Архитектуру также не обошли эти всеобщие антропоцентрические установки. И не могли обойти. По сути, строительство – один из наиболее «человеческих» видов деятельности, родившийся из необходимости удовлетворять определенные биологические потребности, такие как защита от опасных природных явлений. В силу обстоятельств архитектура во всех своих проявлениях развивается исключительно вокруг человека. Уильям Моррис писал: «Под архитектурой я привык понимать союз искусств <…> Это действительно большая тема, ибо она требует внимания ко всему внешнему окружению человеческой жизни. Мы не можем уйти от нее, не можем от нее отвернуться, даже если и захотим, покуда продолжаем принадлежать цивилизации, ибо архитектура означает формирование и изменение самого облика нашей земли в согласии с человеческими потребностями – всюду, кроме необитаемых пустынь»[11][12]. Таким образом, невозможно быть частью цивилизации и отмахнуться от архитектуры, а вместе с ней и от человеческих потребностей, определяющих облик и функционал наших городов.

Главная артерия, зеленые легкие, лицо города, его сердце, костяк, нервная система, мозговой центр, кожа – несложно заметить, что все эти выражения, часто используемые при описании городов, подчеркивают, что наши тела и города устроены сходным образом, а также какую важнейшую роль играют знания о человеческом теле при обустройстве города. Архитектура на протяжении всей своей истории согласуется с его размерами и пропорциями. Здания служат для этого тела укрытием, внутри них телу предстоит передвигаться, поэтому вполне естественно, что именно на него ориентируются архитекторы, определяясь с размерами, устройством, материалами будущего строения.

Откройте любой учебник по этой дисциплине или просто загляните в правовые нормы, регулирующие размеры жилья, и вы поймете, что представить архитектуру вне антропоцентризма невозможно. С учетом человеческого роста входная дверь должна иметь высоту около 2,05–2,1 м; поскольку ширина плеч мужчины составляет около 0,55 м, проем должен быть не менее 0,6 м в ширину; вытянутая рука мужчины имеет длину около 0,72 м, и чтобы он мог свободно поднять ее, нужно примерно 1,12 м, поэтому достаточно удобный и просторный коридор должен иметь ширину не менее 1,2 м. Подобные сведения, доказывающие центральное положение человека не только в архитектурном проектировании, но и в нашем восприятии города, можно найти всюду. В этом представлении никто еще ни разу не смел усомниться, а в эпоху Ренессанса оно достигло пика своей теоретической разработанности в рисунке Леонардо «Витрувианский человек», названном в честь римского архитектора Марка Витрувия, на «Десяти книгах об архитектуре» которого воспитывалось множество поколений архитекторов вплоть до XIX века.

Витрувианский человек – это буквально изображение человека как меры всех вещей: это человек с совершенными пропорциями, вписанный в две идеальные фигуры – круг и квадрат. Круг – символ неба, а квадрат – символ Земли. Таким образом, человек становится символом единения микрокосма и макрокосма[13]. Леонардо указывает на рисунке пропорции своего человека в сравнении с универсальными гармоническими соотношениями, используемыми, к примеру, при постройке колонн: так, расстояние «от верхней части груди до корней волос» витрувианского человека составляет одну седьмую его роста, а в «Десяти книгах об архитектуре» Витрувий пишет: «Последующие поколения <…> установили высоту дорийской колонны в семь диаметров ее толщины»[14]. Таким образом, не только сами размеры, но и их взаимосвязь, пропорции человека следует принимать как меру всех вещей.

И не думайте, что витрувианская идея человека как единицы измерения осталась в далеком прошлом. В 1950 году в книге «Модулор»[15], обложка которой в детстве показалась мне настолько красивой, что я счел все книги волшебными и влюбился в них, Ле Корбюзье привел шкалу пропорций, основанную на измерениях человеческого тела (рис. 2). Это увлекательная история. Во-первых, само название книги и шкалы «Модулор» раскрывает архитектурную концепцию Ле Корбюзье: это слово образовано от французских слов module (модуль) и or (ср. section d’or – золотое сечение) и отражает желание автора создать инструмент, сводящий пропорции человеческого тела к так называемому золотому сечению – широко распространенному в природе соотношению величин, воспринимаемых человеческим глазом как приятное. Ле Корбюзье, как и любой архитектор испокон веков, знал, что использование золотого сечения позволяет создавать удачные с эстетической точки зрения проекты. Поэтому он разделил человеческое тело на три части, границы которых проходят на уровне стоп, солнечного сплетения, головы и пальцев поднятой руки: соотношение их соответствует золотому сечению (значение равно 1,618…) и создает два так называемых ряда. В основу красного ряда изначально был положен средний рост европейца, в системе Ле Корбюзье равный 1,75 м, высота расположения солнечного сплетения при этом составляет 1,08 м, что полностью соответствует пропорции золотого сечения (если разделить 1,75 на 1,08, получим 1,62). Позднее рост модулора был увеличен до 1,83 м, что привело к увеличению высоты расположения солнечного сплетения до 1,13 (принцип золотого сечения соблюден). В основу второго измерительного ряда, названного синим, Ле Корбюзье положил рост человека с поднятой рукой: расстояние от кончиков его пальцев до пола составляло 2,26 м, а далее из этой величины, используя золотое сечение, можно было получить любое другое измерение человеческого тела.

Рис. 2. «Модулор» – система пропорций, основанная на измерениях человеческого тела, предложенная Ле Корбюзье в одноименной знаменитой работе 1950 года. Эта идея продолжает древнюю традицию, идущую от Витрувия, в которой использование пропорций человеческого тела рассматривается как один из самых надежных способов создания красивого и функционального архитектурного проекта.

Иначе говоря, Ле Корбюзье, создавая «Модулор», придумывает простой в использовании инструмент, предоставляющий «универсальный ряд гармоничных мер для удовлетворения потребностей в измерении, применимый как в архитектуре, так и в механике»[16], и сам в дальнейшем использует его при создании работ. Самая важная среди них, без сомнения, город Чандигарх в Индии (рис. 3) – колоссальный проект новой столицы Пенджаба, который премьер-министр Неру поручил Ле Корбюзье в начале 50-х годов прошлого века. Имея в распоряжении модулор и крайне убедительную идею, которой придерживались Витрувий, Леонардо и Альберти, что форма и устройство человеческого тела идеальны и именно ими следует вдохновляться при проектировании, Ле Корбюзье создал план города с широкими бульварами, образующими сетку, которая делит город на 56 ячеек.

Рис. 3. В 1951 году Ле Корбюзье заказали проект новой столицы Пенджаба – Чандигарха. На первый взгляд план города, созданный Ле Корбюзье, не имеет ничего общего с устройством человеческого тела, но при внимательном рассмотрении между ними можно найти много общего: правительственные и административные здания сосредоточены в «голове» – сером прямоугольнике сверху; главные улицы напоминают артерии; деловой центр расположен в самом сердце города.

На первый взгляд может показаться, что разработчик проекта Чандигарха руководствовался исключительно практическими соображениями и город не имеет ничего общего с устройством нашего тела. Но если мы внимательно изучим его план, то обнаружим, что он воспроизводит изображение человека (или, если пожелаете, животного). Как красноречиво заметил Капил Сетия, главный архитектор городского планирования Чандигарха, проект Ле Корбюзье целиком и полностью опирается на устройство человеческого тела: «Наиболее значимые для столицы сооружения располагаются на месте головы, деловой центр – в сердце, промышленный район – с восточной стороны, образовательный – напротив, и это две руки города»[17]. Три грандиозных здания, которые Ле Корбюзье спроектировал для того, чтобы там разместилось правительство – дворец юстиции, дворец ассамблеи и здание секретариата, находятся в области «головы», именно они контролируют «тело» – все как у человека. То же пишет в «Городах будущего» Питер Холл, кратко пересказывая совещание команды, работавшей над будущей застройкой Чандигарха: «Корбюзье держал карандаш в руке, он чувствовал себя в своей стихии. „Voilà la gare“[18], – сказал он, – „et voici la Rue commercial“[19], – тут он нарисовал первую улицу на рождающемся плане Чандигарха. „Voici la tête“[20], – продолжал он, указывая на большую площадь вверху… – „et voilà l’estomac, le cité-centre“»[21].

Еще до Чандигарха, в 1930 году, Ле Корбюзье задумал проект другого идеального города – La Ville Radieuse[22]. Он так и не был реализован, но и этот город был организован иерархически, по образу человеческого тела. Замысел Ville Radieuse объединяет в себе идею линейного города с абстрактным изображением человека: голова, позвоночник, руки, туловище. Высотные здания расположены там, где голова, а туловище состоит из растянувшихся на гектары жилых районов. Больше всего в этом проекте поражает то, что Ле Корбюзье выбирает антропоморфный подход к проектированию с целью избежать исключительно геометрического чертежа. Геометрическому порядку сетки противопоставляется естественный порядок, подсказываемый биологической аналогией: деловой центр, как и нервный, находится в голове, жилые районы – это легкие, культурный центр – сердце, и, наконец, в ногах размещается тяжелая промышленность.

По словам Ле Корбюзье, именно биология подталкивает к тому, чтобы разделять органы и функции, как в теле, так и в городах, и делает эту идею неизбывным принципом их устройства. В 1960-е годы он писал: «Проект упорядочивает органы, располагает их, тем самым создавая единый организм или несколько организмов. ЭТО БИОЛОГИЯ! Великое новое слово в архитектуре и градостроительстве»[23]. Он был прав, биология – действительно новое слово в градостроительстве, неверно лишь то, что он ограничивал биологию одной лишь животной формой. С другой стороны, Ле Корбюзье был не первым и не последним, кто вдохновился тем, что мы, люди, воспринимаем как верх совершенства, и не только с эстетической, но и с функциональной точки зрения, – нашим телом. Его центростремительное устройство, предполагающее наличие головы, которая управляет одиночными и парными органами, выполняющими каждый свою функцию, на практике можно найти в устройстве любого города на планете. От самых древних до самых новых, будь то Ур, Афины или Рим, современные карты которых расскажут многовековую историю, или любой из многочисленных новых городов, созданных с нуля, с чистого листа, вроде Чандигарха Ле Корбюзье, – любой город более или менее ясно отражает представление, что город должен работать именно так, как работает человеческое тело. В некоторых случаях об этом заявляют открыто, даже явственнее, чем в случае с Чандигархом, в других – это неизбежное следствие тысячелетней истории человечества, а также привязанности к единственной модели организации, которая ему известна.

Возьмем один из самых убедительных примеров антропоморфного города в истории. Им мы обязаны Франческо ди Джорджо Мартини, сиенскому архитектору и теоретику архитектуры, который среди прочего известен тем, что познакомил Леонардо с творчеством Витрувия. Во второй половине XV века Франческо Мартини пишет свой «Трактат о гражданской и военной архитектуре», в котором представлен великолепный проект города, созданный по образу человеческого тела (рис. 4). В примечаниях к проекту Мартини поясняет: «Нужно устроить город, крепость и за́мок, следуя виду человеческой фигуры с поднятыми к голове руками, соблюдая пропорции человеческого тела; на месте головы пусть располагается крепость, а руками будут стены, соединяющие голову со всем остальным. Также следует учесть, что, поскольку тело человека со всеми своими членами имеет совершенные размеры и пропорции, при строительстве храмов, городов, крепостей и замков до́лжно соблюдать те же принципы». Это и есть первые теоретические выкладки, указывающие на необходимость проектировать города по человеческой модели. Проект впечатляет своей наглядностью: голова – это силовой центр (крепость), храм – это сердце, площадь – живот, руки и ноги – оборонительные башни. Представление о городском пространстве, устроенном по образу совершенного человеческого тела, более или менее осознанно всегда будет довлеть над любым архитектором, которого попросят разработать проект нового города.

Рис. 4. Во второй половине XV века Франческо ди Джорджо Мартини пишет «Трактат о гражданской и военной архитектуре», в котором появляется это потрясающее изображение укрепленного города, созданного по образу человеческого тела. Рисунок Мартини в полной мере отражает, насколько крепки наших представления о безупречности человеческого тела, на которых основываются все архитектурные проекты.

Также мы можем рассмотреть множество проектов идеальных городов, начиная с эпохи Возрождения: от Пиенцы до Урбино, от Саббьонеты до Алькаи – бесчисленные попытки вместить в план города, в расположение улиц и площадей ту небесную гармонию, которую Леонардо воплотил в витрувианском человеке. Эта традиция построения идеального города, начавшаяся с «Утопии» Томаса Мора, по-прежнему очаровывает нас: устройство по принципу шахматной доски или звезды, широкие улицы, однотипные по размеру и стилю здания. Так рисование городов стало отдельным жанром: с эпохи Возрождения и до наших дней любой уважающий себя архитектор считает своим долгом изобразить идеальный город. То, что все эти картинки похожи друг на друга, как и настоящие города, кажется, никого не тревожит. Посмотрите на карту: они различаются по форме – это может быть квадрат, звезда с бо́льшим или меньшим количеством лучей или любая другая симметричная геометрическая фигура; в остальном вы увидите одно и то же: одинаково расположенные улицы, которые отходят от центра, где находится здание правительства, церковь, казармы, иногда муниципальные службы. На этом все. Самые изысканные образцы городов предполагают функциональное деление районов: культурный район, промышленный, лечебный и так далее. В общем, старое доброе устройство животного тела подается под разными соусами, но без значительных изменений: все тот же центр-голова, вокруг которого располагаются специализированные районы-органы, необходимые для выживания города. То, что все эти теоретические творения созданы по одной и единственно знакомой нам модели устройства, превращает их всего лишь в незначительные вариации на тему животного тела. Если где-то и появляются новшества, то только в действительно существующих городах. Причина проста: с течением времени живые города становятся порождением выбора сменяющих друг друга поколений, их рост и развитие приобретают гибкий характер, чтобы выйти за строгие градостроительные рамки и вернуться к природному беспорядку, типичному для естественного развития, определяемого эволюцией, которая выбирает среди тысяч вариантов наиболее подходящий.

«Подходящий» – вот основное определение. Эволюция всегда выбирает наиболее подходящий вариант, а не лучший: лучшим одержим лишь человек. Каждый нарисованный город, по мысли его создателя, без сомнения, является лучшим, но спроектировать его с учетом всех деталей так же сложно, как создать полноценный живой организм: здесь действует множество сосуществующих и непредсказуемо меняющихся факторов, потому ни одному градостроителю не стоит считать себя богом. Всякий раз, когда лишенный скромности и сомнений в собственной правоте архитектор примеряет на себя роль творца, выходит плохо. Нарисованные города остаются безжизненными урбанистическими разработками. Теоретическая природа делает их холодными, бездушными, непригодными для живой жизни. Некоторые из этих монстров были построены и заселены, и у них даже есть свои почитатели, но каждый раз, когда я посещаю подобные места, мне они кажутся мавзолеями – грандиозными и монументальными усыпальницами. Рационально обустроенными, но безжизненными. В то время как жизнь города, обеспечивающая его подлинную красоту, протекает параллельно с постоянным выбором наиболее подходящих решений, диктуемым законами эволюции.

Не случайно многие идеальные города, которые сумели перенестись с бумаги в реальную жизнь, обязаны этим не идеалистическим, а практическим соображениям. Однородность пространств, строгое иерархическое устройство, разделение функций между районами, рациональное расположение улиц высоко ценятся в некоторых областях, например, в военной. Вот почему такие города, как Пальманова (рис. 5) или Сфорцинда, не подходят ни для каких целей, кроме военных; это настоящие города-крепости, лучшей формой для которых оказалась звезда – именно так выглядит половина европейских построек этого типа. Другой город-крепость – Земля Солнца, построенная по приказу Козимо I Медичи в Романье, на границе его герцогства, – также нельзя назвать идеальным местом: не случайно большую часть своей истории оно использовалось в качестве тюрьмы, и на тамошних стенах сохранились жуткие надписи заключенных.

Рис. 5. Город-крепость Пальманова был основан в конце XVI века в Венецианской республике для защиты ее восточных границ от турецких вторжений и попыток Габсбургов расширить территорию своего государства в сторону Венецианской равнины. Город имеет форму девятиконечной звезды, 18 блоков крепостной стены располагаются под углом друг к другу, образуя бастионы. Пальманова – один из самых выдающихся примеров идеального города.

Мне кажется неслучайным, что паноптикум – тюрьма, спроектированная в конце XVIII века Иеремией Бентамом и по сути своей также являвшаяся «идеальным» городом, – стал одним из наиболее успешных проектов такого рода в истории (рис. 6). Здание было выстроено вокруг центральной башни и имело радиоцентрическое устройство, что позволяло одному стражнику постоянно наблюдать (optikon) за всеми (pan) заключенными. По мнению создателя плана, это обстоятельство заставляло заключенных воспринимать надзирателя как всеведающего человека и повиноваться.

Рис. 6. Проект тюрьмы-паноптикума, разработанный английским философом рубежа XVIII–XIX веков, одним из первых представителей утилитаризма Иеремией Бентамом, предполагал, что идеальную тюрьму необходимо выстроить в форме круга, чтобы все камеры были видны одному надзирателю, находящемуся в башне в центре здания (или по крайней мере, чтобы у заключенных создавалось такое впечатление).

Во все времена стремление к правильному городскому устройству было связано, в первую очередь, с желанием организовать это пространство таким образом, чтобы лучше контролировать его. Любой идеальный город или здание кажется лишь попыткой проявить силу: за идеальным, но выстроенным вопреки природе городом всегда скрывается тяга к господству. Именно поэтому принятая у животных модель социальных групп – централизованная, иерархическая, отграничивающая – как нельзя лучше воплощается в устройстве идеальных городов. Город, в котором руководящие структуры выделены и сосредоточены в центре, очень легко держать под наблюдением: достаточно контролировать несколько органов власти и следить за принятием решений, чтобы управлять всем пространством. Тот факт, что уничтожение этих немногочисленных органов власти приведет к уничтожению управления в целом, отражает слабость, присущую всем централизованным системам организации вроде той, что существует у животных. И это огромная проблема всех нынешних городов, которая сегодня как никогда сильно затрагивает нас всех.