Когда «сказывали» былину, все – и сам сказитель, и слушатели – были вполне уверены в том, что в ней повествуется о достоверных событиях, которые происходили на самом деле, только когда-то давно, в незапамятные времена. Это убеждение распространялось и на геройские деяния, и на места, где такие деяния случались: все верили, к примеру, что на пути в былинный Киев протекала река Смородина, возле которой восседал раньше на дубах Соловей-разбойник, а из былинного Новгорода можно по воде добраться до Окияна-моря и попасть к «царю заморскому» в Царьград за Святыми горами.

Когда читали вслух заговоры, привлекая удачу или прогоняя какую-либо напасть, тоже верили в действительность воображаемых мест, всерьез допускали, что существуют остров Буян и камень Алатырь, что в Окияне-море стоит железный столб, а на том столбе восседает «кур огненный», освещающий все «царство поднебесное». В конце концов, если не верить в сказанное, то заговор не подействует, так что для веры в заговорную географию имелась, помимо прочего, веская прагматическая причина.

Другое дело – сказки. Это особый фольклорный жанр, предполагающий развлечение. Сказки рассказывали «на потеху», чтобы приятнее было заниматься каким-либо монотонным трудом – как признавалась одна сказочница, «сидишь за прялкой и говоришь сказку, чтоб девки не заснули» – или чтобы скоротать, как писал русский фольклорист Александр Никифоров, любой «сознательный и вынужденный досуг», от ожидания еды после дневной работы до совместных деревенских посиделок. Такое назначение сказок не подразумевало веры в реальность событий и мест, никто не воспринимал сказочные сюжеты как достоверные описания (иначе сказка превращалась в быличку или легенду). Потому сказки, особенно волшебные, то есть с фантастическим и чудесным содержанием, – это заведомые «небывальщины», а их география имеет мало общего с физической географией окружающего мира. Недаром о сказочниках в русских деревнях говорили так: «Он тебе наболтает всячину!», «Он тебе наскажет семь коробов!», «Соврет – недорого возьмет!»

Разумеется, даже в самых фантастических сказках мы найдем такие природные/географические объекты, как леса, реки и горы, но это будет, чаще всего, просто ландшафт, просто лес, просто река и просто гора – без привязки к конкретной местности. Сказочной географии не нужна конкретика, для нее важны сами перемещения персонажей, не точные места событий, а, скажем так, их функции: река – преграда, ее переезжают по сотворенному чарами мосту, пересекают вброд или переплывают, а уж как эта река зовется и где может протекать – сведения для сюжета лишние. Поэтому география русских сказок практически лишена специфических «опознавательных знаков», которые можно было бы нанести на воображаемую сказочную карту.

Однако «практически» – не значит, что лишена полностью. Во-первых, опираясь на тот же прием, который мы неоднократно использовали в предыдущих главах книги, из содержания сказок можно реконструировать отдельные географические представления наших предков – например, сказочные герои нередко странствуют под землей, следовательно, на воображаемой карте должны присутствовать как минимум верхний и нижний миры. Во-вторых, обобщенные и условные леса, реки и горы – это все равно приметы местности, как минимум границы, разделяющие «свое» и «чужое» пространства, так что их надо попытаться тоже нанести на нашу карту. В-третьих, пусть большинство сказок пренебрегает точными указаниями на место – тут на ум сразу приходит типовой сказочный зачин: «В некотором царстве, в некотором государстве…», – все же есть сказки, в которых встречаются более точные, хотя и условные, указания, например Тридевятое царство, и даже может описываться дорога к той или иной точке.

А теперь давайте представим, что мы бросили, как в сказках, наземь волшебный клубок пряжи, этот магический «прообраз» современных программ-навигаторов, и он покатился вперед, прокладывая дорогу. Последуем за ним – туда, где