«Человек есть мера всех вещей, – существующих, что они существуют, не существующих, что они не существуют»[2]. Наверняка вы слышали это высказывание. Но что именно имел в виду Протагор, до сих пор остается предметом споров. Почти точно можно сказать, что под человеком он подразумевал не человечество, а отдельного индивида, который оценивает все на основании своих чувств: то, что доступно его чувствам, для него верно. Но сегодня мы часто интерпретируем эту фразу слишком вольно, предпочитая видеть человека мерилом, единственной единицей, при помощи которой можно измерить реальность.

Думаю, вы сейчас задаетесь вопросом, при чем здесь Протагор, что он делает в книге о городах и растениях. Ответ прост: мне кажется, это удачная отправная точка, чтобы рассказать о том, каким образом эта концепция, не имеющая ни биологических, ни тем более научных оснований, распространилась так широко и приобрела такую значимость для нашего вида, что определила почти все особенности человеческой цивилизации. Больше всего в ней поражает то, что она основана на совершенно неверных посылках, но в то же время убежденность в ее правдивости действительно сформировала окружающую нас реальность. Мы выстроили все вокруг себя, начиная с общества и форм организации и заканчивая городами, черпали вдохновение исключительно в осознании себя мерой всех вещей; в этой погоне за воссозданием своего образа и подобия мы упустили из поля зрения то, как проявляет себя бесчисленное количество других организмов, которые эволюция создавала и испытывала на протяжении сотен миллионов лет, а ведь многие из них значительно эффективнее, устойчивее и оригинальнее, чем мы.

Откуда же эта ограниченность? Почему мы не в состоянии оценить бесчисленные возможности, которые с точки зрения форм организации предлагают нам создания, отличные от нас, людей? Я думаю, одна из ее причин кроется в нашей неизлечимой неприязни ко всему, что отличается от человеческого: то, что нам непривычно, мы воспринимаем как худшее или даже опасное. Как правило, мы действуем по двоичной схеме, простой и экономящей усилия: когда приходится выбирать из множества незначительно отличающихся друг от друга вариантов, нашему мозгу это не нравится. Это может показаться странным, но животные, в том числе и люди, не любят многообразия выбора.

Представьте, что вы в супермаркете и вам нужно выбрать какой-то из тысяч похожих продуктов, представленных на полках. Большинство из нас думает, что чем больше выбор, тем больше шанс найти именно то, что требуется. Именно поэтому производители, независимо от того, что именно они производят, стараются предлагать максимально широкий ассортимент продуктов, часто незначительно отличающихся друг от друга. Это касается одежды, кофе, еды и любых других товаров; смысл этого хода – донести до покупателя: «У нас вы найдете именно то, что ищете». Но на деле все иначе. Это известный феномен, называемый парадоксом выбора. В 2000 году два профессора из Колумбийского и Стэнфордского университетов опубликовали результаты исследования[3]; они изучали поведение покупателей на калифорнийском продуктовом рынке: поставили прилавок с джемами «Wilkin & Sons», устроили дегустацию и каждые несколько часов меняли 24 предлагаемых на пробу наименования на шесть, а потом обратно. Исследование показало, что в среднем покупатели пробовали только две разновидности, независимо от предложенного ассортимента. Несмотря на больший интерес к прилавку с 24 видами джема (людей подходило больше, и они дольше задерживались у прилавка), только 3 % попробовавших в итоге купили баночку джема, в то время как при маленьком выборе этот показатель поднимался до 30 %. Более того, при увеличении ассортимента покупатели в целом оставались менее довольны дегустацией. Таким образом, большое количество вариантов, как правило, вызывает реакцию, противоположную той, что кажется логичной. Более того, я уверен, что многие из вас испытывали это чувство заторможенности перед чрезмерным выбором. Помню, как в детстве, когда у меня были деньги только на один журнал с комиксами, я часами простаивал перед газетным киоском с большим ассортиментом, оценивая гипотетические плюсы и минусы каждого. Меня буквально парализовала мысль о том, что, какой бы комикс я ни выбрал, другой может оказаться лучше. Дошло до того, что я стал ходить не в газетные киоски, а в маленькие поселковые магазинчики, где продают все подряд, в том числе пару-тройку журналов, и испытывал огромное облегчение, хотя, имея более богатый выбор, я бы никогда не купил эти журналы. Не знаю, как с вами, но со мной то же самое до сих пор происходит в ресторанах: если есть возможность, я всегда предпочту, чтобы кто-нибудь взял на себя сложный выбор блюда, и присоединюсь к нему. Я до сих пор теряюсь перед меню с большим количеством позиций; как по мне, его следует сделать как можно меньше. Так ресторан будет работать эффективнее, а мне будет проще выбрать.

Итак, наш мозг не обладает достаточными вычислительными способностями, чтобы оценить большое количество параметров и прийти к взвешенному решению. Наш предел – выбор из двух-трех опций, иное требует сил на оценку и тормозит процессы. Мы предпочтем отсутствие выбора выбору из бесчисленных вариантов. И не факт, что это плохо: если бы каждый раз в подобной ситуации мы тратили время на анализ бесконечного числа вариантов, вовсе не обязательно получили бы бо́льшую свободу, как представляется на первый взгляд.

Теперь представим себе то огромное разнообразие живых существ, которые не являются людьми, но делят с нами планету: растения составляют 86,7 % живых существ, грибы – 1,2 % (кажется, это мало, но на самом деле их количество в четыре раза больше, чем всех животных вместе взятых, они с трудом набирают ничтожные 0,3 %), микроорганизмы – 12 %[4]. Множество живых существ, помимо людей, обитают рядом с нами, и уже этот факт способен перегрузить наш мозг ввиду того, как он обрабатывает данные: их слишком много, поэтому мы предпочитаем не видеть ни растений, ни грибов, ни даже животных, хотя они так похожи на нас. Мы не видим их форм организации, оказавшихся успешными с эволюционной точки зрения, потому что наш мозг благодаря простой и не энергозатратной бинарной схеме, как правило, упрощает реальность, чтобы она стала доступна его вычислительным способностям. Мы никогда, наверное, не сумеем принять во внимание все существующие формы жизни, мы даже не пытаемся делать этого и просто исключаем из условий любой задачи все, что не похоже на нас. Закрывая глаза то на одно, то на другое, мы убрали со своего мысленного горизонта столько форм жизни, что в итоге остались в одиночестве.

Очевидно, что столь искаженное видение реальности не могло привести ни к чему хорошему. Упрощать всегда полезно, а вот не учитывать подлинных условий задачи – нет. Устранив природу из поля зрения, мы поставили себя вне ее, а точнее, над ней, за пределами соображений о том, что эволюция может влиять и на нас. Мы убеждены, что способны сами решить, куда и как должен двигаться в развитии наш вид, что это не воля случая. Мы разделили часть пути с другими видами, населяющими Землю вместе с нами, но, в отличие от них, обособились от остальных и полностью уверились, что сами управляем своей судьбой. Конечно, время от времени появляется какой-нибудь вирус, напоминающий нам, что пока мы рождаемся и (особенно) умираем, то остаемся частью природы, но, даже слегка запнувшись, мы сохраняем убежденность, что представляем собой наиболее развитый и совершенный вид из когда-либо существовавших на планете. Мысль, что это представление ошибочно и с точки зрения эволюции мы на самом деле находимся на том же уровне, что и все остальные земные существа, кажется нам настолько наивной, что мы даже не удостаиваем ее обсуждения. Оглядываясь назад на большие и малые достижения человечества, мы, за редкими, хотя и значимыми исключениями, всматриваемся в единственное, что считаем достойным созерцания, – самих себя.

Таким образом, на вершине пирамиды оказывается человек, единственный и бесспорный властелин всего живого, а ниже располагаются все остальные, причем их иерархия зависит от степени приближенности к человеческому совершенству. Ближе всех, разумеется, оказываются приматы (название этого отряда, как и вида Homo sapiens, было придумано Линнеем в 1758 году и в переводе с латыни означает «лучшие»). Конечно, другие приматы не люди, но у них есть определенные характеристики, которые мы не случайно считаем основополагающими для описания собственного величия. Все приматы, от 35-граммового мышиного лемура с Мадагаскара до 180-килограммовой гориллы, имеют по пять пальцев на всех конечностях, с ногтями (а не когтями) и противопоставленным большим пальцем, что позволяет им крепко хвататься за ветки и пищу; неспециализированные зубы, характерные для всеядных; бинокулярное цветное зрение, направленные вперед глаза, с наложением полей зрения. Но главное отличие приматов от представителей других отрядов – вес мозга: в соотношении с весом тела он значительно тяжелее, чем у других млекопитающих. Даже если эти животные не приближаются к человеческому светилу, они явно предвосхищают его появление. Ниже приматов довольно хаотично располагаются другие животные: сначала млекопитающие, затем – по мере отдаления от человека – птицы, рептилии, амфибии, насекомые. А у основания, запертые в лимбе, точно дымка покрывающем неорганические минералы, – растения, лишенные мозга, противопоставленного большого пальца, глаз, одиночных и парных органов и даже способности двигаться. В самом низу иерархической лестницы, освещаемой человеческим светилом, лежит огромный пласт живого, состоящий преимущественно из растений, совершенно беспомощных перед нашей безмерной хищнической силой и не имеющих для нас ценности, за исключением того, что мы видим в них ресурс для собственного выживания. Своей неподвижностью растения будто отрицают животное естество. Само слово «животное» буквально означает «то, что живет», а мы воспринимаем как живое то, что движется. Растения же, укоренившись, не могут двигаться, они слишком далеки, слишком отличны от нас, даже по сравнению с животными, чтобы мы могли считать их живыми. Из-за того, что форма организации растений противопоставляется животной, они, хотя и составляют абсолютное большинство живых организмов на Земле, никак не вписываются в человеческий горизонт восприятия, а потому невидимы. Да, они – ценные ресурсы, но, уж конечно, не форма жизни (даже если рассматривать их как таковую), которая могла бы вдохновить человека на проектирование и строительство шедевров.

Рис. 1. Лестница природы – классическая модель представления мироустройства, которая характеризуется жесткой природной иерархией, начинающейся с камня у основания лестницы и доходящей до человека –  венца творения. Часто изображается в виде собственно лестницы; а иногда, как в случае с этим рисунком из американского издания «Истории развития человека» Эрнста Геккеля, в виде дерева, на вершине которого всегда располагается человек.

Каждый раз, когда я смотрю на одну из так называемых лестниц природы (рис. 1), изображаемых таким образом, чтобы показать абсолютное господство человека над жизнью планеты, несмотря на то что количественно людей ничтожно мало по сравнению с другими формами жизни, я вспоминаю о распределении богатства. Наверняка вы слышали о нем: крайне незначительный процент населения Земли владеет подавляющим большинством денег. Чтобы проиллюстрировать это распределение богатства, обычно изображается пирамида, на вершине которой оказывается ничтожный процент представителей нашего вида. Существуют разные подходы к тому, как анализировать этот феномен. Один из наиболее распространенных предложил Вильфредо Парето, итальянский экономист и инженер, который во второй половине XIX века сформулировал правило 80/20, согласно которому 80 % результата достигается за счет 20 % усилий; в экономике правило Парето работает в числе прочего в том, что 20 % населения владеет 80 % богатств (верно также, что 0,8 % владеет 51,2 % богатств). Согласно отчету Оксфам[5] от 2023 года[6] капитал 10 самых богатых людей на планете превышает капитал 3,1 миллиарда самых бедных. Иначе говоря, у 10 человек денег столько же, сколько у почти половины населения Земли. Это яркая и очень показательная иллюстрация того, насколько человек стремится захватить больше мыслимых богатств, чем нужно ему и его роду, и указанное обстоятельство, полагаю, не требует дальнейших пояснений. К иным людям мы применяем ту же хищническую модель поведения, что и к иным живым существам: никто не равен нам, все остальные – только ресурс для нашего безграничного обогащения. Вот представление, которое отличает нас от прочих видов живых существ.

В свое время я считал, что растения и животные, в силу их непримиримого и всеобъемлющего различия, должны восприниматься как нечто вроде живых инь и ян. Но сейчас я вынужден признать: растения никогда не имели для нас ценности. Иерархия человек – животное – растение – камень, эта жесткая лестница природы, всегда с нами.

Несмотря на то что огромное количество знаний о жизненных процессах было получено именно благодаря открытиям, сделанным при исследовании растений, их изучение почти никогда (за очень редкими исключениями) не находит особенного признания, и я уже писал об этом подробнее в других своих книгах. Фундаментальная для биологии клеточная теория родилась благодаря открытию Роберта Гука, который, рассматривая под микроскопом пробку, обнаружил, что живые организмы состоят из маленьких единиц – клеток; ученый дал им это название потому, что они напомнили ему кельи монахов: cellula в переводе с латыни – клетка или маленькая комната, келья. Другой пример – закономерности наследования признаков, выявленные Грегором Менделем в ходе его легендарных экспериментов по скрещиванию гороха. В общем, переоценить значимость ботанических открытий для развития общих знаний о жизни сложно, и эти открытия совершаются постоянно.

Даже эволюционная теория Чарльза Дарвина основана главным образом на доказательствах из растительного мира. Дарвин посвятил бо́льшую часть своей жизни и своих работ (целых шесть томов и около семидесяти эссе) исследованию растений. Но это огромное количество трудов всегда оставалось в тени других его исследований. Как отметил Дуэйн Изели, то, что Дарвин писал о растениях больше, чем о чем-либо еще, конечно, упоминается теми, кто изучает его научное наследие, «но как бы между делом», с некоторым пренебрежением, «дескать, надо же и великому человеку иногда развлекаться»[7].

Тот факт, что основными достижениями в понимании жизни мы обязаны исследованиям, проведенным на растениях, похоже, ничего не значит для истории науки. Любое открытие, сделанное на подобной основе, имеет для ученого сообщества ограниченную важность, пока оно не будет воссоздано и подтверждено на животных. Скромная, бесконечно далекая от человека нематода вроде Caenorhabditis elegans, состоящей всего из 959 клеток, если использовать ее в качестве образца, может приносить Нобелевские премии, как случалось уже несколько раз. Ее 302 нейронов достаточно, чтобы считать ее достойным объектом научного исследования. В то время как фундаментальные открытия биологов, изначально сделанные при изучении растений, требуют подтверждения на этом червячке, чтобы получить всеобщее признание.

От науки до философии, от экономики до охраны окружающей среды – во всех сферах человеческой деятельности растения приравниваются к нулю, не представляют никакой ценности. Возьмем, к примеру, защиту биоразнообразия – это очень актуальная тема. Сколько вам известно кампаний в защиту носорога, коалы, панды, белобрюхого тюленя, корсиканского оленя, жирафа, синего кита, дельфина? Их сотни. Разумеется, в строгом соответствии с лестницей природы, о которой мы говорили выше: почти все они ограничиваются млекопитающими, редко посвящены птицам, лишь единицы – земноводным (хотя те массово вымирают), рептилиям и рыбами. А что с растениями? Вы когда-нибудь слышали о кампании в защиту воллемии, араукарии узколистной, ели Коямы, каштана американского, дзельквы сицилийской или сардинской аквилегии? Нет. А ведь все эти растения вскоре исчезнут навсегда. Огромное количество видов находится на грани вымирания, но для их сохранения никто ничего не делает. Только не подумайте, что я имею что-то против белобрюхого тюленя или корсиканского оленя; информационные кампании, привлекающие внимание к проблеме сохранения этих видов, нужны и важны. Но почему все наши (крошечные, надо сказать) попытки позаботиться о других видах сосредоточены исключительно на животных? Почему мы заинтересованы (хоть и немного) в этих ничтожных 0,3 % биомассы, представленных животными, и не испытываем ни малейшего интереса к 87 % – растениям? Если рассуждать чисто с эгоистической точки зрения, наша жизнь зависит от растений, а не от животных. Но мы не думаем об этом, потому что они находятся там, внизу, у основания пирамиды, в огромной общей массе бессознательной жизни. Такие далекие и непонятные, что мы не видим их. Просто ресурсы, полезные материалы, они не имеют ничего общего со сложной и превосходящей их во всех аспектах животной жизнью.

Вы все еще не верите, что это так? В 2022 году мы с Джованни Алои, профессором Школы Чикагского института искусств, изучающим изображение природы в современном искусстве, обсуждали, насколько слеп изобразительный мир в отношении растений. Тот наш разговор был связан с его работой над книгой о Люсьене Фрейде, приуроченной к столетию со дня рождения художника. За свою жизнь он создал не менее ста прекрасных картин или рисунков с растениями, но не будь книги Джованни Алои[8], которая привлекла к ним внимание критиков и общественности, да и то в связи с круглой датой, никто не вспомнил бы об этой вовсе не маргинальной части его творчества.

Рассмотрим «Натюрморт с алоэ» (1949): на белом столе изображены саженец алоэ и рыба. Алоэ, недавно выкопанное из земли, демонстрирует голые корни: обычно скрытая часть растения вызывающе предстает перед нашим взором. Растение, лишенное земли, рыба, лишенная воды: два живых существа, помещенных в среду, делающую невозможным их выживание. Помню, когда я впервые увидел эту картину, я задумался, что могло бы стать эквивалентом этого состояния для человека: может быть, нужно нарисовать тело, лежащее на дне моря. Как бы то ни было, картина прекрасная, и это всего лишь одна из ста работ, на которых Люсьен Фрейд изображает растения. Великолепный и никому не известный пласт живописи. Равнодушие, которое к нему питает критика, сближает произведения Фрейда с произведениями любого другого художника, которому вздумалось сделать объектом творчества тра́вы, цветы, деревья и прочие растения. Несомненно, если бы Фрейд писал только их, никто бы и не подумал отмечать сто лет со дня его рождения. Даже мир искусства порабощен незыблемым представлением, будто природа устроена иерархически, человек – на вершине пирамиды, а растения, вместе с камнями и другими неодушевленными предметами, – у основания.

Изображение растений, пейзажей, животных, отдельных персонажей и, наконец, групп людей или выдающихся личностей – вот иерархия жанров живописи согласно теории придворного историка Людовика XIV Андре Фелибьена, сформулированной в 1668 году: «Тот, кто создает прекрасные пейзажи, выше того, кто изображает только фрукты, цветы или ракушки. Кто рисует живых животных, ценится выше, чем тот, кто запечатлевает лишь мертвое и неподвижное; а поскольку тело человека – самое совершенное творение Бога на земле, несомненно и то, что тот, кто, подражая Богу, изображает человека, превосходит всех остальных. <…>…Художник, который рисует только портреты, еще не достиг высочайшего совершенства в живописи и не может претендовать на честь, которой заслуживают более искусные мастера. Для этого нужно перейти от изображения одного человека к изображению нескольких людей; нужно взаимодействовать с историей и преданиями; вам до́лжно показывать великие дела, как делают историки, или приятные вещи, как делают поэты; поднявшись еще выше, необходимо через аллегорические сюжеты изображать добродетели великих людей и высшие тайны, будто покрывая их вуалью предания»[9].

Согласно этой теории живописи, натюрморты, на которых изображены в том числе и растения, томятся в самом низу иерархической лестницы, их создание – ничто по сравнению с высочайшим мастерством, необходимым для написания человеческих портретов.

История западной цивилизации отличается упорным безразличием к подавляющему большинству живых существ. Века идут, но, стоит кому-то увлечься растениями, избрать их объектом исследования, изображения, описания, он по-прежнему обречен на обесценивание. Та же участь постигла бы и Люсьена Фрейда, если бы его творчество ограничивалось растительной тематикой. Бананы, чертополох, помидоры, цикламены, папоротники, нарциссы, лимоны, юкки, лютики – Фрейд рисовал растения на протяжении всей жизни, но ни одна его работа, вдохновленная ими, не вызвала ни малейшего интереса. До книги Алои единственным упоминанием в критике об этих картинах Фрейда оставалось высказывание Лоуренса Гоуинга о юкке, изображенной на «Интерьере в Паддингтоне» (1951). Гоуинг пишет: «Это одно из самых запоминающихся растений в горшках в истории современного искусства»[10], но не развивает эту мысль, не объясняет, в чем же его особенность. С нас, читателей, довольно и общего упоминания. По моему мнению, как и по мнению всех, кто имеет дело с растениями, это крайне несправедливо.

Так, начиная с Аристотеля, древняя концепция лестницы жизни радостно преодолела все эпохи, проникла во все виды человеческой деятельности, оставаясь безразличной к любым научным открытиям, которые с каждым годом доказывают, как много удивительных способностей есть у растений и других нечеловеческих существ, населяющих эту планету.