула, когда украшение оказалось в ее руках. Она ощутила его вес и полюбовалась его великолепием. Мира, оставив Токи, подбежала и тоже замерла в восхищении. Орм предложил Ильве: «Надень его на себя». И она выполнила его просьбу. Ожерелье было длинным и доставало до груди. Она торопливо прислонила щит к стене, чтобы увидеть, как смотрится на ней украшение.

– Оно такое длинное, что его можно обернуть вокруг шеи дважды, – заметила она. – Как его носят?

– Альманзор хранил его в сундуке, – ответил Орм, – куда никто не заглядывал. После того как оно досталось мне, я носил его под одеждой, пока оно не натерло кожу, и тоже никому его не показывал до празднования Йоля. Но теперь мне кажется, что оно попало в достойные руки, поэтому, Ильва, считай его своим и носи так, как пожелаешь.

Она крепко сжала ожерелье обеими руками и посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Ты в своем уме? – воскликнула она. – Чем я заслужила такое щедрое подношение? Самая родовитая супруга конунга согласилась бы разделить ложе с берсерком за меньшую драгоценность!

– Ты славно поработала с моими волосами, – отозвался Орм, усмехнувшись. – Мы, потомки Ивара Широкие Объятья, либо ничего не дарим, либо одариваем по-царски в знак нашей дружбы.

Мира тоже захотела примерить ожерелье, но Токи приказал ей вернуть украшение и не тратить время на пустяки. Он уже настолько подчинил ее своей воле, что она безропотно повиновалась. Ильва произнесла:

– Наверное, лучше носить его под одеждой, иначе мои сестры, да и любая женщина в крепости, ради этого ожерелья с радостью лишат меня зрения. Но как бы ни текла в тебе кровь Ивара Широкие Объятья, я не понимаю, зачем ты мне его отдал.

Орм тяжело вздохнул и сказал:

– К чему оно мне, если мое тело скоро станет пищей для травы? Теперь я уверен в своей скорой кончине, раз ты не нашла у меня вшей, хотя я и раньше подозревал об этом. Возможно, оно все равно досталось бы тебе, даже если бы смерть не стояла у меня за спиной, хотя тогда я потребовал бы за него плату. Ты прекраснее этого ожерелья и, уверен, сможешь защитить его и вырвать глаза любой, кто на него посягнет. А я бы с удовольствием пожил, наблюдая, как оно сверкает у тебя на груди.