Мы привыкли думать, что эволюция – процесс настолько медленный, что мы никогда не сможем увидеть, как он повлиял на ныне живущих существ за короткую историю существования наших городов. Однако вот они – рыбы, птицы, травы, деревья, насекомые, те же вышеупомянутые клевер и зяблики, на удивление быстро меняющие поведение и внешний вид под воздействием эволюционных толчков, вызванных нашими городами. На деле почти все живые существа, подвергавшиеся исследованию, за редкими исключениями обнаруживают признаки адаптации к городской среде или, в некоторых случаях, радикальные изменения, позволяющие говорить об образовании новых видов. И все это на протяжении жизни нескольких поколений. В свете сказанного несложно предположить, что и наш вид претерпевает адаптивные изменения. В конечном счете мы, люди, тоже живые существа, и большинство из нас проживает в городах.

Между тем мало кто согласен с этим утверждением: многие считают, что мы давно отделились от эволюционного процесса. По их мнению, наш вид достиг такого развития, что теперь не зависит от естественного отбора, а наша эволюция зависит только от нас самих и более не подчиняется принципу выживания наиболее приспособленного. Их основной аргумент: о каком выживании сильнейшего может идти речь, когда большинство из нас доживает до старости? Эволюция человека окончена, теперь все в наших руках, и благодаря развитию молекулярной биологии мы сами справимся с тем, чтобы улучшить необходимые видовые характеристики.

Это убеждение зиждется на абсурдной мысли, будто мы покинули лоно природы: мы вне ее и, уж конечно, выше ее. Это чрезмерно самоуверенное утверждение лежит в основе многих наших разрушительных идей. В действительности все совсем не так: человек подчиняется природным процессам, и эволюция будет воздействовать на нас с той же силой, с какой воздействует на любой другой живой вид. Мы подчиняемся не только ее законам, но и действию городской среды: стоит лишь задуматься, и это становится очевидно. Человек более всех других видов страдает от выборочного давления урбанизации, которая влияет на смертность, демографию, особенности передачи заболеваний, уровень загрязнения воздуха, воды и почв, гигиену, питание, социальные отношения, нашу микробиоту и десятки других факторов, каждый из которых имеет фундаментальное значение для эволюции.

Что же происходит с нашим видом в городской среде и какие адаптивные изменения уже коснулись его? Это очень интересный вопрос.

Как я упоминал в этой главе, сегодня 55 % населения проживает в городах[55]. И все же у нас нет четкого понимания масштаба и скорости урбанизации. Города занимают всего 2,7 % всей суши, не считая территории Антарктиды[56]; и на этом крошечном участке планеты, где уже сегодня проживает более 4 миллиардов человек, к 2070 году будет жить 7 миллиардов (70 % населения). Это неоспоримо и в то же время довольно неожиданно: на протяжении большей части истории, около 290 тысяч лет, представители нашего вида были кочевниками, охотниками-собирателями и не имели постоянных поселений; 12 тысяч лет назад произошла сельскохозяйственная революция: мы начали возделывать землю и, вынужденные ждать урожая, стали оседлым видом. Таким образом, именно с сельскохозяйственной революции берет начало история первых постоянных поселений и первых городов, а вместе с ней и история человеческой цивилизации. Тем не менее в течение 12 тысяч лет, отделяющих нас от того момента, количество людей, проживавших в городах, оставалось ничтожно малым. В Уруке, одном из первых крупных городов, остатки которого сохранились в Южном Ираке, во времена его расцвета, около 2000 года до н. э., жило примерно 50 тысяч человек, и это была самая большая численность населения в то время. Первым отметку в миллион человек преодолел Рим: это произошло около 2 тысяч лет назад. С тех пор звание самого густонаселенного города планеты передавали друг другу разные города: Стамбул, Багдад, многие китайские города, Лондон в конце XIX века (6 миллионов жителей), Нью-Йоркская агломерация в начале XX века (10 миллионов), Токио (30 миллионов в 1985 году). Дельта Жемчужной реки, расположенная в китайской провинции Гуандун, вероятно, в ближайшие годы станет самым густонаселенным урбанизированным регионом в мире с предполагаемым населением 50–60 миллионов человек (столько же составляет население Италии).

Скорость, с которой растет городское население, как я уже говорил, поражает: как и многие другие явления современности, она увеличивается в геометрической прогрессии. Как правило, на протяжении многих лет люди жили в сельской местности с низкой плотностью населения. До 1600 года доля городского населения не достигала и 5 % населения Земли. К 1800 году она достигла 7 %, а к 1900-му увеличилась до 16 %[57]. Сегодня горожан около 55 %, и мы приближаемся к тому, что почти все люди переселятся в города. Эта внезапная революция вызвана огромным числом преимуществ такой жизни, но ее последствия для нашего вида до сих пор не ясны.

Еще несколько лет назад (речь не о столетиях и не о тысячелетиях) человеческий вид отличала способность заселять любую среду на планете, выживать даже в самых тяжелых и неблагоприятных условиях. За исключением крошечных, совершенно непригодных для жизни регионов, люди сумели обжить всю Землю, включая даже наиболее удаленные ее уголки. С начала XX века мы утратили способность жить повсеместно из-за ранее небывалой концентрации представителей нашего вида в городах. И это изменение в поведении человека настолько важно, что не может не иметь весомых последствий для нашей эволюции. Мы больше не живем по всей планете, а собрались на маленьких территориях, отличающихся как уникальными, так и общими свойствами; человеческий вид по сути перестал быть универсальным видом и стал специализированным: разница между ними огромна, как и возможные последствия случившегося.

Универсальный вид – это вид, способный процветать в любой среде, в самых разных условиях, используя разнообразные ресурсы. Специализированный, напротив, нуждается в определенных и постоянных условиях окружающей среды. Большинство видов ни сугубо универсальные, ни сугубо специализированные, они занимают промежуточное положение, более или менее близкое к одному или другому полюсу; лишь немногие узкоспециализированные или высокоуниверсальные. К первым относятся, например, монофаги – существа, которые могут потреблять только определенную пищу: коалы, питающиеся исключительно эвкалиптом, или панды, которые едят бамбук; оба эти вида – классические специализированные травоядные, рацион которых ограничен одним продуктом. Их противоположность – универсальные виды, которые могут питаться чем угодно. Однако универсальность состоит не только в возможности питаться разной едой, но и в способности жить в разной среде. Вспомним, к примеру, галофитные виды растений. Как следует из их названия (от hals – соль и phyton – растение), они экологически и физиологически приспособлены для жизни в засоленных почвах. Их можно встретить на берегу моря, вокруг солоноватых прудов и в других подобных местах. Они способны выжить в совершенно неподходящих для большинства других видов условиях. Таким образом, в своей узкоспециализированной среде галофиты чрезвычайно эффективны, в то время как за ее пределами они чаще всего попросту не могут существовать. Вспомним кактусы, которые адаптированы к жизни в очень жарких и засушливых регионах. Там этот вид имеет преимущество перед другими; но когда условия его обитания по какой-либо причине меняются и адаптивное преимущество исчезает, такие виды вымирают значительно быстрее.

Другая важная особенность универсальных видов состоит в том, что они имеют широкое географическое распространение. Очевидно, что вид, представители которого могут жить где угодно, имеет больше возможности заселить новые ареалы, чем вид, среда обитания которого ограничена определенными требованиями к ней. Человек всегда был ярким примером универсального вида: всеядный, способный адаптироваться к таким разнообразным территориям, как пустыни, тропические джунгли или ледники; за свою короткую историю мы заселили все уголки Земли, постоянно расширяя свой ареал и прекрасно приспосабливаясь к любым условиям. Так было до недавнего времени, когда большинство людей было распределено по всей планете. Еще в 1970 году 70 % мирового населения более или менее равномерно заселяло природные зоны, но сегодня, когда более 50 % людей живут в городах, а к 2070 году их число вырастет до 70 %, можем ли мы по-прежнему называть себя универсальным видом? Напомним, что уже сегодня в Италии 72 % населения – горожане, а во Франции, Испании и Великобритании их число значительно превышает 80 %, как и на всем Северо-Американском континенте. Иначе говоря, мы стали свидетелями революции человеческого поведения, сравнимой разве что с превращением из охотников-собирателей в земледельцев. Переселившись в города, человечество свернуло на новую дорогу, характерную для специализированных видов.

Не думаю, что это преувеличение. Когда подавляющее большинство представителей вида живет в столь специфической среде, как городская, отличающаяся – напомню – высокими температурами, отсутствием растительности, водонепроницаемостью почвы, загрязнением воздуха, большой плотностью населения, а также десятками других не менее важных особенностей, и при этом вид в данной среде показывает гораздо более эффективное поведение, чем в других, тесное взаимодействие его представителей со средой и умение приспосабливаться и процветать в ней указывают на то, что он стал специализированным. На мой взгляд, крайне важно осознавать это, чтобы уберечь себя от опасностей, грозящих специализированным видам. Как уже говорилось, они процветают в своей экологической нише до тех пор, пока окружающая среда стабильна; но стоит ей по какой-либо причине измениться, перспективы вида становятся менее радужными. Так, например, после длительного периода климатической устойчивости климат так сильно изменился всего за несколько лет, что сегодня мы говорим о глобальном потеплении. Какие последствия оно может иметь для вида, который все теснее связан со столь специфической и хрупкой средой, как городская? Есть вопросы, на которые пока сложно ответить, но которыми необходимо начать задаваться. Сегодня человек мало похож на того, кем был всего несколько веков назад. Мы стали чем-то иным: мы городские люди, и тот факт, что на эту трансформацию, затронувшую несколько миллиардов человек, а не то небольшое количество наших предков, жизнь которых изменила сельскохозяйственная революция, нам потребовалось столь мало времени, позволяет думать, что удивительная лаборатория общечеловеческой эволюции вот-вот начнет работу. Мы не можем предсказать ее результатов, но лично мне кажется невозможным отрицать, что человек эволюционирует под давлением города.

Важно отметить, что Homo sapiens начал эволюционировать в городской вид не сейчас, а с момента, когда начал обрабатывать землю. Наш геном изменился вследствие перехода к земледелию, что в свою очередь привело к развитию городов, – и в последнее время мы стали меняться быстрее. Вспомним, к примеру, об анатомических преобразованиях, вызванных изменением питания при сельскохозяйственной революции. Зубы людей 10 тысяч лет назад был гораздо более крепкими, чем сегодня, а некоторые примерно на 10 % больше, пока мы не начали питаться мягкой пищей, которая не требует столь тщательного пережевывания; не только наши зубы, но и челюсти поколение за поколением становились все меньше[58]. Другие изменения связаны не с мягкостью пищи, а с питательными веществами, содержащимися в ней; например, значительное влияние на нас оказал переход к рациону на основе зерновых, богатых крахмалом. За короткое время благодаря развитию земледелия и активному выращиванию этих культур в распоряжении бо́льшей части человеческой популяции оказалось значительное количество прекрасной пищи, дающей много энергии и подходящей для длительного хранения, но непростой для переваривания. Чтобы смочь в полной мере насладиться этим новым и удивительным источником сил, человеку пришлось подождать (на самом деле совсем недолго), пока эволюция не даст ему эффективный инструмент для расщепления крахмала – альфа-амилазу.

Альфа-амилаза – это фермент, обеспечивающий превращение крахмала в сахар путем расщепления гликозидных связей полисахарида и производства мальтозы, которая в дальнейшем гидролизуется в глюкозу и поглощается кровотоком. Все позвоночные производят этот пищеварительный фермент в поджелудочной железе, но лишь некоторые млекопитающие, включая человека, эволюционировали настолько, чтобы производить альфа-амилазу даже во рту, где она секретируется околоушными и/или подчелюстными железами. Почти все люди сегодня имеют несколько копий гена AMY1, ответственного за производство амилазы, их числом определяется количество вырабатываемой слюнной амилазы (чем больше копий, тем ее больше). Производство нескольких копий гена, по сути, один из самых простых способов увеличить количество определенного белка, например все той же альфа-амилазы. Сегодня европеец или потомок европейца обладает пятью копиями гена AMY1, в то время как у шимпанзе из всего две. Отдельные группы населения, в рацион которых традиционно входит много крахмала, как правило, имеют большее количество копий слюнной амилазы. Так, у японцев их больше, чем у якутов: якуты генетически близки к японцам, но основу их рациона составляет рыба. Аналогичные различия были выявлены между танзанийскими племенами датога, представители которого в основном едят мясо, и хадза – охотниками-собирателями, которые употребляют в пищу большое количество клубней и кореньев[59]. Таким образом, способность переваривать крахмал развивалась как прямое следствие изменения человеческого рациона, связанного с освоением сельского хозяйства. При высоком содержании в пище крахмала большое число копий гена AMY1 позволяет производить больше слюнной амилазы, что в свою очередь повышает способность переваривать крахмал, превращая его в легко усваиваемую глюкозу. И это, без сомнения, значимое эволюционное преимущество для людей, живущих в условиях ограниченности ресурсов.

А что же происходит сегодня? Остается ли эта особенность для нас эволюционным преимуществом? Большинство современных людей, живущих в городах, очевидно, не страдают от нехватки продовольственных ресурсов. Напротив, одна из основных проблем городского населения связана с избытком производимых продуктов, ведущим к ожирению и диабету второго типа. В этих новых условиях легкое превращение крахмала в глюкозу посредством слюнной амилазы можно рассматривать как недостаток. Но значит ли это, что нам стоит ожидать снижения активности амилазы из-за избытка продуктов питания в городах? Этот вариант адаптации к городской среде кажется весьма вероятным. Учитывая скорость, с которой эволюция оснастила нас инструментами для переваривания крахмала, можно ожидать, что мы так же сможем ограничить его переваривание в случае, если его станет чрезмерно много. Вспомним бабочек, которые сначала сменили цвет со светлого на темный, а затем обратно. На деле ход эволюции человека, подвергнутого влиянию множества факторов, предсказать еще сложнее, чем ход эволюции других видов. Невозможно точно сказать, что именно с нами произойдет. Можно лишь утверждать, что эволюция продолжит воздействовать на нас, но результат этого воздействия непредсказуем.

Также мы можем быть уверены в том, что качество и количество продуктов, которые мы потребляем, оказывают значительное влияние на нашу эволюцию: радикальные изменения в рационе могут изменять нашу генетику. Мы уже видели, как это было с зерновыми. Та же история произошла с молоком.

Все млекопитающие кормят своих детенышей молоком, следовательно, любое млекопитающее в детстве, и человек в том числе, способно переваривать компоненты молока, особенно лактозу, которая является основным его углеводом. Для переваривания лактозы необходима лактаза – фермент, способный расщеплять ее на два простых сахара: глюкозу и галактозу. У большинства млекопитающих активность лактазы резко снижается вскоре после прекращения грудного вскармливания. Но у многих людей сохранение активности лактазы – результат недавней эволюции – дает возможность питаться молоком и молочными продуктами и во взрослом возрасте. Больше всего в этой истории поражает то, когда именно у человека появилась эта способность. Недавнее исследование[60] показало, что персистентность лактазы – ее активность в организме взрослого человека – развилась около 5 тысяч лет назад, то есть спустя 4–5 тысяч лет после зарождения животноводства. Иными словами, люди тысячелетиями употребляли молоко в пищу, не умея переваривать лактозу, что приводило к неприятным, хотя и не представляющим опасности для жизни последствиям, таким как диарея, метеоризм, боли в животе. Затем, вследствие некого экстраординарного события, например голода или эпидемии, люди, которые были в состоянии переварить молоко, получили преимущество и передали эту способность потомкам. Сегодня персистентность лактазы свойственна 80 % населения Европы и их потомкам, крайне редка в Африке и многих регионах Азии и практически не встречается у банту и большей части населения Китая[61].

Почему переваривание лактозы следует считать преимуществом – сложный вопрос, на этот счет выдвинуто множество гипотез. Одна из самых популярных основана на связи между кальцием, ультрафиолетовым излучением и витамином D[62]. Ультрафиолетовое излучение необходимо млекопитающим для синтеза витамина D, который, в свою очередь, нужен для правильного усвоения кальция, обеспечивающего рост и здоровье костей. Поскольку в высоких широтах мало ультрафиолетового света, у их обитателей ограничен синтез витамина D и, как следствие, снижена способность усвоения кальция. Поэтому для населения Северной Европы возможность потреблять молоко, содержащее как витамин D, так и кальций, была важнейшим преимуществом. По всей видимости, именно поэтому персистентность лактазы следует считать адаптивным преимуществом, особенно в этих широтах.

Способность переваривать крахмал и молоко, значительно расширившие рацион нашего вида, оказала фундаментальное влияние на наше развитие. То, что мы стали теми, кем являемся сегодня, во многом – следствие таких незначительных явлений эволюционной адаптации, недавних в масштабе человеческой истории. Интересно, что оба они – порождения революции, начатой человеком. Благодаря земледелию и скотоводству мы начали производить новые продукты, а благодаря эволюции изменили свой геном, чтобы иметь возможность в полной мере воспользоваться ими. И это лишь первые шаги на пути к новому городскому виду; избирательное давление, оказываемое нынешней урбанизацией, куда сильнее того, что существовало во времена сельскохозяйственной революции.

Одна из ключевых особенностей городов – большая плотность населения. Такой в истории нашего вида еще не было, и возможные последствия этого фактора нельзя недооценивать. Сегодня на площади в несколько квадратных километров проживает столько же людей, сколько раньше занимало куда более обширные территории. К примеру, в 1800 году все население Японии составляло 30 миллионов человек; сегодня это количество проживает в одном столичном регионе Токио. Изучение данных о плотности населения городов подсказывает, что мировой рекорд принадлежит Мале, столице Мальдив, где обитает 79 тысяч человек на квадратный километр, далее следует Манила – 43 тысячи человек на квадратный километр и многочисленные индийские города. Первый европейский город, находящийся в рейтинге наиболее густонаселенных, на десятом месте – Левалуа-Перре в пригороде Парижа, плотность населения там составляет 27 тысяч человек на квадратный километр. Еще никогда за всю историю нашего вида люди не жили так близко друг к другу. И в этом кроется главная причина переворота, приведшего нас к жизни в городе: нам выгодно жить вместе. Близость способствует эффективности почти во всех областях – экономической, энергетической, культурной, социальной и многих других. Быть частью единого многочисленного общества – значит умножать возможности и делить затраты.

Преимущества совместной жизни неоспоримы, но нельзя забывать и о значимых недостатках, касающихся нашего здоровья. Здравоохранение лучше развито в городах, где жителям доступны больницы и специализированные клиники, где располагаются научные центры, лаборатории и университеты, проводящие исследования, которые позволяют нам бороться с болезнями, но в то же время высокая плотность населения и постоянное контактирование жителей между собой делают город опаснейшим местом в плане возникновения и распространения эпидемий. В городе велика концентрация не только людей, но и животных, делящих с нами это пространство, – так называемой синантропной фауны, что также увеличивает эпидемиологические риски. Многие синантропные виды не только переносят заразные для человека патогены, но и являются их естественными резервуарами – их долговременными хранителями. Среди животных, распространенных в городах всего мира, хозяевами зоонозов (заболеваний, вызванных агентами, передаваемыми прямым или косвенным путем от животных к человеку), помимо грызунов, являются птицы, летучие мыши, насекомые, а также некоторые млекопитающие, например лисы в Европе[63] или еноты в США[64]. Появление таких страшных зоонозов, как чума, лептоспироз или хантавирусная инфекция, было вызвано патогенами, переносимыми грызунами, и напрямую связано с ростом урбанизации во многих развивающихся странах. И разумеется, места́ с высокой плотностью населения всегда были и будут идеальным местом для рождения новых зоонозов, сохранения старых и их распространения.

«Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа и о чем можно прочесть в книжках, – что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города»[65][66].

Просто перечитайте Фукидида, Лукреция, Боккаччо, Дефо, Мандзони или Камю, отрывок из знаменитой «Чумы» которого приведен выше, чтобы вспомнить, какие трагедии порождали эпидемии, сопровождавшие человечество на протяжении всей его истории, и понять, что единственная возможность спастись состояла в том, чтобы бежать из города. Именно поэтому медицина уже с XIX века так сильно озабочена связью высокой плотности населения с риском возникновения эпидемий. Начиная с афинской чумы 430 года до н. э. и заканчивая нынешним коронавирусом именно города создавали идеальные условия для распространения болезни.

Учитывая давность этой проблемы, можно ожидать, что народы с долгой урбанистической историей развили бо́льшую устойчивость к болезням, нежели те, что еще не привыкли к жизни в городах. Так, по-видимому, произошло с туберкулезом – самой смертоносной болезнью из всех, что когда-либо поражали человечество: он стал причиной миллиарда смертей только за последние 200 лет[67], до сих пор ежегодно выявляется по 10 миллионов новых случаев; примерно треть мирового населения является носителем туберкулезной палочки и рискует заболеть активной формой[68].

Туберкулезная палочка (Mycobacterium tuberculosis), похоже, неразрывно связана с нашими недавними революционными изменениями. Она принадлежит к необычному семейству бактерий, которые в разные периоды своего существования заражали различных животных и птиц. Согласно классической теории, провоцируемое туберкулезной палочкой заболевание перешло к человеку с началом развития животноводства. Микобактерии человеческого туберкулеза (Mycobacterium tuberculosis) и туберкулеза бычьего (Mycobacterium bovis) генетически настолько похожи, что их иногда рассматривают как единый вид; как бы то ни было, без сомнения, это первый в целом ряду патогенов, которые время от времени передаются человеку от скота. Откуда бы ни пришел туберкулез, известно, что он стал самым смертоносным заболеванием для человека с тех пор, как мы поселились в городах, и что тысячелетия сосуществования с этой болезнью должны были привести нас к адаптации. Этому посвящено исследование 2011 года[69]: оно выявило, что жители регионов, где давно появились городские поселения, по всей видимости, выработали некое генетическое решение, обеспечивающее им устойчивость к инфекции. Исследование образцов ДНК 17 человеческих популяций в Европе, Азии и Африке и их сравнение показали устойчивость к таким исторически городским заболеваниям, как туберкулез и проказа, у людей, предки которых долгое время подвергались воздействию патогенов в этой среде: они развили иммунитет и смогли передать его потомкам. Согласно выводам ученых, от этих болезней защищена большая часть населения от Ближнего Востока до Индии и некоторых регионов Европы, где города существуют уже тысячи лет.

Таким образом, города играют важную роль в формировании избирательной устойчивости к заболеваниям. Высокая плотность населения влияет сразу на несколько аспектов жизни нашего вида; она одновременно способствует и распространению болезней, и вырабатыванию невосприимчивости к ним. Однако люди в городах погибают не только от эпидемий. Согласно результатам исследований, на долю инфекционных заболеваний приходится лишь малая доля смертей, связанных с городской средой. Больше людей погибает от загрязнения.

Согласно исследованию, опубликованному в «Ланцете»[70], ежегодно 9 миллионов человек преждевременно умирают именно по этой причине. Загрязнение воздуха, в основном вызываемое транспортными средствами с двигателями внутреннего сгорания, остается главной причиной таких смертей – около 6,7 миллиона жертв ежегодно. Загрязнение воды вызывает 1,4 миллиона смертей и так далее. Эта статистика, несмотря на впечатляющие числа, дает лишь частичное представление о том, что происходит в действительности. О многих распространенных в городе веществах можно с уверенностью сказать, что они серьезно вредят здоровью человека, хотя невозможно подсчитать, сколько именно смертей они провоцируют. И это не считая веществ, ограниченно использующихся в промышленности. Мы не можем достоверно оценить количество жертв, связанных с пестицидами, асбестом, ртутью, хромом и огромным количеством других химических соединений, которые не рассматриваются в статье из «Ланцета». В ней представлены неполные сведения. Другие исследования приводят еще более тревожные данные. Так, по сведениям, полученным в Гарварде[71], ежегодно 8 миллионов человек умирают только от мелкодисперсной пыли (размер частиц менее 2,5 микрометра), образующейся при сжигании горючих ископаемых, что еще сильнее повышает показатели смертности от загрязнения. Но даже если речь идет о 9 миллионах в год, это каждый шестой человек из умерших на планете, и почти все эти смерти связаны именно с городской средой. Эти данные еще раз напоминают о том, насколько огромно давление городской среды на нас, людей, и остальных живых существ.

Итак, жизнь в городе дает огромные преимущества, но в то же время сопряжена с риском. Если говорить конкретнее о масштабах опасности, скажем, что эндемичные детские болезни и эпидемии на протяжении веков обеспечивали городам отрицательные демографические показатели. Иначе говоря, в них погибает больше людей, чем рождается. Например, к 1650 году, чтобы число жителей оставалось на прежнем уровне, Лондону недоставало 6 тысяч новых горожан в год. Столетие спустя, в 1750-х годах, смертность стала такой, что сводила на нет половину роста населения всей Англии[72]. С тех пор, как человек создал первые городские поселения, и на протяжении многих тысячелетий именно они тормозили рост численности населения. До XX века уровень смертности в них в целом был выше, нежели в сельской местности; в англосаксонской литературе это явление называли городским наказанием. Среди причин этого явления, помимо эпидемий, следует упомянуть то, что до XX века в большинстве городов не была налажена система утилизации отходов жизнедеятельности многочисленных людей и животных, а также не существовало ни методов профилактики, ни возможности лечить желудочно-кишечные заболевания, поражавшие людей из-за антисанитарии. Лишь в начале XX века продолжительность жизни в этих районах стала выше, чем вне их. Однако и сегодня отходы и загрязнение в любой момент могут изменить ситуацию в обратную сторону. В той же статье в «Ланцете» ³³ говорится, что с 2000 года смертность от различных форм загрязнения увеличилась на 66 % в результате индустриализации, неконтролируемой урбанизации, роста населения и сжигания ископаемого топлива.

Что будет с нашим видом при длительном проживании большинства людей в столь непростой и опасной среде – один из многочисленных вопросов, на которые мы не можем ответить. Однако мы можем не сомневаться, что избирательное давление города будет воздействовать на нас так же, как и на другие виды, изменяя и адаптируя наши характеристики в этой новой среде, отличной от всего, с чем когда-либо сталкивалось человечество.