После похода, или «хожения за три моря», купца Афанасия Никитина в конце XV столетия – фактически это была заранее подготовленная посольская экспедиция, а не случайное путешествие по воле обстоятельств, как уверял сам купец в своих записках, – Индия в представлениях наших предков перестала быть откровенно «баснословной» и постепенно превратилась в далекую, экзотическую, но в остальном обычную страну, где живут обычные люди, а не легендарные рахманы. А казачьи походы в Сибирь опровергли мечтания Ефросина Белозерского о нахождении земного рая где-то за Уральскими горами.

Вдобавок на Руси наконец появилась собственная физическая география – по распоряжению царя Ивана Грозного землемеры принялись составлять «чертеж всему государству», и около 1600 года весь накопленный картографический чертеж свели в единую карту Московии – так называемый «Большой чертеж». Эта карта, увы, не сохранилась, о ней известно только по описанию в «Книге Большому чертежу» (1627), однако составление полноценной физической карты не могло, разумеется, не затронуть и ментальную географию – во всяком случае, люди образованные все реже воображали земной рай, якобы расположенный в восточных краях, да и в крестьянской среде, насколько можно судить по этнографическим записям, мало-помалу укоренялось мнение, что рай находится не на земле, а в небесах. Как утверждал историк Николай Тихонравов, публикатор древнерусских отреченных книг, в XVII столетии даже ходила насмешливая поговорка, намекавшая на нелепость веры в рай на земле, за которую когда-то вступался епископ Василий Калика: «Новгородский рай нашел!»

Впрочем, традиционную культуру и фольклорную географию все равно пронизывала своего рода «райская тоска» – тоска по неведомой блаженной земле, где все равны и где, как говорится в одной русской сказке, хозяйничает «Ирина мягкая перина», у которой всякому суждено «спать мягко и хлебать кисель». До поры, конкретно – до религиозного раскола XVII века, значительно изменившего традиционное мировоззрение Руси, эта тоска проявлялась обыкновенно в быличках и преданиях о том, что когда-то раньше жизнь была лучше – зерна вырастали крупнее, звери и рыба водились в изобилии («не то что нынче»), когда «реки текли молочные, берега были кисельные, а по полям летали жареные куропатки».

Наглядным образцом таких представлений может служить предание о счастливом Берендеевом царстве, «земле радости», сложившееся, по-видимому, несколько столетий назад и сохранившееся, благодаря литературным произведениям, до наших дней.

Некий народ берендеев – или «берендичей» – упоминается в русских летописях: это кочевой тюркский народ, «свои поганые», то есть вассалы русских князей, а в 1121 году, по Лаврентьевской летописи, Владимир Мономах изгнал их с территории Руси. Позднее они вернулись на княжескую службу в качестве наемников и, возможно, осели где-то на северо-востоке нынешней Московской области.

В той местности имеется или имелось немало топонимов, связанных с берендеями, – скажем, Берендеево болото, Берендеева слобода, село Берендеево, где вытачивали из дерева («берендерили») резные игрушки-берендейки. Журналист и этнограф-любитель Михаил Макаров в первой книге своих «Русских преданий» (1838) посвятил отдельный короткий очерк «древнейшему граду Берендееву», будто бы стоявшему некогда поблизости от Переславля-Залесского (старинного Клещина). Иных подробностей в очерке не приводилось, но можно предположить, что в окрестностях Переславля бытовал целый круг преданий о берендеях как «древних и славных» насельниках этой территории.

Это местное предание получило новую жизнь в русской литературе, где оно, без преувеличения, расцвело и откуда вполне могло вернуться в фольклор – и вернулось, если судить по многочисленным современным публикациям о берендеях-оборотнях.

Еще до публикации очерка Макарова поэт Василий Жуковский сочинил «Сказку о царе Берендее» (1831), дав мудрому царю имя, скорее всего, по Берендееву болоту под Переславлем-Залесским и сделав это имя общеизвестным. А позднее драматург Александр Островский взял для своей пьесы «Снегурочка» (1873) основной сюжет из одноименной русской сказки, но в качестве «декораций» использовал как раз «берендееву легенду». Островский перенес все действие «в страну берендеев в доисторическое время»; в этой стране правил царь Берендей, а его подданные-берендеи вели под властью царя идиллическую жизнь. После оперы Николая Римского-Корсакова по мотивам пьесы Островского (1881) берендеи, можно сказать, прогремели на всю страну и сделались «сказочным», фольклорным народом.

В начале XX века переславльский краевед и поэт Сергей Елховский опубликовал стихотворение «Сказание о Берендеевом болоте»: якобы раньше там было озеро, но в нем утонул некий юноша по имени Берендей, а его мать от горя «заразила» водоем:

В этом стихотворении обращает на себя внимание строчка о городе, который провалился на дно озера. В русском фольклоре известно несколько таких городов, но лишь с одним из них, самым, пожалуй, знаменитым, связана утопическая легенда о блаженной земле, уже не райской, но столь же счастливой – и доступной всякому, кто «сподобится» услышать призывный звон городских колоколов. Речь, конечно же, идет о граде Китеже.