Если лучший способ понять город – это рассмотреть его как живое существо, которое рождается, развивается, умирает и подчиняется законам эволюции, то, чтобы разобраться, как он функционирует, необходимо изучить его метаболизм. Это делает сходство города с живым существом еще более явным и бесспорным. Кроме того, размышления об этом метаболизме дают доступ к целому ряду проверенных и надежных биологических методов, которые при использовании их в городских исследованиях открывают свежую и богатую научную перспективу.

Однако в первую очередь, чтобы в дальнейшем избежать проблем с пониманием терминологии, необходимо сказать несколько слов о самом метаболизме. Этим термином (от греческого metabole – изменение) обозначается совокупность химических реакций, необходимых для жизни организма. Метаболизм выполняет три основные функции: преобразование энергии, содержащейся в пище, в энергию, необходимую для клеточных процессов; превращение пищи в строительные материалы для организма, такие как белки, углеводы, жиры и так далее; и, наконец, устранение отходов. Таким образом, метаболические реакции можно разделить на катаболические, отвечающие за расщепление соединений, и анаболические – напротив, связанные с построением (синтезом) соединений. В первом случае, при катаболических реакциях, энергия обычно высвобождается, в то время как при анаболических реакциях она обычно расходуется. Совокупность первых и вторых реакций позволяет живым существам расти, сохранять свои основные характеристики и отвечать на вызовы окружающей среды.

Первую попытку измерить метаболизм живого существа предпринял Санторио Санторио – знаменитый итальянский врач, работавший в Падуанском университете на рубеже XVI–XVII веков. Для изучения колебаний человеческого веса и – прежде всего – фиксации того, сколько превращенного в энергию вещества исчезало, перемещаясь по телу, он построил подвижную платформу с весами, перемещаясь на которой человек мог заниматься повседневными делами. Это изобретение позволяло следить за изменением веса человека с учетом количества съеденной пищи и веса твердых и жидких выделений (рис. 15). Книга Санторио Санторио De statica medicina, вышедшая в 1614 году, стала первым систематическим исследованием базального метаболизма.

Рис. 15. Санторио Санторио, основатель современной экспериментальной физиологии, был первым ученым, осознавшим необходимость количественной оценки явлений в медицине. Для измерения параметров он изобрел множество инструментов, которые по сей день применяются в медицинской практике, например, ртутный термометр со шкалой. Также он создал первую машину для измерения метаболизма человека. Она была описана в его книге De statica medicina и представлена на этой гравюре.

Идея изучить город так же, как Санторио изучал человека, то есть измерить входные и выходные энергетические и материальные потоки, появляется уже во второй половине XIX века. Она принадлежит Патрику Геддесу – гениальному биологу и урбанисту, о котором мы говорили ранее. Напомним, что он жил во времена безоговорочной веры в промышленный прогресс, возможности которого считались безграничными. В своих исследованиях метаболизма города Геддес доказал, что безграничная урбанизация физически невозможна, но его идеи в то время не могли быть восприняты, да и сегодня их предпочитают игнорировать.

По его мысли, функционирование городов основывается на процессах, подлежащих достаточно точному измерению. В 1885 году, измерив энергетические и материальные потоки, Геддес составил таблицу с результатами, учитывавшую все входящие в городскую систему и выходящие из нее ресурсы[73]. Она содержала перечень источников энергии и материалов, необходимых для создания каждого продукта, используемого в городе. Для большей точности подсчетов расход этих материалов и энергии делился на три этапа, в соответствии с этапами производственного цикла. В таблицу, для того времени отличавшуюся детальностью, были включены также промежуточные продукты, используемые для изготовления или транспортировки конечных продуктов, и для них также учитывался расход энергии. Уже после этой первой попытки Геддеса стало ясно, что количество конечного продукта ничтожно мало по сравнению с материальными затратами на его производство. Другими словами, он доказал, что метаболизм городов, в отличие от метаболизма любого живого организма, невероятно неэффективен. Разница между этими двумя разновидностями заключается в том, что потоки энергии и материалов в городе в основном линейны: они входят в город и выходят из него, оставляя на улицах огромное количество отходов, в то время как реальные биологические процессы всегда цикличны, то есть они развиваются таким образом, что любая малейшая частица энергии и вещества используется безотходно. Таким образом, начиная с этих первых измерений обнаружилось, что из-за низкой метаболической эффективности воздействие города на окружающую среду не сможет длиться долго. Город требует огромных потоков энергии и материалов, которые должны приходить извне, и при этом производит огромное количество отходов, включая твердые отходы, сточные воды, загрязняющие воздух вещества. Если сравнить эффективность метаболизма растения и города, станет очевидно, что использование этого термина по отношению к последнему почти кощунственно. Метаболизм города намного ближе к животному, нежели к метаболизму растения. Растения по сути являются автотрофными организмами, то есть они могут синтезировать необходимые органические вещества исключительно из неорганических (минеральных) соединений, поглощая солнечную световую энергию при участии хлорофилла. В отличие от животных, гетеротрофных организмов, они для построения органических веществ собственного тела вынуждены потреблять органические вещества другого происхождения, то есть могут жить или сапрофитически, за счет мертвых организмов, или паразитически – за счет живых.

Таким образом, город, построенный по животной модели организации, но без его эффективности метаболизма, походит на результат неудачного эксперимента, на монстра – полусапрофита, полупаразита: существо, потребляющее неограниченное количество ресурсов и накапливающее вокруг себя горы частично переработанных отходов. Он как те создания из научной фантастики, которые пожирают бесчисленное множество жертв, чтобы выжить, и обустраивают свое логово на свалке недоеденной и недопереваренной пищи. Из-за столь неэффективного метаболизма и безмерного аппетита, чтобы перерабатывать потребляемые ресурсы и складировать отходы, нашим городам нужны огромные территории, превышающие по площади сами города. Представьте паука, неподвижно сидящего в центре своей паутины: так и город сидит посреди региона, от которого зависит его выживание. Эта паутина размером с футбольное поле, а город – лишь его центральный круг. Если приводить конкретный пример, паутина Рима заняла бы в таком случае большую часть Италии – от Эмилии-Романьи до самого низа, включая острова.

Площадь поверхности, необходимой для выживания города, например того же Рима, называется экологическим следом, и этот показатель – полезный инструмент для изучения влияния города на окружающую среду. Изобретатели этой меры, Матис Вакернагель и Уильям Рис, определяют ее как «инструмент учета, который позволяет оценить потребление ресурсов и потребность в переработке отходов для определенной части населения или экономики в условиях конкретной производственной зоны»[74]. Результат измерения представляет собой площадь в гектарах, необходимую для производства всех ресурсов (продуктов питания, воды, топлива, стройматериалов и так далее), используемых жителями города, и для утилизации отходов. Также аналогичным образом можно рассчитать экологический след одного человека, сообщества, города или целой страны. Существуют более и менее точные методы его измерения для городов, и здесь обнаруживаются удивительные результаты.

Например, если вернуться к Риму и измерить его экологический след, окажется, что он составляет около 20 миллионов гектаров[75]. По опыту работы со студентами я знаю, что не так просто представить себе реальные размеры поверхности, особенно когда они выражены в гектарах, арах, сантиарах и так далее. Пока речь идет о том, чтобы представить площадь 100–1000 м², проблем не возникает: такие размеры нам знакомы. Но когда упоминаются гектары, тысячи, миллионы гектаров или даже квадратных километров, мы, как правило, не можем вообразить эту величину. Так вот, чтобы понять, каковы масштабы экологического следа такого города, как Рим, скажем, что 20 миллионов гектаров (эквивалентно 200 000 км²) – это суммарная площадь всей Южной Италии (Абруццо, Молизе, Кампания, Апулия, Базиликата и Калабрия занимают 73 223 км²), Сицилии и Сардинии (25 460 км² и 23 813 км² соответственно), Центральной Италии (Тоскана, Марке, Умбрия и Лацио – 58 052 км²) и Эмилии-Романьи (22 510 км²). Итак, теперь у нас есть четкое представление о том, какая площадь необходима для выживания такого города, как Рим. А если мы хотим разобраться, с чем связана столь огромная потребность в земле, нам нужно рассмотреть, как на это влияют категории потребления города. Если продолжать разговор о Риме, на первом месте окажется еда, которая составляет 27 % потребления, на втором – транспорт (25 %), далее следуют товары массового потребления (одежда, электроника, машины, книги и прочие вещи, которые приходят вам в голову), на их долю приходится примерно 15 %, жилье – около 8 %, услуги – 5 %, ресурсы, используемые различными организациями, – 14 % и государственный сектор (6 %). То, что один Рим для продолжения своего существования нуждается в большей части территории Италии, делает очевидной главную проблему городов – их невообразимый аппетит при смехотворной эффективности метаболизма.

Если они нуждаются в таком количестве ресурсов для роста и развития, необходимо, чтобы эти ресурсы производились где-то за их пределами. Очевидным следствием этого является ограничение максимальной площади, которую на планете могут занимать города. Иначе говоря, когда вы слышите, что они занимают 2 или 3 % обитаемой поверхности Земли, вам может показаться, что это немного, но на самом деле они, по всей видимости, уже превысили возможности планеты по их обслуживанию. Они физически не могут разрастаться дальше. На планете нет места для производства ресурсов, необходимых для питания большей городской площади. Чтобы они могли и дальше расширяться, а главное – чтобы могло расти их население, требуется множество материалов и энергии, которые нужно где-то взять, а затем транспортировать в город. И это не что иное, как хищническое (то есть чисто животное) отношение в условиях ограниченности земных ресурсов.

Мы видели, что 27 % экологического следа европейской столицы, например Рима, приходится на еду. С продуктами питания почти всегда связана самая значительная часть экологического следа. В городах с низким доходом доля еды нередко составляет около 50 % от него. Что это значит с точки зрения потребления ресурсов планеты? Иначе говоря: какая часть ее поверхности используется для производства продуктов питания? Эти данные необходимо знать, чтобы понимать, насколько наша городская жизнь влияет на жизнь Земли в целом и каким образом сегодня используются ее площади. Если исключить из расчета ледники, которые занимают около 10 % поверхности, и бесплодные земли, то есть пустыни, пляжи, скалы и так далее, занимающие еще 19 %, из оставшейся площади суши 50 % задействованы в сельском хозяйстве. Само это число представляется огромным. Чтобы визуализировать площадь, о которой мы говорим, представим территорию, в пять раз превышающую площадь Соединенных Штатов Америки.

Впрочем, люди склонны думать, что площадь, предназначенную для производства продуктов питания, невозможно уменьшить: нам же надо есть, что делать, если для этого необходимо столько земли? На самом деле, если мы посмотрим, как используются эти огромные пространства, то обнаружим, что 77 % ее отдано под животноводство и лишь 23 % служат для производства растительной пищи[76]. Это настолько нелогично, что сложно поверить в разумность вида, который это придумал: 77 % земель, используемых для производства продуктов питания, отдано под животноводческие фермы, которые дают человечеству всего 18 % потребляемых им калорий! Нам без этого правда не обойтись? Можно ли вообще представить, что наделенные рассудком существа отдали землю, в четыре раза превышающую территорию США, для производства 18 % необходимых им калорий? Я убежден, что даже самый непоколебимый сторонник потребления продуктов животного происхождения увидит в этих цифрах нечто, о чем следует задуматься. Особенно если принять во внимание тот факт, что для освобождения этой территории под животноводство нам пришлось уничтожить большую часть лесов.

Почти все 300 тысяч лет существования Homo sapiens Земля была покрыта лесами. По оценкам ученых, еще 1000 лет назад лишь на 4 % суши, за исключением ледников и пустынь, леса́ были вырублены, чтобы освободить место в первую очередь для сельскохозяйственных угодий, обеспечивавших производство продуктов питания. Леса умеренной зоны, которые еще в XVIII веке занимали более 400 миллионов гектаров[77], сегодня полностью уничтожены, тропических также становится все меньше[78]. С 1700 года по настоящее время, чтобы освободить место для своих нужд, мы вырубили 1 млрд 800 млн гектаров леса; это почти в два раза больше площади США, если продолжать использовать ее как единицу измерения. Всего за несколько лет, глядя на время в планетарном масштабе, мы сократили пространство, отданное лесам, до ничтожных 37 % плодородных земель, и все ради того, чтобы высвободить необозримые территории для сельского хозяйства, хотя на самом деле в них нет необходимости.

Итак, чтобы выживать и расширяться, городам нужен постоянный прирост ресурсов, о котором мы мало задумываемся. Уже сегодня нам нужно 1,6 планеты, чтобы поддерживать текущий уровень жизни, а в будущем дела будут идти все хуже и хуже. По данным Всемирного банка, число представителей среднего класса – людей, которые зарабатывают от 250 до 2500 евро в месяц, – за ближайшие 20 лет вырастет с нынешних менее 2 миллиардов до 5 миллиардов человек. Еще 3 миллиарда человек станут потреблять мясо, воду, топливо, металлы и материалы и поднимут использование ресурсов Земли значительно выше того уровня, который мы видим и с которым не справляемся уже сегодня. При таких темпах роста потребления вопрос о том, как скоро планета перестанет справляться с поддержанием жизни нашей цивилизации, перестает быть риторическим и станет серьезнейшим из тех, к поиску ответа на которые подключаются многие ученые.

Иными словами, научно-фантастические проекты превращения планет в города вроде города-планеты Трантор из романов Азимова, как и мечты некоторых градостроителей об огромных городах, способных охватить бо́льшую часть Земли, – всего лишь фантазии. И причина их несбыточности заключается в ограниченном количестве ресурсов и неэффективности городского метаболизма. О последнем явлении писал еще Карл Маркс в своих первых значительных трудах об отношениях между человеком и его природной средой обитания. В «Капитале» говорится: «Вместе с постоянно растущим перевесом городского населения, которое скопляет капиталистическое производство в крупных центрах, оно, с одной стороны, накопляет историческую силу движения общества вперед, а с другой стороны, препятствует обмену веществ между человеком и землей, т. е. возвращению почве ее составных частей, использованных человеком в форме средств питания и одежды, т. е. нарушает вечное естественное условие постоянного плодородия почвы»[79][80]. И далее: «С другой стороны, крупная земельная собственность сокращает земледельческое население до постоянно понижающегося минимума и противопоставляет ему все возрастающее, концентрирующееся в городах промышленное население; тем самым она порождает условия, пробивающие непоправимую брешь в процессе общественного обмена веществ, диктуемого естественными законами жизни, вследствие чего сила почвы растрачивается, торговля выносит продукт этого расточения далеко за пределы собственной страны»[81][82].

Эту «непоправимую брешь в процессе общественного обмена веществ» сегодня мы могли бы назвать «непоправимой брешью в процессе городского метаболизма». Ресурсы Земли растрачиваются, потому что импортируются в города и теряются там из-за невозможности «возвращения почве ее составных частей, использованных человеком». Именно этот неэффективный метаболизм не позволяет городам, подобно любым живым существам, потреблять лишь необходимый минимум, а бо́льшую часть материи и энергии возвращать для использования в других циклах. Или, проще говоря, перерабатывать. Как писал Якоб Молешотт, нидерландско-итальянский физиолог и современник Маркса, мыслями которого, вероятно и вдохновлялся немецкий философ: «То, что выбрасывает человек, питает растение. Растение превращает воздух в твердые элементы и питает животное. Плотоядные животные питаются травоядными, чтобы самим стать жертвами смерти и укрепить новую жизнь в мире растений. Этот обмен материей получил название органического обмена»[83]. Да, это тот самый органический обмен, о котором говорил Маркс, и значение этого понятия сегодня расширилось, распространившись и на так называемый социальный метаболизм: это довольно продуктивный подход, благодаря которому мы можем применить инструменты исследования индивидуального метаболизма к исследованию метаболизма общественного[84], благодаря чему сумеем понять, сколько места с экологической точки зрения осталось на планете для дальнейшего роста городов и их потребления.

Идея о том, что возможно измерить социальный метаболизм города, имеет долгую историю. Если бы перед нами стояла задача точно определить момент, когда город начали рассматривать как машину, преобразующую ресурсы в отходы, мы бы назвали 1965 год, ведя отсчет с публикации «Метаболизма городов» Абеля Вольмана[85]. Именно в этой работе говорится, что в процессе метаболизма вода входит в город, а выходит из него в виде сточных вод, железо входит как материал, а выходит ломом. Вольман открывает путь для бессчетного множества исследований, которые подсчитают и подробно опишут потоки воды, материалов, энергии и питательных веществ, поступающие в город и выходящие из него во все более многочисленных кварталах. Вторым фундаментальным исследованием социального метаболизма мы обязаны Герберту Жирарде[86], который различает круговой и линейный метаболизм: первый характеризует мир природы – отходы одного организма являются средствами к существованию другого, второй – городской мир – ресурсы поступают в организм и растрачиваются впустую. Отсюда следует, что глобальный экологический кризис следует воспринимать как чрезмерное распространение линейного метаболизма по мере роста и расширения городов. Для Жирарде он включает в себя все, что требуется для преобразования природных материалов в нужды нашего общества, или, другими словами, «преобразование природы в общество»[87]. Блестящее определение, которое охватывает все способы трансформации сырья или энергии внутри города.

Все несколько усложняется, когда мы пытаемся измерить метаболизм человечества. Вернее, этого не случилось бы, если бы нам нужно было просто измерить его биологический метаболизм или, другими словами, количество энергии, необходимое для того, чтобы все люди могли выжить. Базовый метаболизм среднестатистического человека составляет приблизительно 80 Вт. Он представляет собой сумму всей энергии, затрачиваемой на основные жизненно важные метаболические функции организма, такие как дыхание, кровообращение, работа нервной системы и так далее, и на него приходится 45–75 % от общего суточного расхода энергии, который составляет примерно 120 Вт[88] – приблизительно столько же требуется для работы LED-телевизора среднего размера. Это количество энергии приблизительно равно тому, что потребляют другие млекопитающие, имеющие сходную массу тела, с той разницей, что мы, люди, затрачиваем примерно четверть энергии – около 25 % базового метаболизма – на работу мозга, и это гораздо больше, чем у другие млекопитающих. Из-за этого у нас остается меньше энергии на остальные функции, например на рост: по сравнению с ними мы меньше растем; если судить по этому параметру, мы больше походим на рептилий, чем на млекопитающих[89].

До сих пор мы говорили о биологическом метаболизме. Однако человек потребляет ресурсы не только для своего биологического метаболизма (более того, его доля в общем потреблении весьма незначительна), но и для других видов деятельности, так называемого социального метаболизма. Когда вы пытаетесь рассчитать метаболизм человека в целом – сумму биологического и социального, – показатели значительно варьируются в зависимости от периода в истории человечества. Так, метаболизм охотника-собирателя можно оценить в 300 Вт, земледельца – в 2000 Вт, в то время как показатели метаболизма нашего современника – человека после промышленной революции – колеблются от 8000 Вт у англичанина до 12 000 Вт у жителя США[90]. Социальный метаболизм жителя богатой страны сегодня в 70–100 раз превышает биологический. На первый взгляд это может показаться хорошей новостью: когда во время занятий, прежде чем озвучить эти данные, я прошу студентов угадать, чему равен социальный метаболизм современного европейца, я обычно получаю гиперболически завышенные числа, не имеющие отношения к реальности. Это преувеличение рождается из распространенного мнения, что наше безумное воздействие на планету на порядки превышает то, которое оказывают другие живые существа. Когда я говорю, что на самом деле наш социальный метаболизм «всего» в 70–100 раз больше метаболизма других млекопитающих нашего размера, поначалу на меня смотрят с недоверием. Всего в 100 раз больше? Студенты не могут в это поверить: по их интуитивным оценкам, наше воздействие на Землю должно быть в сотни тысяч раз выше, а тут всего-то одна сотня… Тогда чем же объяснить всеобщую катастрофу? Однако расход энергии, в 100 раз превосходящий нормальный, чудовищен. Этого числа более чем достаточно, чтобы сравнить нас с животными, подобно хищникам, разграбляющими ресурсы планеты. Почему же эти 100 раз кажутся не столь пугающими?

В поисках способа показать, как выглядит в действительности стократное превышение метаболизма по сравнению с необходимым при нашем размере, несколько лет назад я набрел на удивительно поучительный текст Ядвиндера Малхи[91], в котором для визуализации нашего воздействия на планету используется оригинальный ход: оно связывается с массой тела. Остановлюсь на этом подробнее. Ни у каких живых существ, кроме людей, нет социального метаболизма (точнее, даже когда он есть, в плане энергозатрат его показатели незначительны), все они используют энергию исключительно для удовлетворения потребностей биологического метаболизма. В 1932 году Макс Клейбер, швейцарский ученый, занимавшийся сельскохозяйственной химией в Калифорнийском университете в Девисе, изучал метаболизм домашнего скота. В процессе поиска системы, при помощи которой можно сравнить потребности в питании животных разных размеров, Клейбер пришел к выводу, что метаболизм равен примерно ³/₄ массы тела животного. Позднее выяснилось, что это соотношение, получившее название закона Клейбера, универсально и распространяется на любые организмы – от бактерий до гигантских секвой, то есть справедливо для всех существ, будь то микроорганизмы, растения или животные. Закон Клейбера можно записать формулой q ~ M³/₄, где q – скорость метаболизма живого существа, а M – масса его тела. Из этого закона следует, что с увеличением веса метаболическое потребление на единицу массы становится меньше. Для наглядности возьмем мышь-полевку весом 30 г и кошку весом порядка 4,5 кг. Применив закон Клейбера, мы вычислим, что метаболизм кошки всего в 43 раза выше, чем у мыши, в то время как ее вес больше в 150 раз. Другими словами, более крупное существо потребляет гораздо меньше энергии на единицу веса. Вероятно, сокращение энергии связано со строением более крупного организма и транспортных каналов в нем, позволяющих достичь максимальной скорости метаболизма. В любом случае это отдельная история, как и то, что закон Клейбера также применим к городам[92]. Сейчас же нас интересует то, что как возможно рассчитать метаболизм существа, зная его вес, так же и его вес можно рассчитать, если известен метаболизм. И если применить обратную формулу к социальному метаболизму человека, результат окажется поразительным. Вес земледельца в доиндустриальный период, при его метаболизме 2000 Вт, должен был составлять около 2,5 т – примерно столько весит носорог, в то время как вес современного человека индустриального периода, при метаболизме 12 000 Вт (показатель жителей США), должен быть равен примерно 15 т. Это более чем вдвое больше взрослого самца слона – самого крупного среди сухопутных млекопитающих. Только представьте себе примата весом 15 т. Это же настоящий Кинг-Конг. А теперь представьте, что в Соединенных Штатах проживает 310 миллионов таких приматов. Если использовать Кинг-Конга как единицу измерения, масштаб нашего воздействия на окружающую среду становится очевидным, и даже главные скептики из числа моих студентов впечатлены этим сравнением. Миллиарды Кинг-Конгов неизбежно оказывают огромное влияние на метаболизм планеты. Я живу во Флоренции, городе с населением 370 тысяч жителей, который ежегодно посещают миллионы туристов: представьте, что там обитает многочисленная популяция гигантских обезьян, каждый день линейно преобразующих огромное количество ресурсов в отходы. Возможно, эта картина немного сгущает краски, она не учитывает, что в городе производится множество полезных вещей, зато она может помочь наглядно представить влияние его жителей на окружающую среду.

Да, сравнение с миллиардами Кинг-Конгов-разрушителей верно лишь отчасти. У нас много общего с приматами – в конце концов, Homo sapiens и есть приматы, – однако по своему поведению в городах мы более всего напоминаем социальных насекомых. С этой точки зрения наши города можно изучать как миллионные людские колонии: такую аналогию приводит Эдвард Уилсон[93], и из нее можно почерпнуть кое-что интересное. Что, если сравнить метаболизм колонии муравьев или термитов с метаболизмом человеческого города? Закон Клейбера, о котором мы говорили ранее, применим к таким объединениям так же, как и к отдельным ее представителям. Иначе говоря, если мы вычислим метаболизм колонии муравьев по их общей массе так, будто речь идет об одном гигантском муравье, закон сработает: по мере роста их численности потребление энергии на единицу ее массы (то есть на каждого отдельного муравья) будет уменьшаться. Другими словами, каждый муравей будет двигаться медленнее и расходовать меньше энергии в большом сообществе. Причина этого замедления, вероятно, кроется в том, что чем больше особей в колонии, тем сложнее каждой из них получить достаточно пищи. Однако нас интересуют не муравьи, а то, что происходит с городами по мере их роста. Люди в больших городах также замедляются? Разумеется, нет. Легко догадаться и так же легко доказать, что жизнь наших городов в этом плане противоположна жизни больших колоний насекомых. В одном из своих исследований Луис Бетанкур[94] проанализировал множество показателей городской жизни и обнаружил, что многие из них работают сверхлинейно (по мере увеличения числа людей количество чего-либо на человека увеличивается): от скорости, с которой люди ходят, до суммы заработной платы, от депозитов в банке до количества изобретений. Другие остаются линейными (при увеличении числа людей показатель не меняется): таковы количество рабочих мест, домов, потребление воды. Другие, часто связанные с инфраструктурой, сублинейны (по мере увеличения числа людей их количество на человека уменьшается). Мы отличаемся от социальных насекомых: чем больше размер городов, тем больше в них людей, и – из-за бо́льших возможностей, обмена знаниями и тысяч других преимуществ – они не снижают активности.

Бетанкур писал, что города похожи на звезды, которые горят все ярче по мере увеличения их размера[95]. И действительно, кажется, что в городе все происходит быстрее: от материального и культурного производства до инноваций. Эта плавильная печь не останавливается именно потому, что по многим параметрам рост идет сверхлинейно, и для этого нужны ресурсы. Если бы количество поступающих ресурсов оставалось неизменным, подобный рост привел бы к метаболическому коллапсу. Тогда откуда берутся дополнительные ресурсы? Бетанкур предполагает, что они рождаются из инноваций, основным местом производства которых является именно город. И это предотвращает его крах. Каждое нововведение предотвращает коллапс ввиду нехватки ресурсов, но в то же время определяет, когда в будущем наступит следующий предел. Таким образом, города ждут этапы роста и сокращения роста, что, казалось бы, соответствует циклическим тенденциям, характерным для истории многих из них. Но как долго можно поддерживать нововведениями эти ненасытные печи – города, постоянно нуждающиеся в ресурсах? Ведь даже звезды в итоге гаснут: никакие инновации не могут противостоять законам физики.

Между тем мы могли бы сделать все, что в наших силах, чтобы умерить аппетит городов и превратить их линейный метаболизм в круговой. И я думаю, что в этом нам мог бы помочь иной подход к устройству города: в меньшей степени ориентированный на жизнь животных и учитывающий возможности, предлагаемые растительной формой организации.