На острове Святого Финньяна, пользуясь гостеприимством монахов, Орм и его команда решали, как быть дальше, когда рабы восстановят силы и можно будет продолжить путь. Все стремились поскорее вернуться домой, и Орм разделял это желание. Опасность столкнуться с пиратами была невелика, поскольку сезон навигации подходил к концу. Однако зимнее плавание сулило суровые испытания и могло привести к гибели невольников, работающих на веслах. Поэтому наиболее разумным казалось отправиться в путь как можно раньше, чтобы успеть добраться либо до Лимерика, где отец Орма имел влияние, либо до Корка, где правил богатый работорговец Олаф Драгоценные Каменья. Они обратились к монахам за советом, надеясь на их мудрость.

Монахи оживленно заговорили, когда поняли, чего от них ждут, и, казалось, вопрос их позабавил. Один из них сказал:

– Видно, что вы прибыли издалека и не знаете о нынешней ситуации в Ирландии. Вам будет непросто добраться ни до Лимерика, ни до Корка, ибо сейчас Ирландией правит Бриан Бору, о котором вы, безусловно, слышали, даже живя далеко отсюда.

Орм подтвердил, что часто слышал рассказы отца о конунге Бриане, воевавшем с викингами в Лимерике.

– Он больше не ведет с ними войну, – пояснил монах. – Сначала он был вождем в Дэлкасе, и викинги в Лимерике выступили против него. Затем он стал конунгом Томонда и начал войну против них сам. Впоследствии он стал владыкой всего Мюнстера, взял Лимерик штурмом, уничтожил множество викингов, а уцелевшие бежали.

Теперь он величайший герой Ирландии, конунг Мюнстера и лорд Лейнетерский, и чужеземцы, оставшиеся на побережье, платят ему дань. В настоящее время он воюет с конунгом Малахи, правящим всеми королевствами Ирландии, чтобы отнять у него власть и жену. Олаф Драгоценные Каменья признал его власть и поставляет воинов для его походов против Малахи. Даже Сигтрюгг Шелковистобородый из Дублина, самый могущественный из всех иноземных правителей в Ирландии, дважды платил ему дань.

– Вести любопытные, – произнес Орм. – Конунг Бриан, конечно, вождь не из последних, но видывали мы и королей покруче. И даже если все сказанное тобой – чистая правда, не вижу причин, почему бы нам не попытаться сбыть ему невольников.

– Бриан не платит за рабынь и рабов, – возразил монах, – он попросту отбирает все, что ему приглянется, у соседей и жителей с озер. И знайте, более всего на свете он жаждет три вещи и три вещи ненавидит всей душой. Он страстно желает абсолютной власти, которой и так обладает, несметных сокровищ, кои уже имеет, и прекраснейшую из женщин, чья слава гремит по всему миру. Речь о Гормлайт, сестре Мэльмора, конунга Лейнстера. Заполучить ее ему только предстоит. Она побывала женой дублинского конунга Олафа Кварана, но тот оставил ее из-за ее острого языка. Ныне она супруга конунга Малахи, который лишь забавляется с ней и вряд ли сможет одолеть Бриана в битве. Когда Бриан одержит победу над Малахи, Гормлайт станет его женой, ибо он никогда не отступает от задуманного. А ненавидит он пуще всего язычников, жителей с озер и скальдов, восхваляющих других властителей. В своей ненависти и жадности он неукротим, и ничем его не унять. Так что, поскольку вы люди с озер и к тому же язычники, я бы не советовал вам приближаться к нему. Не хотелось бы, чтобы вас убили.

Викинги внимательно выслушали монаха и согласились, что торговля с Брианом не сулит ничего хорошего. Орм заключил:

– Видать, Иаков-звонарь хорошо нам помог, направив к вашему острову, а не во владения конунга Бриана.

– Колокол святого Финньяна тоже сыграл свою роль, – добавил монах. – Ну а теперь, когда вы убедились, как святые помогают даже язычникам, не пора ли вам уверовать в Бога и принять христианство?

Орм ответил, что над этим он особо не задумывался и не видит прямой необходимости в подобном шаге.

– Возможно, это гораздо важнее, чем тебе кажется, – произнес монах. – До наступления Судного дня, когда Христос явится для суда над всеми живущими, осталось всего лишь двенадцать лет. До этого момента все должны принять крещение, и будет неразумно оставаться в числе последних. Все больше людей отворачиваются от старой веры. Пришествие Спасителя, несомненно, близко, поскольку Харальд, датский правитель, один из самых ярых приверженцев язычества, принял христианство. Пришло время и тебе последовать его примеру, отвернуться от ложных богов и обрести истинную веру.

Слова монаха вызвали изумление у Орма и его товарищей. Несколько человек даже начали громко смеяться, похлопывая себя по бедрам.

– Сейчас он нам расскажет, – заметил Токи, – как конунг сам стал таким же монахом и лишился волос на голове.

– Мы странствовали по свету, – ответил Орм, – в то время как ты находился в уединении с братьями. И ты пытаешься сообщить нам новости, которые, по твоим словам, важнее наших собственных? Поверить в то, что Харальд обратился в христианство, трудно. Скорее всего, кто-то из моряков подшутил над тобой, зная твою наивность.

Однако монах настаивал на правдивости своих слов. Он утверждал, что весть была передана их епископом во время его визита два года назад. После этого семь воскресений подряд они молились за тех христиан, чьи дома подверглись нападениям викингов, восхваляли Иисуса и благодарили за Его победу над иноверцами.

Эти слова заставили людей задуматься, но поверить в услышанное было непросто.

– Он же потомок самого Одина, – шептались они, обмениваясь взглядами. – Как он мог обратиться к другому богу?

– Всю жизнь его хранила невероятная фортуна, – шептались вокруг, – дарованная Эйснером. Его ладьи уходили в набеги на христианские земли и возвращались, полные добычи. Зачем ему понадобился христианский бог?

Они сидели, потрясенные, лишь качая головами в неверии.

– Он состарился, – пробормотал Ульв Волчий Оскал, – и, возможно, впал в маразм, подобно Ани конунгу Уппсалы. Ведь вожди пьют больше меда и имеют больше жен, чем простой люд, а это с годами так изматывает человека, что его рассудок туманится и он теряет связь с реальностью. Но конунги вольны делать все, что им вздумается, даже когда их покидает мудрость. Потому-то конунга Харальда и обратили в новую веру.

Все согласно закивали, вспоминая случаи о людях, которые на старости лет становились чудными и доставляли родным немало хлопот своими выходками. Все согласились, что незавидна участь того, кто доживет до потери зубов и помрачения разума. Монахи возразили, что их ждут заботы посерьезнее, когда через дюжину лет наступит Судный день. Но викинги ответили, что разберутся с этим, когда придет время, а пока не намерены обращаться ко Христу, страшась лишь Его суда.

Орму и без того было над чем поразмыслить, так как ему нужно было принять решение, куда разумнее будет повернуть, раз путь на внутренние торги был отрезан.

После недолгой паузы он произнес:

– Легко быть вождем, когда есть добыча на раздел и кубок, который тебе наполняют первым. Но это не столь заманчиво, когда ответственность за других давит на плечи, а у меня пока нет четкого плана. Одно очевидно: нам необходимо отплыть без промедления, ведь невольники готовы, и любая задержка лишь усложнит наше плавание. Мне думается, нам стоит взять курс к конунгу Харальду. При его дворе всегда найдутся богатые люди, готовые щедро заплатить за рабов. А если слухи о его обращении в христианство правдивы, у нас припасен ценный дар, который поможет снискать его расположение. Лично я предпочту стать его дружинником, нежели оставаться младшим сыном в доме отца – если, конечно, старик и мой брат Одд еще живы, в чем я не уверен. А тем, кто торопится домой, будет проще добраться оттуда до Блекинге, когда мы честно поделим вырученные деньги. Главное, чтобы рабы выдержали плавание в холодных северных водах.

Затем он обратился к монахам с предложением об обмене. Они отдают все имеющиеся у них козьи шкуры и ненужную одежду, а он оставляет им двух самых слабых рабов, которые в любом случае не переживут путешествие. На берегу же они смогут окрепнуть и принести монахам пользу. Вдобавок он готов отдать им несколько серебряных монет, отчеканенных в Андалузии. Монахи от души рассмеялись, заявив, что это самая выгодная сделка между ирландцами и пришельцами с озер, хотя больше всего им хотелось бы заполучить колокол святого Иакова. Орм отказался, но в итоге сделка состоялась, и рабы получили зимнюю одежду.

В преддверии отплытия они закоптили рыбу и козье мясо, а также запаслись репой, выращенной монахами. Монахи дружелюбно помогали им во всем, не выражая недовольства из-за значительного уменьшения коз в их стаде. Больше их тревожила мысль о том, что священный колокол останется в руках язычников и что Орм и его люди не приняли христианство.

В момент расставания они в последний раз попытались донести до слушателей правду о Христе, святом Финньяне, грядущем Страшном суде и печальных последствиях, ожидающих тех, кто не примет истинную веру. Орм парировал, что сейчас у него совсем нет времени на подобные разговоры. Он подчеркнул, что был бы никудышным вождем, если бы покинул их, щедро не отблагодарив за оказанное ему и его спутникам гостеприимство. С этими словами он залез в кошель, висевший на поясе, извлек оттуда три золотых слитка и протянул монахам.

Токи, увидев это, громко рассмеялся, но затем заявил, что он не менее богат, чем Орм, и собирается посвататься в один из знатных домов Листера, чтобы стать уважаемым человеком в тех краях. Он также вручил изумленным монахам три золотые монеты, демонстрируя свою щедрость. Остальные, не желая отставать от предводителей, тоже одарили старцев, но более скромными дарами.

Исключением стал лишь Ульв Волчий Оскал. Над его жадностью посмеивались, но он в ответ лишь криво усмехался, поглаживая бороду.

– Я не вождь, – заявил он, – к тому же я старею. Ни одна женщина, а тем более девушка, не захочет выйти за меня замуж и принести в приданое богатый дом. Так что я просто бережлив, а не скуп.

После того как пленники оказались на борту, их заковали в цепи у весел, и Орм покинул остров Святого Финньяна, взяв курс на восток, вдоль ирландского берега. Ветер был сильным и попутным, позволяя им быстро продвигаться. Осенняя непогода терзала всех, даже укрытых козьими шкурами, ведь люди Орма, привыкшие к теплу южных земель, теперь промерзали до костей под порывами ветра.

Несмотря на трудности, команда сохраняла бодрость духа, чувствуя приближение к родным берегам. Однако они не теряли бдительности, опасаясь встречи с соотечественниками. Монахи рассказывали, что, после того как Ирландия, благодаря королю Бриану, перестала привлекать викингов, их корабли стали чаще замечать у берегов Англии.

Чтобы избежать нежелательных столкновений, Орм приказал держаться подальше от берега при прохождении Ла-Манша. Удача сопутствовала им, и они не встретили ни одного судна. Выйдя в открытое море, они долго шли вперед, пока не увидели берега Ютландии. Холодные брызги волн обдавали их, но моряки смеялись от радости, вновь видя землю Дании и узнавая знакомые ориентиры, увиденные ими когда-то, когда они плыли на юг с Кроком.

Обогнув Сконе, они повернули на юг. Земля находилась с подветренной стороны, и рабам вновь пришлось изо всех сил грести под мерные удары колокола святого Иакова. Орм переговорил с рыбаками на попутных лодках и узнал, скоро ли они доберутся до Еллинге, где правил конунг Харальд Синезубый. После этого они почистили оружие и привели в порядок одежду, чтобы предстать перед правителем в достойном виде.

На рассвете они достигли Еллинге и пришвартовались у свай пристани. Впереди высился окруженный частоколом замок короля. Несколько лачуг располагались вдоль пристани; из них выходили жители, с любопытством разглядывая Орма и его спутников, чей вид выдавал в них иноземцев. Викинги, используя ту же систему помоста и катков, что и в Астурии, переместили колокол на берег. Вскоре вокруг собралось множество изумленных зрителей, желавших увидеть диковину и узнать о происхождении чужаков. Орм и его воины с удивлением обнаружили, что все вокруг говорят на их родном наречии. Рабов освободили от цепей, но связали веревками, чтобы они тащили колокол к королевскому замку.

Вдруг с холма, где располагался замок, послышались крики, и к ним сбежал тучный мужчина в плаще с капюшоном. Безбородый, с серебряным крестом на груди, он выражал крайнюю тревогу. Добравшись до лачуг, он, задыхаясь, раскинул руки и возопил:

– Пиявки! Пиявки! Нет ли здесь милосердного человека, у кого есть пиявки? Мне срочно нужны свежие пиявки!

Сначала его приняли за чужестранца, но он говорил на чистом датском языке, хоть и с трудом из-за бега.

– Пиявки в замке ослабели, не сосут кровь, – продолжал он, тяжело дыша, – а при зубной боли ему помогают только они. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, неужели ни у кого нет пиявок?

В лачугах ни у кого не оказалось пиявок, и толстый священник в отчаянии застонал. К этому времени он добежал до пристани, где стоял корабль Орма, и внезапно заметил колокол и окруживших его людей. Глаза священника загорелись, и он бросился к ним, чтобы рассмотреть колокол поближе.

– Что это такое?! – воскликнул он в изумлении. – Колокол! Неужели это священный колокол? Мне это снится? Подлинный колокол или дьявольское наваждение? Как он оказался здесь, в этом мрачном краю, где властвует зло? Никогда не видел ничего подобного, даже в самом роскошном соборе в Ворсме!

– Мы зовем его Иаковом в честь апостола, – спокойно пояснил Орм. – Привезли его из церкви апостола в Астурии. До нас дошли слухи, что конунг Харальд принял христианство, и мы решили, что такой подарок будет ему приятен.

– Чудо! Невероятное чудо! – завопил священник, слезы брызнули из его глаз, он вознес руки к небу. – Божьи ангелы услышали наши молитвы в трудный час, когда мы измучились от бессилия пиявок. Но это исцеление во сто крат лучше! Скорее! Нельзя терять ни минуты, боль его невыносима!

Рабы с трудом перетаскивали колокол, а священник без устали призывал народ приложить усилия и как можно скорее доставить колокол в замок. Он говорил без умолку, словно разум оставил его, утирал слезы и смотрел в небо, произнося что-то на непонятном языке. Орм и его спутники предположили, что у конунга Харальда зубная боль, но не понимали, как колокол может помочь. Священник же бормотал, что они посланники божьи, и говорил, что теперь все наладится.

– Слава Всевышнему, зубов осталось не так много, – проговорил он, – но оставшиеся доставляют нам не меньше хлопот, чем все дьявольские ухищрения в этом варварском краю. Несмотря на его преклонный возраст, зубы часто болят, кроме двух синих, и в такие дни к нему лучше не подходить, потому что он не перестает кощунствовать. Этим летом коренной зуб довел его до такого состояния, что он чуть не отправил брата Вилибальда в сонм великомучеников, ударив его тяжелым распятием по голове, предназначенным для утешения, а не для нанесения увечий. Благодарение Господу, брат Вилибальд оправился от недуга, хотя слабость и головокружение мучили его долгие недели. Мы вверили себя воле Божьей, прибыв с епископом Поппо в эти сумрачные земли, чтобы нести свет Евангелия и даровать исцеление страждущим. Но стать мучениками из-за проблем с зубами – увольте. Даже вырвать больной зуб нам возбраняется под страхом сурового наказания, дабы не уподобиться одному шведскому конунгу, покинувшему этот мир, потягивая молоко из рога. Теперь вам понятны наши трудности и опасности, сопутствующие ревностному распространению истинной веры. Брат Вилибальд – главный знаток врачевания во всей бременской епархии, и я, брат Маттиас, регент, тоже упражняюсь в этом искусстве.

Он перевел дыхание, вытер пот со лба и поторопил рабов. Затем продолжил:

– Но главная проблема в этой земле – отсутствие святых мощей, необходимых для исцеления. Нет даже малого зуба святого Лазаря, облегчающего страдания, который можно найти повсюду в христианском мире! Миссионерам запрещено привозить с собой мощи, дабы не осквернили их руки язычников. Мы вынуждены полагаться на молитву, святой крест и известные нам методы врачевания, но этого порой недостаточно. И никто из нас не сможет исцелять души данов, пока не обретем святые мощи, но время для этого еще не пришло. Ибо, несмотря на то, что здесь были убиты три епископа и бесчисленное множество священнослужителей и тела некоторых из них захоронены по христианскому обряду, Церковь заповедала не тревожить останки епископов и великомучеников до истечения тридцати шести лет со дня погребения. Но когда этот срок настанет, потребность в целителях, вероятно, отпадет сама собой.

Голова его качнулась, а губы прошептали что-то печальное, обращенное к себе, но вскоре он снова взбодрился.

– Теперь мне открылось, – продолжил он, – что Господь готовил нас к чему-то невероятному, и теперь мы с братом Вилибальдом ощутим облегчение. Да, я нигде не читал, чтобы святой Иаков лечил зубы, но колокол, доставленный прямо с его захоронения, должен иметь такую мощь, что перед ним отступит любая напасть, включая зубную боль. Поэтому, вождь, я убежден, что само провидение направило вас ко мне, брату Вилибальду и всем верующим в этой земле.

– Уважаемый господин, – произнес Орм, – как колокол может избавить от зубной боли? Мы, мои воины, путешествовали по разным землям и видели много диковинного, но о таком чуде еще не слышали.

– Как нам, опытным врачевателям, известно, – ответил брат Маттиас, – есть два верных способа избавиться от зубной боли. Лично я, и, думаю, брат Вилибальд со мной согласится, верю в силу старинного рецепта святого Григория. Скоро вы сами сможете в этом убедиться.

В этот момент они достигли земляной насыпи, окруженной частоколом, и старый привратник распахнул ворота, в то время как стража затрубила в рог, сигнализируя о прибытии гостей. Брат Маттиас шел впереди, радостно воспевая псалом Vexilla regis prodeunt[4]. Вслед за ним двигались Орм и Токи в сопровождении рабов, которые вместе с несколькими провожатыми тянули колокол от самой пристани.

За ограждением располагались многочисленные жилища, принадлежавшие приближенным конунга. Конунг Харальд жил гораздо роскошнее своего отца, не скрывая своего богатства. Он значительно расширил и без того огромный пиршественный зал, построенный еще конунгом Гормом, придав ему еще больше великолепия, а также воздвиг длинные дома для слуг и гостей. Завершение строительства кухонь и пивоварен восхвалялось скальдами, и знающие люди говорили, что они превосходят размерами даже кухню и пивоварню конунга в Уппсале. Брат Маттиас провел их прямо к покоям конунга, ибо, состарившись, Харальд проводил большую часть своего времени с женщинами или занимаясь своими сокровищами.

Этот высокий и просторный дом стал гораздо больше, чем прежде, поскольку епископ Поппо убедил конунга Харальда вести благочестивую христианскую жизнь. Конунг отказался от большей части своих наложниц, оставив лишь несколько самых молодых. Его прежние женщины, родившие ему детей, теперь жили за пределами крепостных стен. Но в это утро в доме царила суета, и множество мужчин и женщин в беспокойстве сновали по дому. Некоторые из них остановились, чтобы посмотреть на приближающуюся толпу, пытаясь понять, что это за люди. Но брат Маттиас, оборвав пение псалма, вошел в дом конунга, и следом за ним прошли Орм и Токи.

– Брат Вилибальд! Благодарствуй Господа, конунг, – воскликнул он, – ибо свершилось чудо! Боль твоя скоро отступит! Я словно Саул, сын Киса, отправился за обыденным, а обрел священное.

Пока воины Орма вносили колокол в покои правителя, брат Маттиас увлеченно пересказывал события. Орм и его дружина приветствовали конунга Харальда, разглядывая его с неприкрытым интересом. Имя его было у всех на слуху с давних пор, и видеть его постаревшим и немощным было удивительно.

Королевское ложе стояло у торцевой стены, лицом к входу. Высокое, заваленное подушками и шкурами, оно было достаточно широким, чтобы вместить нескольких человек. Конунг Харальд сидел на краю, окруженный подушками, в мантии с выдровым мехом и желтой вязаной шапке. У его ног грелись угли в жаровне, а две молодые служанки растирали его ноги, пытаясь согреть их.

Даже несведущий человек с первого взгляда понял бы, что перед ним великий правитель. В его округлившихся глазах читалось предчувствие страданий. Он окинул взглядом присутствующих, но взгляд его задержался на колоколе. Мало обращая внимания на происходящее, он дышал тяжело и прерывисто, словно боль на миг отступила, но он ожидал ее возвращения.

Неимоверно тучный, с мощным сложением тела, он выделялся обширной грудью и внушительным животом. Его лицо, крупное и багровое, отличалось лоснящейся, гладкой кожей. Хотя волосы его были абсолютно белыми, густая борода, сплетенная в косы и лежащая на груди, сохраняла желтовато-серый оттенок, а тонкая прядь, ниспадающая от нижней губы, была полностью желтой, лишенной седины. Рот постоянно увлажнялся от лекарств, принимаемых для облегчения боли, и оба его выдающихся зуба, известные своей длиной и синеватым отливом, сияли ярче обычного, напоминая клыки матерого вепря. Глаза его были выпучены и покраснели, но в их глубине, в широкой лобной кости и густых седых бровях чувствовалось грозное величие.

Епископ Поппо не присутствовал при этом, поскольку провел всю ночь у постели конунга, вознося молитвы. Он также был вынужден выслушивать ужасающие угрозы и богохульства, вырывавшиеся из уст конунга в периоды особенно острой боли, и к утру окончательно обессилел, отправившись отдохнуть. Однако брат Вилибальд, который вместе с братом Маттиасом всю ночь готовил и испытывал различные целебные средства, оставался бодрым и полным сил. Это был маленький, иссохший человек с крупным носом, плотно сжатыми губами и заметным красным шрамом на лбу. Он внимательно кивал, слушая рассказ брата Маттиаса о произошедшем, и вскинул руки к голове, увидев в дверях колокол.

– Воистину, это чудо! – воскликнул он звонким и радостным голосом. – Подобно тому, как вороны приносили пищу пророку Илии в пустыне, эти путники явились к нам для спасения, принеся помощь с небес. Исцеление словом и молитвой давало лишь кратковременное облегчение, ибо боль возвращалась, как только наш господин открывал рот. Так продолжалось всю ночь. Но теперь у нас есть шанс исцелить его! Прежде всего, брат Маттиас, тщательно омой колокол святой водой, затем переверни его набок и очисти его внутреннюю часть, ибо я не вижу на поверхности необходимой нам пыли. Я затем смешаю эту пыль с остальными ингредиентами лекарства.

Монахи перевернули колокол, и брат Маттиас тщательно очистил внутреннюю часть от пыли освященной тканью, отжав грязную, почти черную воду в подставленную чашу, что очень порадовало брата Вилибальда. Затем Вилибальд приступил к приготовлению лекарства, попутно объясняя процесс заинтересованным наблюдателям.

– Старинный рецепт святого Григория особенно хорош в таких ситуациях, – говорил он. – Он прост, и в нем нет секретных ингредиентов. Сок терновника, кабанья желчь, селитра, бычья кровь, немного хрена и несколько капель можжевеловой воды смешиваются с равным количеством святой воды, которой были омыты мощи. Смесь следует держать во рту, пока не будут прочитаны три стиха из псалма. Это повторяется трижды. Это лучшее средство от зубной боли, известное лекарям. И оно всегда помогает, если, конечно, мощи достаточно крепки. Апулианские врачеватели времен императора Отто считали, что лягушачья кровь эффективнее бычьей, но сейчас так мало кто думает. К тому же зимой достать лягушачью кровь довольно трудно.

Он достал из сундука две железные бутылки, открыл их, понюхал, покачал головой и отправил слуг на кухню за свежей желчью и бычьей кровью.

– В таких случаях нужно использовать только лучшее, – заметил он, – особенно когда у нас есть такие чудодейственные мощи. Необходимо, чтобы и остальные ингредиенты были на высоте.

Прошло некоторое время, и, похоже, страдания конунга Харальда несколько утихли. Он окинул взглядом Орма и Токи, явно удивленный появлением незнакомцев в чужеземном облачении. На них по-прежнему были красные плащи и резные щиты Альманзора, а шлемы закрывали большую часть лица, спускаясь до щек и шеи. Жестом он подозвал их к себе.

– Кто вы такие? – вопросил он.

– Мы твои подданные, конунг Харальд, – ответил Орм. – Мы прибыли из Андалузии, где служили Альманзору, могущественному правителю Кордовы, но произошла ссора, и пролилась кровь. Крок из Листера возглавлял нас, когда мы отправились в плавание на трех драккарах. Многие пали, включая и его самого. Я – Орм, сын Тости, вождя из Холмов в Сконе, и мы привезли тебе этот колокол. Услышав, что ты принял христианство, государь, мы решили, что это будет подходящий дар. Не знаю, обладает ли он целебными свойствами, но в море он не раз нас выручал. Это самый большой из колоколов на могиле святого Иакова в Астурии, где мы побывали с нашим господином Альманзором, который очень дорожил этим колоколом.

Конунг Харальд молчаливо кивнул, но одна из двух женщин, сидевших у его ног, обернулась, взглянула на Орма и Токи и торопливо прошептала на арабском:

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Вы служили Альманзору?

Оба были поражены, услышав этот язык в стенах двора конунга Харальда. Она отличалась красотой: большие карие глаза, широко посаженные на бледном лице, и иссиня-черные волосы, ниспадающие двумя тяжелыми косами на грудь. Токи не был знатоком арабского, но, соскучившись по женской речи, рискнул вставить слово:

– Ты родом из Андалузии, – проговорил он. – Я встречал там немало женщин, похожих на тебя, но ни одна не сравнится с твоей красотой.

Она быстро одарила его улыбкой, сверкнув белыми зубами, но тут же печально опустила взгляд.

– Незнакомец, говорящий на моем наречии, – промолвила она тихим голосом, – ты видишь, к чему привела меня моя красота. Я, рожденная в знатном роду, теперь рабыня у диких варваров, которые надругались надо мной, сорвав покрывало, и должна массировать гноящиеся ступни старого Синезубого. В этом краю лишь холод и тьма, звериные шкуры и паразиты, да пища, которую отвергли бы даже собаки Севильи. Лишь в Аллахе я черпаю утешение в своей горькой судьбе, к которой привела меня моя привлекательность.

– Полагаю, ты достойна лучшего, чем эта работа, – заметил Токи. – Тебе нужен человек, который предложит тебе что-то более достойное, чем собственные пальцы ног.

Несмотря на навернувшиеся слезы, она вновь одарила его сияющей улыбкой. В этот момент конунг Харальд в ярости прогремел:

– Кто ты такой, чтобы шептаться с моими женами?

– Я Токи, сын Серой Чайки из Листера, – отозвался тот. – Лишь меч и острый язык – вот мое богатство. Я не имел намерения проявить неуважение, обратившись к твоей женщине, государь. Она спросила о колоколе, и я ответил ей, а она заметила, что этот дар принесет тебе столько же радости, сколько и она сама, и будет не менее полезен.

Конунг хотел что-то возразить, но внезапно его лицо потемнело, он издал звериный рев и рухнул навзничь на подушки, уронив двух юных девушек, сидевших у его ног. Невыносимая боль вернулась вновь.

В покоях возникло смятение, и ближайшие к ложу конунга люди отступили на несколько шагов, готовясь к опасности. Но брат Вилибальд, приготовив лекарство, смело приблизился к правителю с улыбкой и приободряющими словами.

– Сейчас, сейчас, ваше величество! – проговорил он, осеняя крестным знамением сперва конунга, а затем чашу с зельем. Другой рукой он взял небольшую роговую ложку и торжественно произнес:

Конунг вперил взгляд в его лицо, посмотрел на чашу, злобно фыркнул, тряхнул головой, издал стон и, обуянный гневом, прорычал:

– Убирайся, служитель культа! Исчезни с глаз долой со своими молитвами и дарами веры! Хальбьерн, Арнкель, Грим! Берите топоры и прикончите эту вошь!

Однако народ, привыкший к подобным приказам, остался безучастен. Брат Вилибальд, не страшась, снова обратился к правителю:

– Прошу, государь, успокойтесь, присядьте и попробуйте напиток, ибо он наделен божественной силой. Всего три ложки, владыка, и вам даже не нужно будет их глотать. Пой, брат Маттиас!

Брат Маттиас, стоявший за Вилибальдом с большим крестом, начал петь священный гимн:

Казалось, конунг сдался, поскольку безропотно позволил приподнять себя на подушках. В тишине замершей опочивальни брат Вилибальд поспешно поднес ложку с лекарством к его губам. Приняв питье, конунг покраснел, но не разжал губ. После исполнения трех стихов он послушно выплюнул содержимое, и брат Вилибальд, не останавливая пения, предложил ему следующую порцию.

Впоследствии все свидетели этого события единодушно утверждали, что не прошло и нескольких мгновений после второй ложки, и гимн еще не был завершен, как конунг сомкнул веки, застыв неподвижно. Затем он вновь открыл глаза, выплюнул жидкость, шумно вздохнул и попросил пива. Брат Вилибальд, прервав пение, с беспокойством склонился над ним.

– Вам лучше, государь? Боль отступила?

– Отступила, – произнес конунг, сплевывая повторно. – Твое зелье скверное на вкус, но, видно, помогает.

Брат Вилибальд вскинул руки в ликовании.

– Слава! – воскликнул он. – Чудо произошло! Святой Иаков услышал наши молитвы! Воздайте хвалу Господу, государь, ибо вас ждут лучшие дни! Зубные боли более не отравят ваш разум и не заставят тревожиться ваших верных слуг.

Конунг Харальд одобрительно качнул головой и провел рукой по бороде. Слуга поднес огромный кубок, и правитель, обхватив его обеими руками, прильнул к нему губами. Сначала пил маленькими глотками, словно опасаясь возвращения боли, потом смелее, пока не осушил до дна. Велел наполнить кубок снова и протянул его Орму.

– Пей, – велел конунг. – И прими нашу признательность за поддержку, оказанную нам.

Орм взял тяжелый кубок и начал жадно пить. Никогда прежде он не пробовал столь восхитительного пива – насыщенного, крепкого, доступного лишь конунгу. Он пил с наслаждением. Наблюдавший за ним Токи вздохнул и произнес:

– Если ты скальд, – изрек конунг Харальд, – изволь выпить! А затем спой об этом вису.

И кубок вновь наполнили для Токи. Он пригубил, запрокинул голову и осушил его до дна. Все присутствующие согласились, что редко кто пил так быстро. Немного поразмыслив, смахнув пену с бороды, он громко произнес:

Присутствующие восхвалили вису Токи, и конунг Харальд добавил:

– Ныне мало осталось искусных скальдов, и еще меньше таких, кто может сложить вису, не корпя над ней часами. Многие приходили ко мне, утомляли хвалебными песнями, проедали запасы, но не могли сказать ничего нового. Я же люблю тех, чьи висы рождаются легко и развлекают меня в дни пиров. Ты, Токи из Листера, самый одаренный скальд из всех, кого я слышал со времен Эйнара Скалаглама и Вигфуса, сына Глума Убийцы. Вы оба отпразднуете у меня Йоль вместе со своими людьми. Я угощу вас лучшим пивом, ибо вы заслужили это своим даром.

Затем конунг Харальд широко зевнул, измученный бессонной ночью. Он закутался в меха, устроился поудобнее и приготовился ко сну, а две молодые женщины легли по бокам. Его укрыли шкурами, а братья Маттиас и Вилибальд перекрестили его изголовье и прошептали молитвы. Затем все покинули покои, и постельничий конунга принялся ходить по двору замка, трижды возглашая: «Конунг Дании спит!»