В Еллинге съехалось множество знатных родов со всего севера, чтобы разделить с конунгом Харальдом радость Йоля, отчего пиршественные залы и покои были переполнены. Однако Орма и его дружину это не огорчило, ведь они успели выгодно продать рабов еще до начала торжеств. После честного раздела выручки воины Орма воспрянули духом, почувствовав себя свободными и обеспеченными. В мыслях они уже возвращались в Листер, гадая, вернулись ли корабли Берси из похода Крока или же им одним удалось выжить. При этом никто из людей Орма не был против того, чтобы остаться до конца празднования: оказанная им честь только приумножала их славу. Почетным гостем на празднике был конунг Свейн Вилобородый, сын Харальда, прибывший из Хедебю с внушительной свитой. Как и другие сыновья Харальда, Свейн был рожден от наложницы, поэтому отношения с отцом были натянутыми. Каждый Йоль Свейн приезжал в Еллинге не просто так: нередко именно во время этого праздника, когда еды в избытке, а пиво крепче обычного, старики умирали прямо за столом или в постели. Так было и с конунгом Гормом, который, объевшись праздничной свининой, два дня провел без сознания, а затем скончался. Свейн желал быть поближе к казне на случай, если с отцом случится подобное. Несколько лет подряд его походы не приносили добычи, и с каждым годом его нетерпение росло. Его люди были грубы и высокомерны, из-за чего не ладили с домочадцами Харальда, особенно после того, как тот принял христианство, которому последовали многие из его приближенных. Свейн же оставался верен старым богам, насмехаясь над обращением отца, предрекая данам горькое разочарование. Однако в Еллинге Свейн не позволял себе открыто высказывать свое мнение, зная вспыльчивый нрав Харальда. Приветствуя друг друга, отец и сын обменялись лишь дежурными фразами и не поднимали бокалы друг за друга, ограничившись формальными знаками внимания согласно обычаю.

В канун Рождества разыгралась снежная буря, которая, утихнув, сменилась периодом безветрия. В рождественское утро, во время богослужения, когда пар от кухонь, где вовсю шли приготовления к праздничному пиру, окутывал двор замка, к берегу на веслах причалил крупный корабль, прибывший с юга. Его парус был сильно потрепан, а весла покрылись толстым слоем льда. Конунг Харальд, присутствовавший на службе, получил известие о прибытии корабля и, движимый любопытством, поднялся, чтобы взглянуть на нежданных гостей. Это был высокий корабль, с носом, украшенным красным драконом, чья пасть из-за морской стужи обледенела. С корабля на берег сходили люди, чья одежда была покрыта ледяной коркой, среди них выделялись две высокие фигуры: предводитель в синем плаще и человек в красном одеянии. Конунг Харальд, всматриваясь в прибывших, произнес:

– Вид у них как у йомсвикингов. Хотя, может быть, это и шведы – смельчаки, раз прибывают к конунгу данов без щита на мачте. На такое способны лишь трое: Скеглар Тости, Вагн Акисон и Стюрбьерн. К тому же они не сняли с корабля голову дракона, зная, что этого не любят береговые тролли. На это осмелятся только Вагн и Стюрбьерн. По кораблю я вижу, что предводитель не испугался вчерашнего шторма, а от бури не уклонится лишь один человек. Должно быть, это мой зять Стюрбьерн, которого я не видел четыре года. Человек в синем плаще – это наверняка Стюрбьерн, поклявшийся носить синее до тех пор, пока не отнимет свое наследство у конунга Эйрика. Кто же второй, такой же высокий? Вероятно, один из сыновей Струтхаральда – они всегда отличались ростом и дружили со Стюрбьерном. Это не ярл Сигвальди, старший, ему сейчас не до Йоля после позора у Хьёрундарфьорда. Хеминг – в Англии. Остается Торкель Высокий, скорее всего, это он.

Так конунг Харальд поделился своим проницательным заключением. И как только незнакомцы приблизились к крепости, его правота подтвердилась. Король почувствовал прилив сил, так как был в подавленном состоянии с момента прибытия Свейна Вилобородого. Он сердечно приветствовал Стюрбьерна и Торкеля, отдал распоряжение приготовить баню и предложил всем гостям подогретое пиво. «Даже самым доблестным воинам, – заявил он, – нужно согреться после такого перехода. Не зря говорили в старину: горячее пиво – замерзшему, горячее пиво – уставшему». Многие из людей Стюрбьерна были настолько истощены дорогой, что едва держались на ногах, но, получив кубки с пивом, нашли достаточно сил, чтобы поднести их ко рту, не пролив ни капли.

– Попарьтесь в бане, отдохните, – произнес конунг Харальд, – и мы начнем праздновать Йоль. И я буду рад этому, ведь теперь почетное место займет не только мой сын.

– Вилобородый здесь? – спросил Стюрбьерн, осматриваясь. – Я был бы рад обменяться с ним парой слов.

– Он надеется увидеть, как я захлебнусь пивом, – ответил конунг. – Именно за этим он и приехал. Но если я и умру во время Йоля, то только от нежелания лицезреть его противную физиономию. У тебя будет время поговорить с ним. А сейчас скажи мне: была ли между вами пролита кровь?

– Кровь еще не пролита, – возразил Стюрбьерн, – но я не уверен, что столкновения удастся избежать в будущем. Он обещал мне поддержку в виде кораблей и воинов для похода против моих родственников в Уппсале, но пока ни один драккар не прибыл.

– В дни священного торжества не место кровопролитию в моем доме, – изрек конунг Харальд. – Ты должен понять это, каким бы ни было твое стремление к раздору. Я ныне поклоняюсь Христу, и Он благоволит мне, Он не допустит вражды ни в Рождество, ни в святые дни после него.

– Я изгнан из своих земель, – ответил Стюрбьерн, – и не могу позволить себе роскошь соблюдать мир, ибо лучше быть вороном, чем гниющим трупом, которым тот питается. Но поскольку я твой гость, я не стану проливать кровь, какие бы боги ни покровительствовали этому пиру, ибо ты всегда был мне добрым тестем, и у меня не было причин для ссоры с тобой. Но я принес тебе скорбную весть: твоя дочь, Тюра, скончалась. Я бы предпочел приехать с более радостными известиями.

– Это поистине горестное известие, – отозвался конунг Харальд. – Отчего же она умерла?

– Она разгневалась, – пояснил Стюрбьерн, – из-за моей новой наложницы из земли вендов. Ярость снедала ее, она начала кашлять кровью, затем стала угасать и вскоре умерла. В остальном Тюра была мне верной женой.

– Я замечал, – сказал конунг Харальд, – что юные менее ценят жизнь, чем старцы. Но мы не позволим скорби омрачить наши сердца и испортить празднование Йоля. В любом случае у меня осталось достаточно дочерей, о которых надо заботиться. Они выйдут замуж только за мужей благородных и прославленных подвигами, так что тебе недолго оставаться вдовцом, если какая-нибудь из них приглянется тебе. Ты увидишь их всех. Боюсь только, будет сложно сохранить мир на празднике, если они узнают, что ты снова свободен.

– Кое-что другое занимает меня больше, чем женитьба, – ответил Стюрбьерн. – Но об этом мы поговорим позже.

Множество глаз, полных любопытства, выглядывали из дверных проемов и бойниц крепости, провожая Стюрбьерна и его дружину, направлявшихся к бане. Не многие оказывали ему радушный прием, ведь он славился как один из величайших и могущественных воинов, когда-либо ступавших на северную землю, со времен легендарных сыновей Рагнара Кожаные Штаны. У Стюрбьерна была короткая светлая борода и тусклые, словно выцветшие, голубые глаза. Те, кто видел его впервые, перешептывались в удивлении, находя его фигуру неожиданно стройной и узкой в плечах. Все знали о его неимоверной силе, способной рассекать щиты, словно хлебные буханки, и разрубать воинов в доспехах от шеи до бедер его знаменитым мечом, прозванным Колыбельной Песнью. Мудрецы говорили, что ему помогает древнее благословение конунгов Уппсалы, многократно умножая его силу во всех начинаниях, принося удачу. Но также была известна и темная сторона – родовое проклятие, из-за которого он стал правителем без владений и часто впадал в приступы глубокой тоски и печали. В такие моменты он отстранялся от общества, проводя дни в одиночестве, грустно вздыхая и тихо разговаривая сам с собой. Он подпускал к себе только женщин, расчесывающих его волосы, и старого арфиста, который приносил ему пиво и играл печальные мелодии. Но когда приступ тоски отпускал Стюрбьерна, он вновь жаждал морских походов и сражений, безрассудно игнорируя неблагоприятную погоду и выматывая своих самых сильных воинов до предела.

Поэтому его боялись больше, чем любого другого вождя на севере, словно он обладал силой и величием богов. Некоторые верили, что в будущем, достигнув вершины славы, он отправится в Миклагард, примет императорскую корону и на своих устрашающих кораблях совершит победоносное плавание вокруг Края земли. Другие утверждали, что видят в его глазах предзнаменование скорой смерти.

Тем временем в пиршественном зале конунга Харальда все было готово к празднованию Йоля, и воины расселись на скамьях. Женщинам не дозволялось присутствовать на пиру, где мужчины соревновались в количестве выпитого пива. Конунг полагал, что и без того трудно сохранить мир между мужчинами, а если женщины начнут хвастаться своими кубками, задача станет намного сложнее. Когда все заняли свои места, главный слуга громко объявил, что по воле Господа Иисуса Христа и конунга Харальда в зале должен царить мир, и острое оружие можно использовать только для нарезания пищи. Любой порез, удар или рана, нанесенные оружием, кубком, костью, деревянной посудой, ковшом или кулаком, будут считаться преднамеренным нападением, святотатством и тяжким преступлением, за которое виновный будет брошен в воду с камнем на шее. Все оружие, кроме ножей, должно было оставаться у входа в зал. Только почетным гостям, сидящим за столом конунга Харальда, разрешалось иметь при себе меч, поскольку от них ожидалось умение держать себя в руках, даже будучи пьяными.

Просторный зал без труда вмещал шесть сотен человек. В центре возвышался стол конунга Харальда, за которым восседали тридцать наиболее уважаемых гостей. Остальные столы тянулись вдоль всего помещения. Стюрбьерну было отведено место справа от конунга, а епископу Поппо – слева. Напротив Харальда сидел конунг Свейн, а по обе стороны от него – Торкель Высокий и краснолицый лысый старик с Малых островов по имени Сибби. Остальные гости были рассажены в соответствии со своим статусом и происхождением, по личному указанию конунга Харальда. Орм и Токи, хоть и не считались знатными вождями, получили неожиданно почетные места. Конунг Харальд был благодарен им за колокол и восхищался стихами Токи. Орм сидел в трех местах от епископа, а Токи – в четырех, поскольку Орм убедил конунга посадить его рядом с другом на случай, если тот слишком увлечется пивом и станет буйным. Напротив них располагались приближенные конунга Свейна.

Епископ начал молитву, но конунг Харальд велел ему закончить поскорее. Затем все трижды подняли и выпили кубки: в честь Христа, за удачу конунга Харальда и за возвращение солнца[6]. Даже те гости, которые не были христианами, поддержали тост за Христа, желая поскорее приступить к пиву. Впрочем, некоторые из них, прежде чем сделать глоток, тайком чертили на кубках символ молота и шептали имя Тора. Когда пили за удачу конунга Харальда, конунг Свейн внезапно закашлялся, подавившись пивом. Стюрбьерн поинтересовался, не слишком ли крепок напиток и пришелся ли он тому по вкусу.

Затем на столы вынесли жареную свинину. В зале воцарилась тишина, все перевели дух, многие ослабили пояса, готовясь к продолжению пира. И хотя ходили слухи, будто конунг Харальд в старости стал скупее на золото и серебро, никто из тех, кто праздновал Йоль в его замке, не мог упрекнуть его в недостатке мяса и пива. Каждый Йоль забивали сорок восемь откормленных желудями свиней, а если этого оказывалось недостаточно, гостей досыта кормили говядиной и бараниной – таков был обычай. Слуги из кухни выстраивались парами, неся большие дымящиеся котлы, за которыми следовал поднос с кровяной колбасой. Котлы устанавливали у столов, а мальчики-слуги, вооруженные длинными вилками, вылавливали огромные порции мяса и раздавали гостям по старшинству.

В дополнение к этому каждый получал пол-локтя кровяной колбасы, а затем на глиняных тарелках подавали хлебные лепешки и жареную репу. У каждого стола ставили бочонок пива, чтобы никто не остался с пустым кубком. Когда котел со свининой приблизился к Орму и Токи, они затихли, не сводя глаз с мальчика-слуги, вылавливающего куски мяса. С замиранием сердца они наблюдали, как тот извлек два прекрасных куска и положил им на тарелки. Они вспомнили, сколько прошло времени с тех пор, как они последний раз пробовали столь восхитительное блюдо, и дивились тому, как им удалось прожить столько лет в стране, где свинина была запрещена. Когда же появилась кровяная колбаса, у них на глаза навернулись слезы и Орм с Токи признались друг другу, что не ели ничего подобного с тех пор, как ходили в поход с Кроком.

– Это самый восхитительный аромат, который я когда-либо чувствовал, – прошептал Орм.

– Это свинина, приготовленная с тимьяном, – хрипло пробормотал Токи. Он с жадностью запихнул колбасу в рот, откусил крупный кусок и принялся старательно пережевывать. Затем, быстро обернувшись, он ухватил слугу за край одежды, когда тот собирался унести поднос к следующему столу, и обратился к нему:

– Если это не идет вразрез с волей конунга Харальда, дай мне еще колбасы – я долгие годы провел в Андалузии, где не готовят так превосходно, и все эти семь зим мечтал о кровяной колбасе, которой там не достать.

– Со мной случилось нечто похожее, – тихо произнес Орм.

Слуга усмехнулся и заверил их, что у конунга Харальда хватит колбасы на всех гостей. Затем он положил каждому на тарелку по солидному куску, после чего Орм и Токи с энтузиазмом принялись за трапезу.

Некоторое время за столом конунга и за остальными пиршественными столами воцарялось молчание, нарушаемое лишь просьбами о добавке пива или невнятным восхвалением конунга Харальда с набитым ртом. Справа от Орма восседал молодой человек, нарезавший мясо ножом с серебряной рукояткой, – с бледной кожей и длинными, тщательно причесанными светлыми волосами. Он был из свиты Торкеля Высокого и, судя по всему, знатного происхождения, поскольку его посадили за стол конунга, несмотря на отсутствие бороды. О его высоком статусе также свидетельствовали изысканный наряд и серебряный пояс для меча. Когда все насытились, он повернулся к Орму и произнес:

– Рад сидеть рядом с людьми, которые многое повидали. Мне кажется, я слышал, что вы и ваш спутник побывали в краях более отдаленных, чем большинство из нас, присутствующих здесь.

Орм подтвердил, что это правда, ибо они с Токи провели шесть лет в Испании.

– По ряду причин, – уточнил он, – наше странствие оказалось более долгим, чем мы рассчитывали, и, к сожалению, многие участники так и не вернутся домой.

– Должно быть, с вами произошло немало интересного, чем вы могли бы поделиться, – промолвил юноша. – Хоть я и не бывал в таких далеких землях, но недавно тоже участвовал в походе, из которого вернулись немногие.

Орм поинтересовался, кто он и о каком походе идет речь.

– Я родом из Борнхольма, – ответил тот. – Меня зовут Сигурд. Мой отец – Буи Толстый, наверняка вам о нем известно. Я был с ним в сражении при Хьёрундарфьорде, где он погиб, а меня вместе с Вагном Акисоном и другими взяли в плен. Если бы не мои длинные волосы, я бы сегодня не сидел здесь и не рассказывал вам эту историю, именно они сохранили мне жизнь, когда был отдан приказ казнить всех пленных.

К этому моменту многие гости насытились, а выпитое пиво сделало их более разговорчивыми. Токи, присоединившись к беседе, заметил, что рассказ борнхольмца звучит весьма необычно и многообещающе, ведь сам он всегда считал, что длинные волосы – это скорее недостаток, чем преимущество для воина. Торкель Высокий сидел и ковырял в зубах, как это делали лишь самые уважаемые и обходительные люди, повидавшие мир, – отвернувшись в сторону и прикрывая рот рукой. Он слышал разговор и заметил, что длинные волосы часто доставляют неудобства воинам, поэтому разумные люди всегда тщательно заплетают их, прежде чем надеть шлем. Он добавил, что Сигурд Буисон наверняка расскажет о том, как находчивый человек может превратить длину своих волос в некое преимущество, и выразил надежду на то, что всем в зале будет интересно услышать эту историю. К этому времени конунг Свейн заметно повеселел, хотя поначалу появление Стюрбьерна его опечалило. Он расслабленно развалился на троне, откинувшись на спинку, и обгладывал свиную ногу, кость от которой затем кинул прямо на солому, устилавшую пол. Он с удовольствием заметил, что конунг Харальд, увлеченный разговором со Стюрбьерном о женщинах, ест и пьет больше других. Конунг Свейн тоже прислушивался к разговору и вскоре подключился к нему, заметив, что мудрый воин не забывает и о бороде, ведь она, если сражение происходит в ветреный день, может закрыть ему обзор в самый ответственный момент, когда нужно отразить удар мечом или уклониться от летящего копья. Поэтому перед битвой он всегда заботится о том, чтобы борода была заплетена. А теперь он с нетерпением ждет рассказа Сигурда Буисона о том, как длинные волосы спасли ему жизнь, ведь людям, участвовавшим в битве у Хьёрундарфьорда, обычно есть что рассказать.

Епископ Поппо явно переоценил свои силы, не рассчитав с угощениями, а хмель вызвал у него приступ икоты. Превозмогая дискомфорт, он попытался поддержать беседу, выразив желание поведать историю о принце Авессаломе, чьи роскошные волосы стали причиной трагической гибели. «Эта история, – уточнил он, – не только занимательна, но и содержит важный урок, и ее можно найти в Священном Писании». Однако конунг Свейн резко оборвал его, посоветовав Поппо оставить подобные сказки для женщин и детей, если у тех еще найдется терпение его слушать. Вспыхнула небольшая словесная перепалка, но конунг Харальд вмешался:

– На таком празднике, как наш, который длится уже шестой день, у каждого будет достаточно времени, чтобы поделиться своей историей. Нет ничего лучше, чем наслаждаться хорошим рассказом после первой трапезы, когда кубок еще полон, ведь это помогает скрасить ожидание перемены блюд и избежать споров за столом. И позвольте мне заступиться за епископа: он обладает обширными знаниями о жизнеописаниях святых, апостолов и правителей восточных земель, и я сам получал удовольствие, слушая его рассказы. Поппо поведал мне множество историй об одном из них, по имени Соломон, который пользовался особой благосклонностью Господа и чем-то напоминал меня, хотя, признаться, у него было больше женщин. Я предлагаю епископу рассказать эту историю сейчас, пока его ум не замутнился от обильной еды и питья, ведь праздничное пиво опьяняет его не так, как нас, из-за недостатка привычки. Затем пусть другие поделятся своими приключениями в Хьёрундафьорде или Стюрбьерн расскажет о своем походе в земли вендов. Кроме того, среди нас есть те, кто побывал в Испании и привез оттуда святой колокол, который исцелил меня. Я хотел бы услышать и их истории, прежде чем наш праздник подойдет к концу.

Все присутствующие согласились с мудрым решением конунга Харальда и поступили в соответствии с его предложением. Итак, вечером, после зажжения факелов, епископ начал свой рассказ о царе Давиде и его сыне Авессаломе.

– Авессалом, третий сын царя Давида, известный своими длинными и густыми волосами, поднял мятеж против отца и вынудил его покинуть Иерусалим. Однако вблизи реки Иордан царь Давид разгромил его войско, и Авессалом был вынужден бежать. Во время бегства через лес на муле его густые волосы зацепились за ветви дуба, и он был предан смерти.

Епископ вещал громогласно, чтобы каждый присутствующий мог расслышать, и настолько умело, что история пришлась по вкусу почти всем, за исключением конунга Свейна. Когда рассказ епископа подошел к концу, конунг Харальд заметил, что повествование весьма назидательно и кому-то не помешало бы его запомнить. В ответ на это Стюрбьерн разразился хохотом и, подняв свой кубок, обратился к конунгу Свейну с возгласом:

– Прояви благоразумие, принц, прими этот рассказ к сведению – и подстриги волосы покороче, подобно епископам!

Эти слова вызвали одобрение конунга Харальда, который ударил себя по коленям и начал смеяться так, что задрожала вся скамья с его стороны стола. Увидев смеющегося конунга, его свита и люди Стюрбьерна немедленно поддержали веселье, даже те, кто не понимал причины смеха, и вскоре пиршественный зал наполнился радостными звуками. Однако люди конунга Свейна остались недовольны. Сам же он покраснел от ярости, невнятно пробормотал что-то, прикусил нижнюю губу, и взгляд его стал настолько свирепым, что казалось, будто он сейчас же вскочит из-за стола и набросится на обидчика. Стюрбьерн наклонился вперед и с улыбкой пристально смотрел на конунга своими поблекшими глазами. В зале повисло напряжение, казалось, что рождественское перемирие может быть нарушено. Епископ воздел руки к небу и что-то воскликнул, но никто не услышал его слов – все взгляды были прикованы к двум враждебно настроенным воинам, которые уже хватали все, что могло сойти за оружие. Но в этот момент шуты конунга Харальда, два ирландца, славившиеся своим мастерством, вскочили на королевский стол, облаченные в яркие одежды и украшенные перьями в волосах, и стали размахивать широкими рукавами, выпячивать грудь, топать ногами, вытягивать шеи. Затем они принялись изображать петушиные крики, делая это так искусно, что никто не мог вспомнить, когда слышал что-либо подобное. Мгновенно все забыли о вражде и, обессилев от смеха, расслабились на своих местах, наблюдая за выходками шутов. Так завершился первый день праздника.

На следующий день, когда трапеза подошла к концу и были внесены факелы, Сигурд Буисон поделился со всеми историей о том, что произошло с ними в Хьёрундарфьорде и как его длинные волосы спасли ему жизнь. Все были наслышаны об этом походе, когда йомсвикинги вместе с воинами из Борнхольма отправились в море на мощной эскадре под командованием сыновей Струтхаральда, Буи Толстого и Вагна Акисона, чтобы отвоевать Норвегию у ярла Хакана, но лишь немногим удалось вернуться живыми. Поэтому Сигурд не стал вдаваться в излишние подробности и не касался темы бегства Сигвальди со своими кораблями, так как было бы невежливо упоминать об этом в присутствии Торкеля Высокого. Хотя всем было известно, что последний доблестно сражался и был ранен в голову камнем во время того, как вражеские суда стали брать верх, из-за чего он потерял сознание, когда его брат увел свои корабли. Сигурд находился на корабле своего отца и участвовал только в тех сражениях, которые происходили на его борту. Юноша рассказал о смерти своего отца, о том, как Буи яростно сражался, но в конце концов множество норвежцев окружили его и перебрались на его корабль. Буи получил удар мечом в лицо, лишивший его носа и большей части челюсти. Тогда он схватил ларец со своим золотом и бросился с ним за борт. Сигурд также поведал о том, как родич Буи, Аслак Лысый, впал в состояние берсерка, что в наше время является большой редкостью, и, отбросив щит и шлем, поскольку железо не причиняло ему вреда, рубил обеими руками до тех пор, пока исландский скальд, дружинник Эйрика, сына ярла Хакана, не метнул в него наковальню и не раздробил ему череп.

– После этого, – продолжил Сигурд, – у тех, кто находился на отцовском корабле, не было иного выбора, кроме как капитулировать, так как нас было не много, мы были измотаны, и все наши суда, кроме корабля Вагна, где продолжалось сражение, были захвачены. Нас согнали в носовую часть корабля, где было настолько тесно, что мы не могли пошевелиться. Нас осталось всего девять человек, и все были ранены. Там нас начали избивать щитами, а затем взяли в плен.

Нас обезоружили и вывели на берег, где вскоре к нам присоединили защитников последнего корабля, среди которых был и Вагн: двое несли его, так как он был несколько раз ранен копьем и мечом. Вагн был бледен и крайне истощен, он молчал. Нас усадили на большое бревно на берегу, связав ноги длинной веревкой, но оставив руки свободными. Пока наши победители отправили гонцов к ярлу Хакану, чтобы узнать его волю относительно нашей судьбы, мы сидели в ожидании. Он отдал приказ немедленно казнить нас, и ярл Эйрик, его сын, со своей свитой явился посмотреть на казнь. Им было интересно узнать, как йомсвикинги встретят смерть. На бревне сидело тридцать человек: девять с корабля Буи, восемь с корабля Вагна, остальные с других судов. Вагн сидел с правого края, а имена остальных я назову.

Затем Сигурд перечислил известные ему имена, начиная с того, кто сидел ближе к Вагну. В большом зале воцарилась тишина, все внимательно слушали, потому что многие из названных были знаменитыми и среди присутствующих было немало их родственников.

– Затем, – продолжал юноша, – появился человек с секирой. Он встал перед Вагном и спросил: «Ты знаешь, кто я?» Вагн посмотрел на него, но, казалось, не узнал его и не ответил, так как был очень слаб. Тогда тот сказал: «Я Торкель Глина. Помнишь ли ты, как поклялся убить меня и разделить ложе с моей дочерью Ингибийорк?» Это была правда, Вагн дал такую клятву перед походом, зная, что дочь Торкеля – самая красивая и богатая девушка в Норвегии. «Но теперь, – произнес Торкель Глина, злобно усмехаясь, – похоже, что я убью тебя». Вагн облизнулся и сказал: «Йомсвикинги еще живы». – «Им осталось недолго, – ответил Торкель, – и я позабочусь об этом. Ты увидишь, как твои люди падут от моей руки, а затем и сам последуешь за ними». После этого Торкель перешел к другому концу бревна и начал обезглавливать пленников одного за другим. Он орудовал хорошей секирой и рубил умело, никогда не нанося второго удара. Но я думаю, все, кто был свидетелем этого, должны признать, что воины Вагна и Буи встретили смерть с достоинством. Двое, сидевшие рядом со мной, обсуждали, что они ощутят во время казни, и пришли к выводу, что это невозможно предугадать. Один сказал: «У меня в руке нож, я воткну его в землю, если хоть что-то буду понимать после того, как мне отрубят голову». Торкель подошел к нему, голова отлетела, а нож выпал из руки. Между мной и Торкелем оставалось всего два человека.

Сигурд Буисон спокойно улыбнулся слушателям, которые сидели в тихом напряжении, поднял свой кубок и сделал большой глоток.

Конунг Харальд произнес:

– Вижу, голова твоя еще на плечах, и ты все еще можешь глотать, а значит, и с шеей все в порядке. Но ты попал в затруднительное положение, стоя на том норвежском бревне, и не так просто понять, как ты спасся, имея такие длинные волосы. История твоя занимательна, не томи нас, поведай, чем все закончилось.

Все одобрительно загудели, и Сигурд Буисон продолжил:

– Не думаю, что страх, охвативший меня на бревне, был сильнее, чем у других. Но мне не хотелось умирать бесславно, чтобы обо мне нечего было рассказывать после смерти. Потому, когда Торкель приблизился, я сказал: «Не пачкай кровью мои волосы», закинул их вперед и обнажил шею. Один человек, как я узнал позже, шурин Торкеля, обмотал мои волосы вокруг рук и крикнул Торкелю: «Руби!» Тот взмахнул секирой, но я дернул голову, шурин Торкеля подался вперед, и секира обрушилась на его руки, отсекла их и вонзилась в землю; одна рука осталась висеть в моих волосах.

В зале раздался взрыв хохота, Сигурд смеялся вместе со всеми, а затем продолжил:

– Вам смешно, но ваша веселость ничто по сравнению с тем, как хохотали норвежцы, увидев шурина Торкеля, корчившегося от боли, и угрюмого Торкеля, стоявшего над ним. Некоторые смеялись до слез. Подошел ярл Эйрик и спросил: «Кто ты такой?» Я ответил: «Меня зовут Сигурд, сын Буи, и он с викингами еще жив». Ярл сказал: «Ты, наверно, действительно сын Буи. Хочешь, я дарую тебе жизнь?» – «Зависит от того, кто дарит», – ответил я. «Дарит тот, кто имеет власть, – ярл Эйрик», – сказал ярл. «Тогда хочу, чтобы меня развязали», – ответил я. Но Торкель Глина, разъяренный, проревел: «Даже если ты, ярл, и даруешь пощаду всем этим людям, Вагн Акисон живым отсюда не уйдет!» Торкель бросился к нему с секирой, но викинг Скарди, сидевший со связанными ногами в нескольких шагах от Вагна, качнулся и упал под ноги Торкелю, повалив того прямо к ногам Вагна. Вагн схватил секиру Торкеля, взмахнул ею и убил Торкеля. «Я наполовину исполнил свою клятву, – произнес он. – Йомсвикинги еще не сломлены». Норвежцы разразились еще большим хохотом, а ярл спросил: «Вагн, хочешь, я дарую тебе жизнь?» – «Да, хочу, если мы все ее получим», – ответил тот. «Освободить их!» – приказал ярл, и приказ был исполнен: восемнадцать викингов были убиты, а двенадцать помилованы.

Все были восхищены рассказом и хвалили Сигурда Буисона за его находчивость. Каждый пересказывал историю своему соседу, и все пришли к выводу, что Вагн и Сигурд необычайно везучие люди. Орм спросил Сигурда:

– Мы с Токи многого не поняли в твоем рассказе, так как долгое время отсутствовали. Где сейчас Вагн и что с ним стало после дарования жизни? После всего услышанного я предполагаю, что он один из самых удачливых людей, о которых я когда-либо слышал.

– Тот, кто начал, – ответил Сигурд, – до конца доводит дело. У ярла Эйрика мы пользовались большим уважением, а со временем Вагн встретил дочь Торкеля Глины, и она показалась ему еще привлекательнее, чем он представлял: девушка оказалась кроткой и даже предложила довести до конца его клятву. Вагн взял ее в жены, и сейчас они живут в полном благополучии. Он даже думает о возвращении в Борнхольм, намереваясь взять ее с собой. Последние новости о нем таковы: он все еще в Норвегии и жалуется, что пройдет немало времени, прежде чем он сможет вернуться домой, ведь, женившись на дочери Торкеля, он стал владельцем множества прекрасных домов и обширных земельных наделов, и продать их за достойную цену – дело небыстрое. А Вагн не из тех, кто станет продавать дешево, если в этом нет острой необходимости.

– В этой истории меня интересует лишь одно, – произнес Токи, – а именно ларец с золотом твоего отца, Буи, который он унес с собой в пучину. Ты сумел вернуть свое наследство до отъезда из Норвегии или кто-то успел раньше? Если этот ларец все еще покоится на дне моря, то я знаю, чем займусь, добравшись до норвежских берегов. Я бы обыскал все морское дно ради золота Буи, ведь эти сокровища обладают великой судьбой.

– Не только норвежцы, – ответил Сигурд, – но и те из дружины Буи, кто выжил, долго пытались достать золото. Многие пытались зацепить его баграми, но усилия оказались тщетны. Один житель Вика нырнул за ним, обвязавшись веревкой, и больше его никто не видел – после этого мы решили, что Буи из тех воинов, кто крепко держит свое богатство даже после смерти, и он не пощадит никого, кто посягнет на его сокровища. Он был человеком могущественным и страстно любил богатство. Мудрые люди говорят, что обитатели Валгаллы становятся еще сильнее, чем были при жизни. Возможно, то же случилось и с Буи, хоть он и не пирует в небесных чертогах, а лежит на дне морском рядом со своим золотом.

– Очень жаль, что столько золота пропало, – сокрушенно произнес Токи. – Но, как ты сказал, даже самые отважные не захотят оказаться на морском дне в крепких объятиях Буи.

На этом второй день торжества подошел к концу.

На следующий день конунг Харальд выразил желание узнать подробности приключений Стюрбьерна в землях вендов и Курляндии, но тот уклонился, сославшись на отсутствие дара рассказчика. Тогда вперед выступил один из исландцев, состоявших в его свите, Бьерн Асбрансон, готовый поведать историю. Он не только был прославленным воином, но и, подобно многим выходцам из Исландии, обладал талантом скальда. Несмотря на опьянение, Бьерн тут же сочинил несколько изящных вис в честь конунга Харальда. Он использовал размер, известный как теглаг, – новейший и сложнейший из всех, придуманных исландскими скальдами. Стихи отличались замысловатостью, затруднявшей их понимание. Однако все присутствующие выслушали их с видом знатоков, кивая в знак понимания, поскольку непонимание скальдической песни считалось признаком плохого воина. Конунг Харальд оценил висы по достоинству и наградил скальда золотым кольцом. Токи, опустив голову на руки, печально вздохнул, посетовав, что ему никогда не удастся сочинить стихи, за которые дарят золотые кольца.

Другой исландец, Бьерн Победитель Людей из Брейдфьорда, как его иногда называли, два лета служивший в дружине Стюрбьерна, также предложил рассказать о его походах и примечательных событиях. Он оказался искусным рассказчиком и говорил без умолку несколько часов, убеждая всех в правдивости своих слов присутствием самого Стюрбьерна. Бьерн Победитель привел множество примеров доблести и удачи Стюрбьерна, а также рассказал о богатой добыче, которую они захватили. В завершение он упомянул старинную песнь о предках Стюрбьерна, начиная с богов и заканчивая его дядей Эйриком, правящим в Уппсале. К этой песне он добавил от себя несколько строк:

Эта виса вызвала бурные аплодисменты, многие вскочили со скамей и начали пить за удачу Стюрбьерна. Последний приказал наполнить драгоценный кубок и вручил его скальду со словами:

– Это не та награда, исландец, которую ты получишь, когда я воссяду на троне в Уппсале, – там хватит каждому из моих дружинников, ибо мой дядя Эйрик весьма скуп и накопил столько богатств, что нам остается лишь завладеть его сокровищами. С наступлением весны я отправлюсь на север, чтобы осуществить это, и буду рад всем, кто присоединится ко мне.

Вести о несметных богатствах Эйрика будоражили воображение многих, и речи Стюрбьерна разожгли жажду приключений в сердцах конунгов Харальда и Свейна. Под влиянием этих слов они выразили готовность присоединиться к походу, ведь слава о сокровищах Эйрика разнеслась по всему северному краю. Долгое время, со времен Ивара Широкие Объятья, никто не осмеливался совершать набеги на Уппсалу. Ярл Сибби с Малых островов, изрядно захмелевший, с трудом удерживал и кубок, и голову, но, присоединяясь к общему настроению, прорычал, что выделит пять кораблей для похода Стюрбьерна на север. «Ибо, – изрек он, – старость уже сковывает меня. А мужчине пристало умереть в бою, а не как скот – в своей постели». Конунг Харальд заявил, что возраст не позволяет ему участвовать в походе и его дружина останется дома для поддержания порядка в государстве. Однако он не останется в стороне, если его сын, Свейн, предоставит Стюрбьерну воинов и корабли. Конунг Свейн, погрузившись в раздумья, сделал глоток, погладил бороду и ответил, что не может позволить себе выделить людей и корабли, так как обязан защищать своих подданных от саксов.

– Полагаю, будет справедливо, если отец выделит необходимое, ибо он уже в преклонном возрасте и его людям ничего не остается, кроме как ждать трапезы и слушать речи священников, – добавил он.

Эти слова вызвали гнев конунга Харальда, и в зале поднялся шум. Харальд заметил, что Свейн, несомненно, был бы рад, если бы его отец остался без защиты в Еллинге.

– Но будет так, как я велю! – закричал он, покраснев от ярости. – Пока я конунг данов, я решаю. Итак, Свейн, ты предоставишь корабли и людей Стюрбьерну.

Услышав эти слова, конунг Свейн умолк, опасаясь отцовского гнева. К тому же было очевидно, что многие его воины охотно последуют за Стюрбьерном в Уппсалу.

Тогда Стюрбьерн вступил в разговор:

– Я рад, – произнес он, – вашему желанию помочь мне. Предлагаю следующее: Харальд определит, сколько кораблей выделит Свейн, а Свейн, друг мой, – сколько даст его отец.

Это предложение развеселило собравшихся, и ссора была забыта. В итоге было решено, что Харальд и Свейн выделят по двенадцать кораблей с воинами каждый, а Стюрбьерн добавит к ним добровольцев из Сконе. Взамен Харальд и Свейн получат свою долю из сокровищ конунга Эйрика. Так завершился третий день пира.

После того как была доедена праздничная свинина, на столы подали щи и жареную баранину, которые всем пришлись по вкусу. Вечером один гость из Халланда поведал историю о свадьбе, на которой он побывал в Смоланде. Во время гуляний возник спор из-за лошадей, и свадебные гости пустили в ход ножи, в то время как невеста с подругами и служанками весело наблюдали за дракой, призывая дерущихся поскорее разобраться. Но когда невеста, происходившая из знатного рода, увидела, что один из родственников жениха выколол глаз ее дяде, она схватила факел со стены и бросила его в жениха, так что его волосы загорелись. Одна из подружек невесты, не растерявшись, накинула свою нижнюю юбку на голову жениху и плотно прижала ее, спасая ему жизнь, хотя он страшно кричал, а его голова была покрыта ожогами и сажей. Огонь тем временем перекинулся на солому, устилавшую пол, где лежали двенадцать пьяных или раненых, и они сгорели заживо. Эта свадьба была признана самой яркой и запоминающейся из всех, что праздновались в Смоланде за последние годы. Жених и невеста и по сей день живут душа в душу, хоть муж и остался лысым на всю жизнь. Когда рассказ был окончен, конунг Харальд выразил свое удовольствие услышать о том, какое веселье царит в Смоланде, ибо большинство смоландцев представляются ему людьми угрюмыми и не заслуживающими доверия. Затем он добавил, что епископ Поппе должен быть благодарен Богу за то, что тот направил его в Данию, где люди знают, как себя вести. Иначе он мог бы оказаться среди таких грубиянов, как смоландцы.

– Завтра, – заключил он, – послушаем рассказ об Андалузии и о приключениях Орма, сына Тости, и Токи, сына Серой Чайки, в их походе. Думаю, это всех нас позабавит.

На этом вечер закончился.

На следующее утро Орм и Токи спорили о том, кому из них рассказывать историю.

– Ты наш вождь, – говорил Токи, – тебе и рассказывать.

– Но вы же отправились в поход без меня, – возразил Орм. – К тому же ты рассказчик лучше меня. Вот наконец-то у тебя появился шанс вдоволь наговориться, ведь я заметил, как тебе не терпелось вставить словечко, слушая чужие истории.

– Я не боюсь говорить плохо, – ответил Токи, – думаю, мой язык подвешен не хуже, чем у других. Меня беспокоит другое: я не смогу рассказать историю до конца, не запив ее пивом. У меня пересыхает в горле, а о наших приключениях в двух словах не расскажешь. Я держался четыре дня и каждый вечер покидал стол конунга в трезвом виде. Это было непросто, хоть у меня и не было особых поводов вмешиваться в разговор. Будет обидно, если меня снова охватит уныние и люди решат, будто я невежливый человек, недостойный сидеть за столом конунга.

– Ладно, – сказал Орм. – Будем надеяться на лучшее. Но даже если ты и перепьешь, я не думаю, что прекрасное пиво конунга Харальда сделает тебя злым и сварливым.

– Будь что будет, – ответил Токи и с сомнением покачал головой.

Итак, в тот памятный вечер Токи изложил историю похода Крока, живописуя все перипетии их странствия: он рассказал, как к ним присоединился Орм, о встрече с иудеем в море, о дерзком штурме и разграблении крепости в стране Рамиреса, о морской битве с андалузцами и о пребывании в рабстве на галерах. Далее последовал рассказ о гибели Крока, об избавлении от рабства, о неоценимой помощи иудея и о получении в дар мечей от Субайды – в этот момент конунг Харальд и Стюрбьерн изъявили желание увидеть воочию те самые мечи. Орм и Токи передали через стол Голубой Язык и Красную Скулу, конунг Харальд и Стюрбьерн извлекли их из ножен, оценивая вес в руке и внимательно рассматривая, после чего единодушно признали, что никогда прежде не встречали мечей столь совершенных. Затем оружие было передано по цепочке, чтобы и остальные гости могли оценить его великолепие. Орм не находил себе места, расставшись с Голубым Языком и поясом, ощущая себя почти обнаженным без своего верного меча.

Напротив Орма и Токи расположились два дружинника Свейна, братья Сиктрюк и Дюри: Сиктрюк служил на корабле конунга Свейна, отличаясь огромным ростом, могучим телосложением и густой бородой. Дюри был младше, но также славился как один из самых бесстрашных воинов Свейна. Орм заметил, что во время повествования Токи Сиктрюк неоднократно одаривал его угрюмыми взглядами и пару раз перебивал его замечаниями. Когда мечи, обошедшие стол, оказались в руках Сиктрюка, он скрупулезно изучил их, одобрительно кивнул и, казалось, не собирался возвращать. Конунг Свейн, ценивший рассказы о далеких странах, попросил Токи продолжать, на что тот ответил, что с удовольствием продолжит, как только сидящие напротив него люди возвратят мечи после осмотра. Без возражений Сиктрюк и Дюри вернули мечи, и Токи возобновил рассказ: он упомянул об Альманзоре, о его несметных богатствах и могуществе, о том, как они с Ормом поступили к нему на службу и были обязаны ежедневно почитать пророка, кланяясь каждый вечер на восток. Токи перечислил сражения, в которых им довелось участвовать, и захваченную там добычу. Когда он дошел до момента их похода к могиле святого Иакова и начал подробно описывать, как Орм спас жизнь Альманзору, за что получил в дар золотое ожерелье, конунг Харальд прервал его:

– Если это ожерелье все еще при тебе, Орм, я хотел бы взглянуть на него. Ибо, если оно превосходит по красоте твой меч, оно заслуживает пристального внимания.

– Оно все еще у меня, конунг Харальд, – ответил Орм, – и я намерен хранить его вечно. Я полагаю, что неразумно демонстрировать его всем подряд, ибо ожерелье настолько прекрасно, что может вызвать зависть, если только зрители не конунги или богатые правители. Но не показать его тебе, конунг, конунгу Стюрбьерну, конунгу Свейну и ярлам было бы невежливо, однако я прошу не пускать его вокруг стола.

С этими словами он распахнул свой плащ, снял с шеи драгоценное ожерелье и передал его Сигурду Буисону. Тот, в свою очередь, протянул его Хальбьерну, спальничему конунга, а Хальбьерн передал его через пустующее сиденье епископа конунгу Харальду (епископ Поппо изрядно перебрал пива на пиру и слег в постель, за ним присматривал брат Вилибальд). Конунг Харальд, подержав ожерелье на ладони, принялся внимательно его рассматривать на свету, чтобы оценить мастерство исполнения. Затем он произнес, что за всю свою жизнь, будучи собирателем драгоценностей, он не встречал украшения столь искусной работы. Ожерелье состояло из тридцати шести массивных звеньев из чистого золота, в каждое нечетное из которых был вставлен рубин, а в каждое четное – изумруд. Стюрбьерн, взяв ожерелье в руки, заметил, что оно выполнено более искусно, чем работы мастеров из Виланда, добавив, что разве лишь в сокровищницах его дяди можно найти что-то сравнимое по красоте.

Когда ожерелье попало к конунгу Свейну, он заметил, что за такую награду воины охотно прольют кровь, а дочери королей – пожертвуют невинностью. Затем Торкель Высокий, внимательно изучив ожерелье и щедро осыпав его похвалами, положил его на стол рядом с Ормом. В тот же миг Сиктрюк попытался схватить украшение, но Орм оказался быстрее и первым положил на него руку.

– Кто ты такой, чтобы хватать его? – спросил он Сиктрюка. – Не припомню, чтобы тебя провозгласили конунгом или ярлом. А я не позволю кому-либо, кроме них, прикасаться к этому ожерелью.

– Я вызываю тебя на поединок за это ожерелье, – ответил Сиктрюк.

– В это нетрудно поверить, – усмехнулся Орм, – ибо ты известен своей грубостью и завистью. Я посоветовал бы тебе держать руки при себе и не перечить тем, кто знает правила приличия.

– Ты боишься со мной сразиться! – взревел Сиктрюк. – Либо ты будешь драться, либо ожерелье достанется мне. Ты давно передо мной в долгу, и я требую его в уплату.

– Хмель ударил тебе в голову, и ты несешь чушь, – возразил Орм. – Я вижу тебя впервые в жизни, как я мог тебе задолжать? Лучше бы, – язвительно добавил он, – ты сел на место и придержал свой язык, пока я не попросил у конунга Харальда разрешения ущипнуть тебя за нос. Я мирный человек и не хочу пачкать руки о твою физиономию. Но даже у самого терпеливого человека может возникнуть желание преподать тебе урок хороших манер.

Сиктрюк, прославленный своей силой и беспощадностью, был не привычен к неуважительному обращению. Разъяренный, он вскочил с места, взревел как бык и принялся осыпать всех проклятиями. Однако гневный голос конунга Харальда, потребовавшего тишины и объяснений, заглушил его ярость.

– Коварное пиво твое, конунг, – произнес Орм, – в сочетании с алчностью, оно лишило этого мужа рассудка. Он требует мое ожерелье, утверждая, что я ему должен, хотя мы никогда не встречались.

Конунг Харальд, выражая недовольство частыми скандалами, устраиваемыми людьми Свейна, потребовал от Сиктрюка объяснить причину его возмущения, напомнив о необходимости соблюдения мира Христова и мира конунга Харальда в этом зале.

– Ваше величество, – начал Сиктрюк. – Разрешите мне изложить суть дела, дабы вы убедились в справедливости моего требования. Семь лет назад я был глубоко оскорблен, и теперь, слыша их разговоры, я понял, что эти двое причастны к этому. В то лето мы возвращались на четырех кораблях из южных земель: Борк из Квена, Серебряный Плащ, Свенсон Путешественник и я. Встретив три корабля, направляющихся на юг, мы разговорились с ними. Из рассказа этого человека, Токи, я узнал, кому принадлежали корабли. На моем судне был раб из Испании с темными волосами и желтоватой кожей. Во время разговора он бросился за борт, увлекая за собой моего шурина Осккеля, достойнейшего человека, и мы их больше не видели. И вот теперь мы узнаем, что раб был поднят на борт их корабля. Речь идет о человеке по имени Соломон, который служил им. Эти двое, Орм и Токи, вытащили его из воды – мы только что услышали это из их собственных уст. Я мог бы выручить хорошие деньги за этого раба. Теперь Орм возглавляет оставшихся людей Крока и по закону должен возместить мне убытки. Итак, я требую, Орм, чтобы ты добровольно отдал мне это ожерелье в качестве компенсации за потерю моего раба и шурина. Если ты откажешься, мы сразимся за пределами этого дома, в равном поединке, со щитом и мечом. Независимо от того, отдашь ты ожерелье или нет, я все равно убью тебя. Ибо ты осмелился сказать, что ущипнешь меня за нос, – ты сказал это Сиктрюку, сыну Стигонда и родственнику конунга Свейна, с которым еще никто не обращался столь дерзко, рассчитывая после этого остаться в живых.

– Две вещи заставляют меня сдерживаться, слушая твои слова, – ответил Орм. – Во-первых, ожерелье было и останется моим, независимо от того, кто прыгал с твоего корабля семь лет назад. Во-вторых, я и Голубой Язык имеем что сказать, и ты об этом узнаешь завтра с восходом солнца. Но сначала давай узнаем мнение конунга Харальда.

Все в зале возликовали при мысли о грядущей схватке, ведь столкновение таких противников, как Орм и Сиктрюк, обещало быть зрелищным. Конунг Свейн и Стюрбьерн полагали, что это добавит ярких красок в празднование Йоля. Однако конунг Харальд, погруженный в раздумья, поглаживал бороду, и на лице его читалась нерешительность. Наконец он заговорил:

– Непросто поступить верно в этом споре. У меня есть сомнения, что Сиктрюк вправе требовать компенсацию за потери, возникшие не по вине Орма. С другой стороны, нельзя отрицать очевидное: любой здравомыслящий человек, лишившись ценного раба, а тем более шурина, будет настаивать на возмещении ущерба. В любом случае, поскольку оскорбления уже были произнесены, им надлежит сразиться. Ожерелье Орма, без сомнения, уже не раз становилось причиной конфликтов и, уверен, послужит ею еще не раз. Таким образом, я не вижу оснований, препятствующих разрешению спора в вооруженном поединке, за которым мы с интересом понаблюдаем. Итак, Хальбьерн, подготовь ровную площадку, хорошо освещенную факелами, огороди ее веревками и, как только все будет готово, дай нам знать.

– Конунг Харальд, – неожиданно произнес Орм с удрученным видом. – Я не хотел бы участвовать в подобном состязании.

Все удивленно уставились на него, в то время как Сиктрюк и некоторые дружинники конунга Свейна разразились смехом. Конунг Харальд огорченно покачал головой и сказал:

– Если тебя страшит сражение, остается лишь отдать ему ожерелье, надеясь, что это смягчит его гнев. Но мне казалось, что твой голос звучал несколько более уверенно ранее.

– Я боюсь не поединка, – ответил Орм, – а холода. Мое здоровье всегда было слабым, и я плохо переношу холод. Нет ничего более опасного для меня, чем выйти из теплого помещения на морозный воздух после обильного употребления подогретого пива. Особенно сейчас, когда я провел много времени в южных странах и отвык от здешних зим. Я не понимаю, почему я должен мучиться всю зиму кашлем из-за прихоти Сиктрюка, ведь я очень подвержен простудам, и моя мать часто говорила, что если я сам не позабочусь о себе, то никто не позаботится. Поэтому, конунг, я смиренно прошу, чтобы бой состоялся здесь, в зале, напротив вашего стола, где достаточно места и где вам будет удобно наблюдать за поединком.

Многие из присутствующих рассмеялись, услышав слова Орма, но Сиктрюк не разделял их веселья, с гневом прорычав, что он скоро развеет все страхи Орма касательно его здоровья. Орм не обратил внимания на угрозы и спокойно продолжал сидеть, повернувшись лицом к конунгу, ожидая его решения. Наконец конунг Харальд проговорил:

– Печально наблюдать, как ослаб дух нынешней молодежи. Это уже не те богатыри, что прежде. Воины, подобные сыновьям Рагнара Кожаные Штаны, не тратили время на пустые разговоры о здоровье или капризах погоды, да и я сам в юности не задумывался об этом. Кроме Стюрбьерна, редко встретишь нынче юношу старой закалки. Впрочем, я стар и мне предпочтительнее созерцать схватку с трона. Нам повезло, что епископ болен и не вмешается, иначе он бы такого не допустил. Однако не думаю, что мир, который мы сейчас сохраняем, будет разрушен от поединка, на который я даю согласие. Надеюсь, у Христа не возникнет возражений против такого решения спора, если бой будет честным и по всем правилам. Итак, пусть Орм и Сиктрюк сойдутся в зале перед моим столом, с мечами и щитами, в кольчугах и шлемах, и никто не вмешивается, кроме тех, кто проверит их доспехи. Если один из них погибнет, спор будет решен. Если же один не сможет стоять на ногах, или отбросит меч, или будет прятаться за столами, его противник должен остановить бой, ибо это будет значить поражение – и вместе с ним проигрыш ожерелья. Стюрбьерн, Хальбьерн и я проследим за соблюдением всех условий поединка.

Люди спешно облачали Орма и Сиктрюка в доспехи, зал наполнился восхвалениями бойцов и спорами об их силе: сторонники конунга Харальда считали Орма непобедимым, в то время как люди Свейна превозносили Сиктрюка, рассказывая о его победе над девятью воинами в одиночку, без единой царапины. Громче всех кричал Дюри, спрашивая Орма, не замерзнет ли тот в могиле и не начнет ли кашлять, затем повернулся к брату и предложил тому довольствоваться ожерельем, а меч Орма отдать ему, Дюри.

Все это время, пока шла подготовка, Токи мрачно сидел и пил пиво, что-то бормоча себе под нос, но, услышав слова Дюри, словно проснулся. Токи метнул нож в стол напротив Дюри, нож вонзился в дерево, задрожав, затем он бросил туда же меч в ножнах, и, перегнувшись через стол так стремительно, что Дюри не успел опомниться, схватил его за уши и бороду, повернул лицом к оружию и сказал:

– Это оружие не хуже, чем у Орма. Но если ты хочешь его заполучить, добудь его сам, а не проси у других.

Дюри обладал недюжинной силой. Он вцепился в запястье Токи и попытался разомкнуть хватку его пальцев, но лишь заставил Токи сжать руку еще сильнее. Дюри издал стон боли, но освободиться не смог.

– Не стоит прерывать нашу дружескую беседу, – произнес Токи, – ибо я не стремлюсь нарушать покой конунга Харальда. Тебе не вырваться, пока не дашь слово, что сразишься со мной, ведь о красоте Красной Скулы слагают легенды, когда ее сестра обнажена в танце.

– Отпусти, – просипел Дюри, его подбородок был прижат к столу, – чтобы я не терял времени зря и заставил замолчать твой болтливый язык.

– Это можно считать обещанием, – сказал Токи и отпустил его руку, стряхивая с пальцев обрывки вырванной бороды.

Кровь отхлынула от лица Дюри, лишь глаза налились багровым гневом, и казалось, что ярость лишила его дара речи. Медленно поднявшись на ноги, Дюри произнес:

– Этот спор должен быть разрешен немедленно. Мне по нраву твое предложение, ибо оно сулит моему брату и мне по испанскому мечу. Идем во двор, не забудь только захватить оружие.

– Хорошо сказано, – ответил Токи. – Мы с тобой вольны обойтись без условий, установленных конунгом. За то, что ты принял мой вызов, я твой должник – пока ты жив. Скоро мы узнаем, как долго мне придется быть в долгу.

С этими словами Токи поднялся, и они вместе, каждый со своей стороны, двинулись вдоль стола конунга. В тесном проходе между двумя столами их плечи соприкоснулись, и они вышли в одну из дверей в торцевой стене зала. Конунг Свейн заметил их уход и усмехнулся – ему льстила заносчивость его людей, ведь это приумножало его славу и страх перед его именем.

Тем временем Орм и Сиктрюк готовились к предстоящему поединку: участок пола, где они должны были сражаться, был тщательно очищен, чтобы ни один из них не поскользнулся на соломе или не споткнулся о кости, брошенные собакам конунга. Люди, находившиеся в разных концах зала, подтянулись поближе, чтобы лучше видеть бой: одни тесно расселись на скамьях, длинных столах, некоторые разместились за столом конунга Харальда, другие – у стены. Конунг Харальд был в отличном расположении духа и с нетерпением ждал начала поединка. Заметив, что из-за двери украдкой наблюдают две его женщины, он приказал собрать всех своих наложниц и дочерей, чтобы они тоже посмотрели на поединок. «Ибо, – сказал он, – нельзя отказывать себе в таком удовольствии». Он освободил для женщин место на королевской скамье, усадил двух к себе на колени, а остальных – на пустующую скамью епископа. Две самые красивые его дочери сумели примоститься рядом со Стюрбьерном, и, несмотря на давку и толчею, они были довольны. Девушки застенчиво захихикали, когда он предложил им пиво, но, осмелев, выпили его с самым решительным видом. Для женщин, которым не хватило места на королевской скамье, поставили еще одну скамью рядом со столом, так, чтобы она не загораживала им вид на поединок. Хальбьерн-спальник отдал приказ трубить в рог, а затем потребовал тишины. Он объявил, что все присутствующие должны соблюдать спокойствие во время поединка: никто не должен выкрикивать советы сражающимся или бросать что-либо со стола на пол. Оба противника, вооружившись, вступили на огороженную площадку и встали друг напротив друга. Когда зрители увидели, что Орм держит меч в левой руке, поднялись шум и споры, ибо поединок между левшой и правшой представлял собой сложность для обоих, поскольку бок, с которого наносился удар, оставался неприкрытым и щиты в таком бою теряли свою эффективность. Орм был на полголовы выше противника и имел более длинные руки, но Сиктрюк был шире в плечах и казался более мощным. Оба держали щиты прямо перед грудью, достаточно высоко, чтобы в случае необходимости защитить шею. Каждый из них не сводил глаз с меча соперника, чтобы вовремя отразить его атаку. В момент сближения Орм попытался нанести удар по ноге Сиктрюка, но тот увернулся и ответил сильным ударом по шлему противника. После этого оба бойца стали действовать более осторожно, искусно отражая атаки друг друга щитами. Конунг Харальд вслух заметил, что приятно наблюдать за опытными воинами, которые не обрушивают удары вслепую, полностью открываясь противнику. По его мнению, этот поединок должен был затянуться.

– Сложно с уверенностью сказать, кто выйдет победителем, – произнес он. – Несмотря на нелюбовь Рыжего к стуже, он держит оборону на удивление хорошо. Не удивлюсь, если к ночи у Свейна станет на одного родича меньше.

Свейн, наблюдавший за боем, придвинувшись с двумя ярлами к краю стола, усмехнулся. Он возразил, что для тех, кто знаком с Сиктрюком, исход этого поединка ясен.

– Мои воины не чураются подобных состязаний, – добавил он, – и редко я теряю кого-либо из них. Разве что в схватках друг с другом.

Пока Свейн говорил, в зал вернулся Токи. Он заметно прихрамывал и тихо бормотал скальдическую вису себе под нос. Когда он добрался до своего места на скамье, стало видно, что от бедра до колена его нога залита кровью.

– Что с Дюри? – спросил Сигурд Буисон.

– Потребовалось время, – ответил Токи, – но в конечном итоге он помочился.

Все внимание было приковано к поединку, который, казалось, близился к завершению благодаря напору Сиктрюка. Он яростно атаковал Орма, стремясь прорвать его защиту, постоянно целя в ногу, лицо или руку, державшую меч. Орм умело оборонялся, но не переходил в наступление. Кроме того, щит Сиктрюка, гораздо более крупный и прочный, обтянутый кожей и с железной шишкой в центре, доставлял ему немало хлопот. Орму приходилось следить, чтобы меч не застрял в краю щита, иначе Сиктрюк мог сломать или вырвать его, вывернув руку. Щит Орма был целиком из железа, с острым шипом посередине. Сиктрюк с насмешкой поинтересовался у Орма, достаточно ли ему тепло. От первого удара по щеке у Орма потекла кровь. Противник нанес удары по руке и ноге, сам же оставался невредим. Орм ничего не ответил, лишь отступал вдоль стола. Сиктрюк стремительно наседал, прячась за щитом и перемещаясь из стороны в сторону. Удары сыпались все чаще, и исход схватки казался неминуемым.

Неожиданно Орм ринулся вперед, отбил удар противника своим мечом, а затем изо всех сил надавил своим щитом на щит Сиктрюка. Шип пробил кожу, вонзился в дерево и застрял там. Орм резко дернул щит вниз, так, что у обоих бойцов сломались рукоятки. Затем каждый из них отступил на шаг, перехватил меч и нанес сокрушительный удар. Меч Сиктрюка поразил Орма в бок, пробив доспехи и вонзившись глубоко в тело. В то же мгновение меч Орма обрушился на шею Сиктрюка, и зал содрогнулся от громкого вопля, когда бородатая голова отделилась от плеч, ударилась о край стола и упала в бочку с пивом. Орм пошатнулся, оперся на стол, вытер меч о колено, вложил его в ножны и посмотрел на обезглавленное тело у своих ног.

– Теперь ты знаешь, – произнес он, – кому достанется ожерелье.