На юго-западе Сардинии, рядом с небольшим городком Вилламассарджия, уже более тысячи лет растет великолепная оливковая роща S’ortu mannu – в переводе с сардинского «большой огород»; и я советую всем посетить ее, чтобы понять, что значит сопротивляться изменениям, как дерево. Я много слышал об этом месте, но мне не случалось там побывать, пока несколько лет назад меня не пригласили на конференцию, посвященную устойчивости растений. Трудно представить себе более подходящее место, чтобы поговорить на эту тему. Само то, что S’ortu mannu состоит из многовековых оливковых деревьев – есть среди них и тысячелетние, – уже является доказательством их способности к сопротивлению, кроме того, в этой знаменитой роще можно своими глазами увидеть один из секретов деревьев-долгожителей, который делает их такими выносливыми, – модульность. О ней мы и поговорим.

Самое впечатляющее и известное дерево этой рощи – олива с гигантским стволом в обхвате: 16 м. Ее имя Sa reina – Королева (рис. 19). Это невероятное дерево, одновременно чрезвычайно мощное и изящное. Даже если не знать его имени, любой, кто хоть сколько-то небезразличен к красоте, заметит его королевское величие. Тот, кто оказывается рядом с Sa reina, своими глазами видит, как более чем тысячелетняя история обретает материальную форму. Ствол закручивается, накладывается слоями сам на себя, запутывается, лишенный четкого и определенного порядка. Тем, кто знаком с базовыми понятиями физики, я могу сказать, что это дерево – реальное воплощение странного аттрактора, а тем, кто не знает, что такое аттрактор, и уж тем более странный, советую просто представить огромный скрученный ствол: картинка будет примерно такая же. И неважно, самое ли это большое и долгоживущее дерево в Средиземноморье. Да, оно огромное и древнее, в этом не может быть сомнений, но уникальным его делает другое. Оно уникально тем, что считает себя бессмертным. По крайней мере, именно об этом я думал, глядя на него. Ни одно животное неспособно так воплотить в себе идею силы. Слон и синий кит? По сравнению с Sa reina они лишь хрупкие беззащитные создания.

Рис. 19. Модульная структура и разветвленное строение делают деревья чрезвычайно устойчивыми благодаря тому, что они легко адаптируются к изменениям окружающей среды. Оливковое дерево на фото носит имя Sa reina – в переводе с сардинского «королева». Это дерево – великолепный пример долгожительства и выносливости, свойственных деревьям оливковой рощи S’ortu mannu, неподалеку от Вилламассарджии.

Одна из интереснейших особенностей Sa reina и многих его многовековых товарищей в S’ortu mannu – большие пустоты внутри огромных стволов: иногда они почти полые. Как при этом деревьям удается сохранять здоровье и активно расти? Только представьте, что было бы, случись такое с любым из ранее упомянутых животных. Смог бы слон жить без большей части тела, как деревья в S’ortu mannu? Да он и без небольшой не выжил бы. Достаточно удалить один жизненно важный орган, пусть даже крошечный, и животное погибнет. А ведь это всего-навсего фунт плоти. Так что же делает деревья долгожителями? В чем их секрет? Как оливам в S’ortu mannu удается жить на протяжении тысячи лет? Секрет заключается в их модульном устройстве: у них нет ни отдельных, ни парных специализированных органов. Секрет в том, чтобы распространять, а не разделять функции. Иначе говоря, в том, что они растения, а не животные.

Давайте сделаем шаг назад и подумаем, что принципиально отличает растения от животных. Движение! Я уверен, это первое, что бросается в глаза. Растения неподвижны. Эта их особенность поражает нас больше всего, хотя она не самая важная и в целом не вполне соответствует действительности. Тем не менее давайте сперва поговорим о движении: движение для нас, животных, равноценно жизни. Мы не можем представить себе живое существо, неспособное двигаться. Как мы уже говорили, для животных передвижение – ответ на любую проблему. Мы даже представить себе не можем, что на давление со стороны окружающей среды можно ответить, не перемещаясь. Мы живы, пока в силах двигаться, и именно поэтому мы не можем вообразить себе никакую форму жизни, не говоря уже о разумной, которая двигаться не способна. Уверенность в том, что движение равноценно жизни, настолько сильна в нас, что все, что не движется, не заслуживает нашего внимания.

Проведем мысленный эксперимент. Представьте: в погожий весенний день, в субботу, мы находимся на городской площади в Италии. Площадь переполнена: несколько сотен человек наслаждаются солнцем и болтают между собой. Вдруг посреди нее проявляется нечто, явно имеющее внеземное происхождение (будем считать, на нем написано, откуда оно родом). Это довольно большой, яйцевидный и шероховатый предмет, высотой метра полтора. На первый взгляд он неподвижен, внешне не похож ни на что известное нам и определенно чужероден. Не зная, что это такое и может ли оно представлять опасность, мы держимся на расстоянии вытянутой руки, образуя ровный круг, в центре которого находится таинственный предмет. Каждый спешит высказать предположение о том, что́ это, некоторые из них настолько невероятны, что вызывают смех в толпе. Мы на итальянской площади в прекрасный субботний весенний день, не забывайте, никто не хочет упустить возможности повеселиться. Вскоре встает вопрос, что с ним делать. Хозяин кафе вызывает полицию. Тогда кто-то из толпы решает воспользоваться шансом и похвастать своей храбростью перед публикой, выходит вперед и после нескольких заходов, прерванных подбадривающими выкриками одной половины толпы и испуганным писком другой, наконец вытягивает ногу как можно дальше и касается предмета кончиком ботинка. Ничего. Тот не двигается. Это хороший знак: он не выглядит опасным. Смельчак пробует снова, на этот раз толкает с большей силой, потом еще и еще. Снова ничего: предмет не двигается. Похоже, он неживой, и уж точно не обладает разумом. Теперь многие подходят и трогают его. Кто-то с научным подходом внимательно изучает таинственный объект в поисках чего-либо хоть смутно напоминающего органы. Но он ничего не находит, – значит, окончательный вердикт вынесен: это нечто не живое и не разумное. Об остальном позаботятся ученые. Прибывают службы и составляют протокол о незаконном захвате государственной земли неизвестными лицами.

Я так увлекся этой историей, поскольку она позволяет сделать верное заключение: если что-то не движется и не имеет узнаваемых органов, в наших глазах оно ничего не стоит, потому что не похоже на нас. Мы точно так же не в состоянии понять растения, как и этот инопланетный предмет. Как форма жизни они для нас непостижимы, потому что им не хватает главной отличительной способности всего живого – движения. На самом деле, как я уже говорил, то, что растения не двигаются, не совсем верно. Правильнее было бы сказать, что они не двигаются с того места, где родились и укоренились. В любом случае, если оставить в стороне вопрос подбора слов, именно неспособность двигаться и укоренение дают растениям необычайную устойчивость, определяющую их устройство. Дело в том, что живому, но недвижимому существу сложнее защищаться от хищников. Поэтому растения эволюционировали и развили такую форму организации, которая позволяет им выживать даже при потере значительной части тела.

Секрет их устройства и, соответственно, их стойкости прост и заключается в отсутствии одиночных и парных органов. Представьте, что было бы, если бы одно из оливковых деревьев S'ortu mannu было устроено как животное со специализированными органами: имело пару легких для дыхания, один желудок для переваривания пищи, два глаза, чтобы видеть, один мозг, чтобы размышлять, и так далее. Первого же микроскопического повреждения, любого отверстия, проделанного насекомым в жизненно важном органе, хватило бы, чтобы убить его. А чтобы жить тысячелетиями, не стоит иметь уникальных и незаменимых частей тела; необходимо, чтобы все жизненно важные функции равномерно распределялись по телу, а не зависели от специализированного органа. Устройство растений именно таково: они распространяют и распределяют все функции таким образом, чтобы справиться с любыми катастрофическими ограничениями без потери функциональности. И это полная противоположность организации животных, основанной на строгой иерархии и специализации, при которой потери одного органа достаточно, чтобы рухнула вся система. Животное действительно устроено иерархически, что предполагает главенство мозга, управляющего рядом одиночных и парных органов, каждому из которых поручена особая и определенная функция. Ту же модель мы воспроизводим в любой организации, создаваемой человеком: просто представьте себе любую выстроенную нами структуру, и вы увидите это. От администрации муниципальной организации до совета директоров акционерных обществ, от глав академии в любой точке земного шара до руководства библиотеки, от правительства страны до управляющих компаний многоквартирных домов – всё, и, уж конечно, наши города тоже, задумано и устроено в соответствии с единственной схемой, которую мы можем помыслить, той, по которой устроены мы сами: животной иерархической и специализированной модели.

Следует остановиться на том, почему мы так устроены. Каковы преимущества этой организации, которую мы всюду копируем? На самом деле преимущество лишь одно – скорость. Мы устроены таким образом, чтобы быстро реагировать на изменения окружающей среды. Это единственное реальное преимущество пирамидальной и иерархической модели организации: за все решения отвечает голова, поэтому они рождаются и исполняются в кратчайшие сроки. И не важно, с какой проблемой мы столкнулись, ответ всегда будет один: нужно двигаться. Перемещение из жарких мест в холодные, из голодных областей в те, где пища доступна в изобилии; нужно быстро двигаться, чтобы уклониться от хищника или поймать добычу. Проблемы разные, а решение одно. Если быть точным, мы не решаем эти проблемы (поскольку они остаются), а избегаем их благодаря движению и скорости принятия решений. И в этом нам, животным, действительно нет равных. Эволюция сотни миллионов лет совершенствовала эту нашу способность. Иерархическая организация с центральным управлением, принимающим все решения, – лучшее, что можно предложить для быстроты реагирования.

В случае растений быстрые реакции бесполезны. Столкнувшись с проблемой, вызванной изменениями окружающей среды, растению не остается ничего, кроме как решить их. Побег – не вариант. И потому, чтобы принять правильное решение, им нужно собрать как можно больше данных о происходящем, и распределенная, децентрализованная, в буквальном смысле заземленная организация как нельзя лучше справляется с этой задачей. В сочетании с необычайной чувствительностью растений это идеальное решение проблемы их недвижи́мости.

В свете этих простых умозаключений строить города по животной модели кажется довольно плохой идеей. Но именно этим мы занимаемся на протяжении тысячелетий: пытаемся подстроить неподвижные города под свои подвижные животные тела, и это опрометчивый выбор, за последствия которого мы расплачиваемся. Потому что модель, которой стоило бы доверить рост, развитие и функционирование городов, вне всякого сомнения, растительная. Растения не могут сбежать от проблем и вынуждены решать их. Перестройка городов по растительной модели могла бы стать важнейшим вкладом в противостояние климатическому кризису.

Как мы видели, по меньшей мере с середины XIX века урбанистические исследования черпали вдохновение из биологических учений и методов с целью понять, по каким принципам функционирует город. Но о какой именно биологии речь? Основные характеристики, например метаболизм и ограниченный рост, актуальны и для растений, и для животных (хотя их значимость различна в зависимости от вида), однако необходимо понимать, что в вопросах функционирования растения и животные различаются настолько, что их можно считать противоположностями. Вернемся к нашему вопросу: о какой биологии идет речь? Ответ очевиден: о биологии животных. Биологическое учение о растениях до сих пор неизвестно урбанистам.

Любой наш город, как мы уже видели, развивается вокруг центра, выполняющего управляющую функцию, в то время как остальные части специализируются на иных задачах: деловой центр, спортивный квартал, лечебный район, территория ночной жизни, университетский городок и так далее. Невозможно не увидеть в этом отражения животной организации. Несмотря на то что мы долгие годы говорили о многоцентровых, разветвленных, а совсем недавно заговорили и о пятнадцатиминутных городах, несмотря на все эти концепции, казалось бы, предполагающие переход от вертикальной организации, свойственной животному миру, к горизонтальной организации, характеризующей растения, на деле наши города продолжают проектироваться и строиться по принципу концентрации и специализации. И концентрация функций в городах временами приобретает невероятный размах.

Когда много лет назад я впервые приехал в Токио, несмотря на его гигантские размеры, я решил проделать с этим городом то же, что всегда делаю при знакомстве с городами, – прогуляться как можно дальше пешком. Разумеется, пройти весь Токио пешком – задача, требующая настойчивости истинного городского исследователя. Я познакомился с местным профессором, который со дня выхода на пенсию каждое свое утро посвящал исследованию городских улиц – зимой и летом, 365 дней в году. В 7:30, после завтрака, он выходил из дома, доезжал на метро до определенного района и обходил улицы одну за другой, отмечая осмотренные на карте. В 12:30 он спускался в метро и возвращался домой – как раз к обеду. За семь лет он посетил около трети улиц и задавался вопросом, хватит ли ему времени до конца жизни, чтобы закончить исследование. В моем подходе не было ничего от маниакального методизма профессора. Я просто пытался использовать то немногое свободное время, что у меня было, с пользой, доезжая на метро до центра одного из тысяч районов Токио – Накано, Асакуса, Гиндза, Роппонги, Мегуро, Цукисима, Икебукуро – и бесцельно блуждая по тамошним улицам. Одна из моих личных мер оценки того, насколько мне нравится город, – количество книжных магазинов, парков и деревьев, которые я встречаю на улицах. Чем больше деревьев и книжных магазинов я вижу, тем больше думаю, что этот город – хорошее место для жизни. Этот простой способ оценить местное качество жизни никогда меня не подводил. Никогда, за исключением случая с Токио: здесь моя система, казалось, не работала. Я много дней бродил по разным районам и не наткнулся ни на один книжный магазин. Я исследовал кварталы вдоль и поперек, заходил в закоулки в надежде, что книжные магазины притаились там, но так и не нашел ни одного. Как я ни искал – ни единого. Иногда мне встречались магазинчики с канцтоварами и газетные киоски, но настоящий книжный – ни разу. Это было так странно: в каждом из этих районов проживало население средней европейской столицы; как там может не быть книжных магазинов? Этот невыносимый недостаток поначалу страшно меня раздражал. Очевидно, было что-то, чего я не понимал. Я так увлекся поиском, что каждый раз, не найдя нужного в очередном квартале, стал спрашивать прохожих, не знают ли они, где книжный магазин. Однако ответы из-за скудных познаний в языке с обеих сторон казались мне совершенно бессвязными. Но каждый, кого я спрашивал, заканчивал свою бессмысленную для меня тираду чем-то, что на мое ухо звучало как «нипочем». Меня это страшно смешило: что им всем нипочем? Я ждал, что хоть кто-нибудь скажет мне: «Идите прямо по этой улице, на втором перекрестке поверните направо, там будет книжный магазин». Вместо этого они все выдавали невнятные пространные объяснения, которые непременно заканчивались навязчивым повторением: «нипочем, нипочем, нипочем». Не знаю, случалось ли вам, один раз услышав для себя какое-то слово, никак не мочь расслышать другого. Со мной это происходит постоянно. Только потом я понял: они говорили не «нипочем», а «Дзимботе». Это квартал, специализирующийся на книжных магазинах. Там я нашел бы их сколько душе угодно. Дзимботе – настоящая мечта любого ценителя книг. Земля обетованная для библиофила. Станция метро украшена изображениями книг; в кафе полно читающих людей, в руках у любого прохожего – сумки с книгами. Здесь многие сотни таких магазинов теснятся рядом друг с другом. Большинство токийских книжных находятся в Дзимботе. Эта странная концентрация, во-первых, связана с тем, что квартал находится на одинаковом расстоянии от пяти важнейших университетов, а во-вторых, с тем, что японцы в принципе любят разделять части города по функциям. Иерархическое специализированное устройство настолько характерно для их городов, что даже все красивое в них собрано в определенных районах. Японские города не особенно красивы. По крайней мере, для нашего западного глаза. Однако почти в каждом есть великолепные районы, где сосредоточено все прекрасное. За парками, улицами, храмами, домами там ухаживают с той преданностью и вниманием к деталям, которые у нас ассоциируются с Японией. Для японцев красивое не должно быть повсюду, оно должно быть сосредоточено, как и все остальное, в определенной области, поскольку специализация позволяет достичь лучших результатов.

Но правда ли продуктивно ехать через весь город, чтобы зайти в книжный магазин? Или же чтобы купить электроприбор, или прогуляться в парке? Хорошо ли, что за покупками вам придется отправиться в торговый центр, а чтобы сдать анализ крови, вы должны поехать в специализированный городской медицинский центр? А главное, хорошо ли, что население, принадлежащее к разным социальным слоям, тоже разделено по районам? В этом и состоит вечный спор между животными и растениями: концентрация против распределения. Плюс специализированных мест в том, что они выигрывают по ценам, производительности, конкуренции, возможности сравнить предложения, и даже взаимодействие работников одной сферы, как правило, обеспечивает в них большую результативность. Их минус не столь очевиден и прост для понимания, но я убежден, что он перевешивает: специализированные места по природе своей уязвимы. Это азы экологии. И их должен знать каждый, кто в какой-либо роли берется за организацию жизни в городе: когда биоразнообразие уменьшается (где угодно, пусть даже в отдельных районах), риск дестабилизации окружающей среды значительно возрастает.

Сколько вы знаете промышленных зон, торговых центров, бизнес-кварталов, развлекательных или офисных комплексов, которые за несколько лет разорились и теперь черными омертвевшими пустотами пронизывают ткань города? Часто причины, по которым отмирают специализированные районы, кажутся несерьезными: изменение вкусов аудитории, технические новшества, капризы рынка. Достаточно любой мелочи, чтобы лишиться целой части города. Если городской район не полифункционален, у него нет шансов выжить: как только его специализация по какой-либо причине перестает быть актуальной, он попросту перестает существовать. И это следствие городской концентрации, корни которой уходят в глубь веков, но которая в последнее время достигла новых, парадоксальных масштабов: не только районы, но и города начинают специализироваться на одном направлении, например туризме, технологиях или спорте.

Сколько культурно значимых городов, которые всего несколько десятков лет назад казались живыми, прекрасными, богатыми разнообразием организмами, постепенно гаснут, чахнут под давлением опасного бесплодного единообразия? Сначала из центров изгнали ремесленников, лишив их возможности работать там, затем студентов вместе с университетами сослали на специально отведенную территорию, после настала очередь больниц, судов и, наконец, обычных жителей, которые были вынуждены покинуть центр города, чтобы освободить место туристам. Целые города с их культурой, искусством, историей и возможностями превратились в особые зоны для развлечения туристов. Как долго они смогут продержаться, прежде чем исчезнут навсегда?

Город без биоразнообразия беззащитен. Только задумайтесь, насколько живее и выносливее городской организм, обладающий большим разнообразием? Если в разветвленном городе что-то пойдет не так с одним из видов деятельности, тысячи других позволят мгновенно возместить ущерб. А что будет со специализированным городом, если единственная цель его существования исчезнет? Вечных специализаций не существует. Мы убедились в этом во время эпидемии коронавируса: всего двух лет без туристов оказалось достаточно, чтобы некоторые города, ориентированные на туризм, оказались на грани банкротства. Это их чему-то научило? Не похоже. Так смогут ли города, устроенные таким образом, противостоять грядущим изменениям окружающей среды? Когда летом будет так жарко, что количество туристов неизбежно начнет сокращаться, что станет с их экономикой? Нельзя забывать, что глобальное потепление резко изменит климат во всех городах. И выжить в этих условиях смогут только те населенные пункты, в которых бо́льшая часть потребностей горожан может быть удовлетворена без длительных поездок, а каждый район построен таким образом, чтобы обеспечить максимально возможное биоразнообразие.

Помните, что мы говорили о специализированных видах: они имеют преимущество лишь до тех пор, пока их среда стабильна, но к любым ее изменениям более устойчивыми оказываются универсальные. Чтобы противостоять трансформациям, которые ожидают нас в ближайшем будущем, нам необходимы универсальные, децентрализованные, разветвленные города, по форме организации напоминающие растения.