Павел I царствовал с 1796 по 1801 год. И во всем шел наперекор постановлениям своей матери. Он сразу же отправил в отставку или ссылку всех сановников предыдущего царствования, вновь ввел прусскую военную дисциплину по примеру своего предполагаемого отца Петра III, превратил Санкт-Петербург в огромный военный лагерь, ограничил отъезд дворян за границу, ввел государственную и религиозную цензуру, закрыл свободные типографии и сделал военную службу обязательной для дворян. При поддержке будущего Александра I и при участии некоторых представителей дворянства против Павла был организован заговор. Император был убит 18 января 1801 года.
Александр I царствовал с 1801 по 1825 год. Он находился под двойным влиянием: своей бабушки Екатерины II, а также отца, взгляды которого были диаметрально противоположны ее принципам. Его характеру было свойственно постоянное двуличие, скрытое за всегда приветливой и улыбчивой внешностью. Пушкин описывал его как «слабого и хитрого государя». Взойдя на престол, он провозгласил общий либерализм и восстановил свободы для дворянства, подорванные Павлом I. Его позиция была двоякой: с одной стороны, он отменил пытки и придал официальный статус народному образованию, с другой – создал тайный суд для политических преступлений. Во внешней политике доминировали отношения с Францией и Наполеоном. По Тильзитскому миру (1807) Россия заключила соглашение с Францией о континентальной блокаде Англии. Однако в 1812 году Александр I расторг договор, спровоцировав русскую кампанию. В апреле 1814 года русские войска вступили в Париж. Александр I стоял у истоков создания Священного союза. Внутренняя политика государя раскалывалась между реформами, которые продвигал либеральный министр Сперанский, и реакционным курсом министра Аракчеева. Александр I оставил столицу в мрачном настроении, отправившись путешествовать, но внезапно умер в Таганроге.
Николай I царствовал с 1825 по 1855 год. Третий сын Павла I взошел на престол после смерти первого сына (Александра). Он был намного моложе и получил очень консервативное образование, его воспитывали как будущего штаб-офицера, Николай проявлял явный вкус к военной дисциплине. Он восхищался прусским порядком. Вступление на престол Николая было отмечено восстанием декабристов (1825). Попытка переворота, неудачная в политическом и военном смысле, оказала большое влияние на дальнейшие идеи и исторические события. Николай был полон решимости восстановить порядок: он создал специальный корпус жандармерии и ужесточил цензуру. Его правление отмечено политикой бюрократических ограничений; свобода передвижения была ограничена для дворян; вспыхнули многочисленные крестьянские восстания.
Несмотря на все это, Россия шла по пути модернизации. Было издано первое полное собрание законов империи; первая железная дорога связала Петербург с Павловском; развивалась текстильная промышленность; некоторые крестьяне, работавшие на фабриках, получили вольную от помещиков; несмотря на скрупулезную цензуру процветала литература (Пушкин, Гоголь, Лермонтов…). Разрыв между культурными кругами (мелкопоместными дворянами, разночинцами и т. д.) и власть имущими продолжал расти.
Александр II царствовал с 1855 по 1881 год. Он был сыном Николая I. В первой половине своего царствования Александр II провел либеральные преобразования, кульминацией которых стала реформа 1861 года. Государственные крестьяне были освобождены. Крепостные крестьяне, находившиеся в подчинении у землевладельцев, получили личную свободу. Но земля им не принадлежала: они должны были ее выкупать. Частично были проведены и административные реформы. Но польское восстание и неудачи на Балканах привели к росту раздражения, которое выплеснулось в форме нигилизма и терроризма. Террористы нападали на высокопоставленных чиновников, а затем и на самого царя, скоропостижно скончавшегося в результате одного из таких покушений.
Постепенная пролетаризация и урбанизация крестьянства и вызванные ими социальные движения во всех слоях населения приближали конец традиционной России.
В отличие от цариц XVIII века, царицы XIX века не влияли на ход событий: они не только не царствовали, но и никогда не были русского происхождения. Чаще всего они жили в изоляции от собственной семьи, в изоляции внутри русской правящей семьи и тем более были изолированы от народа, а иногда даже от русской аристократии. У них не было никакой власти, кроме представительной и династической. Мы ограничимся лишь их перечислением.
Традиция выбирать цариц из немецких герцогств или княжеств началась с Екатерины II, которой пришлось проститься с родиной, она же затем и навязала выбор немецких невесток сыну и внукам. С этого момента это вошло в обычай. Для властей в этом было два преимущества: немецким принцессам-протестанткам было легче перейти в православие, нежели католичкам; поскольку они были родом из небольших герцогств, а не крупных государств, влиятельность их семей была незначительной. Все было предусмотрено, чтобы максимально ограничить их влияние. Правда, Екатерина II блестяще преодолела это двойное препятствие, но царицам, пришедшим ей на смену, это не удалось: они не обладали ни закалкой, ни хваткой Екатерины.
Возьмем для примера одну из таких цариц. Мария Федоровна была второй супругой Павла I. Избранница Екатерины II была вюртембергской принцессой, а перейдя в православие, приняла имя Мария Федоровна. Бодрая и жизнерадостная, она подарила мужу десятерых детей, четверо из которых были мальчиками (двое из них взойдут на престол – Александр I и Николай I). Она мирилась со вспыльчивым характером Павла и его любовницами и не слишком горевала по супругу. Она даже попыталась воспользоваться ситуацией, чтобы захватить власть, но была быстро отстранена. С тех пор Мария Федоровна стала неоспоримой королевой-матерью и превосходила своих венценосных невесток и по силе влиятельности, и по роскоши жизненного уклада. На разочаровавшего ее Александра она имела небольшое влияние, но восполнила это упущение с Николаем I, своим любимцем, которому, освободившись от наставничества Екатерины II, она внушала свои ретроградные идеи, идущие вразрез с любым прогрессом. У нее был собственный двор, свои придворные и слуги, она, не считая, тратила деньги и единолично царствовала в своем окружении.
К ее заслугам можно отнести заботу о различных благотворительных учреждениях и институтах для благородных девиц. В частности, она опекала Смольный институт и часто посещала его. Однако, будучи авторитарной и узколобой, она запрещала совершенствовать методы педагогики, вводить в программу любые развлечения и внеклассное чтение. Выпускницы института усваивали лишь обрывки знаний. Марии Федоровне было далеко до свекрови с ее широтой взглядов. Однако она создала женские приюты, где юных пансионерок обучали рукоделию и акушерству.
Некоторые великие княгини прославились либо благодаря меценатству, либо благотворительной деятельности, и они заслужили бы упоминания, если бы имевшиеся в их распоряжении средства соответствовали поставленным задачам.
Отныне наше внимание переключается на среднее дворянство, разночинцев и крестьянок. О крестьянках мы говорили в первой части книги. В последнее время появилось много книг о женщинах XIX века[647]. Наше исследование сравнительно небольшое. Мы хотим очертить основные тенденции и выделить несколько моментов, которые, по нашему мнению, остались в тени, а также набросать пару портретов выдающихся женщин XIX века.
Рассказ о выдающихся женщинах мы начнем с необыкновенной личности, появление которой ознаменовало переход из XVIII века в век XIX. Судьба Надежды Дуровой удивительна: дочь губернатора Сарапула (на реке Каме) вступила в армию, принимала участие во всех кампаниях против Наполеона и оставила «Мемуары»[648].
Надежда Дурова родилась в 1783 году. Ее отец, Андрей Дуров, был гусарским офицером, мелкопоместным дворянином и владел одной-единственной деревней в Вятской губернии. Ее мать в молодости была красавицей, принадлежала к украинской помещичьей аристократии. Она вышла замуж за красивого гусара без гроша в кармане вопреки желанию собственного отца, который считал этот брак мезальянсом. И сбежала из дома к будущему мужу, затем страдала от последствий своего решения: ей была уготована суровая жизнь офицерских жен, которые всюду следовали за мужьями. Наградой за такой непростой выбор должен был стать сын, она возлагала на это большие надежды. К сожалению, родилась девочка, которую назвали Надеждой. Неприязнь между матерью и дочерью сразу же стала очевидна, когда, придя в отчаяние от крика четырехмесячной дочери, мать выбросила ее из окна кареты. Малышку, к счастью, подобрал один из гусар, стоявший рядом с каретой. С того момента отец доверил воспитание дочери сопровождавшему их гусару. «Воспитатель мой Астахов, – писала Надежда, – по целым дням носил меня на руках, ходил со мною в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблею». Когда девочке исполнилось шесть лет, мать захотела забрать ее к себе, но с ужасом обнаружила, что это «гусарское» воспитание уже принесло свои плоды. «…мать моя не могла уже ни одной минуты быть ни покойна, ни весела; всякий день я сердила ее странными выходками и рыцарским духом своим; я знала твердо все командные слова, любила до безумия лошадей, и когда матушка хотела заставить меня вязать шнурок, то я с плачем просила, чтоб она дала мне пистолет, как я говорила, “пощелкать”». С годами ничего не изменилось, мать была в ярости. Однажды она дошла до того, что сказала отцу Надежды, что предпочла бы видеть дочь мертвой. У нее родились другие дети, что послужило ей утешением и вынудило отца уйти в отставку и устроиться губернатором небольшого городка Сарапул.
Отношения между матерью и дочерью не улучшились. Мать запирала дочь и заставляла ее заниматься вышиванием. К двенадцати годам Надежда, стоило матери отвернуться, убегала в глубь сада. В темном углу за кустом она прятала свой «арсенал»: пучок стрел, лук, саблю, сломанное ружье. Вскоре после этого отец купил великолепного черкесского жеребца. Надежда скакала на нем верхом на рассвете, пока мать спала. Вскоре она приняла решение уйти из дома и поступить в армию, потому что, по ее словам, больше всего на свете ей надоело шитье, а больше всего она боялась свою мать.
Здесь Надежда пропускает один эпизод, восстановленный историками. Нам он не кажется столь незначительным, как ей. Ее первой попыткой бегства (и независимости) стало замужество. Она вышла замуж, оставила родительскую семью, у нее родился мальчик, но менять пеленки ей, очевидно, нравилось не больше, чем вышивать, и вскоре она навсегда бросила мужа и ребенка. (Этот эпизод, по крайней мере, доказывает, что не может быть сомнений в ее принадлежности к женскому полу). Она вернулась к родителям. И уже оттуда, через год, совершила второй побег, тот, о котором она рассказала в своих мемуарах, убавив свой возраст и назвав себя «девицей», которой она уже не была[649].
Сентябрьской ночью 1806 года Надежда, раздобыв казачий мундир, ушла из отцовского дома и вступила в казачий отряд, стоявший неподалеку, она выдала себя за дворянина, который вопреки родительской воле желает поступить на службу в регулярную армию. Ее конь Алкид произвел впечатление на искушенную публику, и в Гродно она была зачислена в уланский полк. Опьяненная счастьем, она писала:
«Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец уделом моим навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе, в сердце! Ею проникнуто мое существование, ею оживлено оно!»
Вязание, плетение кружев или пеленание для нее были худшей из всех возможных тюрем, а служба в армии во время наполеоновских войн – высшей свободой! Она не раз жаловалась: сабля и особенно пика были слишком тяжелы, ведь она была высокой, стройной и совсем не коренастой. Несколько раз она ударялась головой, орудуя пикой; казенные сапоги натирали ей ноги. Когда полк был в походе, она не раз промокала до костей, иногда по два дня не ела и все время жаловалась на нехватку сна, из-за чего могла упасть с лошади. Но в своем первом бою она была так воодушевлена, что несколько раз, не дожидаясь команды, бросалась в атаку и в итоге получила выговор от командира батальона за неповиновение.
Страх был ей неведом (она боялась только мать!). Она спасла от смерти высокопоставленного офицера и за это была награждена Георгиевским крестом. Слух об ее отваге, а также подозрения в отношении ее пола дошли до самого императора. Александр I принял ее в декабре 1807 года. Он спросил ее, кто она на самом деле, разрешил ей пользоваться именем Александра Александрова (великая честь) и произвел ее в корнеты гусарского полка. Таким образом, ее новая гендерная идентичность была принята официально.
Некоторое время она была адъютантом генералиссимуса Кутузова. Участвовала в Бородинском сражении, где получила контузию ноги. В 1813 году она уехала лечиться к отцу (мать умерла). А затем вернулась, чтобы принять участие в кампаниях, которые прошли через всю Европу.
В 1816 году ее демобилизовали по просьбе стареющего отца. После его смерти ее брат стал губернатором небольшого городка Сарапул, а затем и Елабуги. Она осталась жить при нем. Тогда, в возрасте более 30 лет, она начала новую жизнь. Собрав записи, которые вела в годы службы, она начала писать свои мемуары. И собиралась опубликовать их в 1835 году. Ее брат, случайно столкнувшийся с Пушкиным в 1829 году, решил ему послать «Мемуары» сестры. Пушкин с восторгом откликнулся, похвалив авторский стиль и увлекшись ее судьбой. Книга была опубликована в 1836 году под названием «Кавалерист-девица». В 1866 году Дурова скончалась в Елабуге. Один из городских музеев посвящен ей.
Судьба Дуровой представляется уникальной[650]. Хотя, вероятно, в наполеоновских кампаниях сражалась не одна женщина. Но не все были благородного происхождения, и не все написали мемуары. Наконец, следует отметить, что русское общество, считающееся патриархальным, нисколько не осудило эту девушку, а, напротив, оказало ей теплый прием, когда об ее отваге и переодеваниях стало известно. К тому же подчеркнем деспотический характер матери нашей героини. Мы не просто так акцентировали внимание читателей на детстве Надежды Дуровой и ее отношениях с матерью. Конфликт между ними, а обе они были личностями волевыми, предопределил выбор жизненного пути для нашей героини. Обе женщины заслуживают того, чтобы войти в галерею сильных женщин, которыми так богата история России.
В аристократических кругах первой половины века хозяйкам дома было принято устраивать салон. В зависимости от характера хозяйки и круга ее знакомств салоны устраивались ради развлечения, из любви к роскоши или чтобы произвести впечатление на других, в качестве прикрытия для адюльтера, но салоны могли быть также точками притяжения любителей литературы и, в более широком смысле, культурного досуга. Мы остановимся подробнее на паре салонов[651]. И обратим особое внимание на финансовые возможности представительниц высшего дворянства, а именно княгини Голицыной и графини Ростопчиной.
Княжна Голицина, по девичьей фамилии Измайлова, родилась в знатной образованной семье. Когда ей исполнилось 18 лет, император Павел I, издавший бесчисленное число законов. Одному из них (согласно которому император (глава рода, помещик) имел право женить своих подданных как ему заблагорассудится) последовал в буквальном смысле: он приказал Евдокии Измайловой выйти замуж за князя Голицина, которого также вынудил жениться. Не в силах отказаться из страха ссылки, жених и невеста подчинились. Когда Павла I убили в результате заговора дворян, которым надоели его деспотические замашки, княгиня Голицина дала понять мужу, что их больше ничего не связывает. Князь Голицын покорился ее воле. Теперь она была богата и независима. Неизвестно, откуда наша героиня брала деньги – из приданого, наследства или пенсии мужа, – похоже, она не испытывала никаких денежных забот, поскольку сняла особняк рядом с Зимним дворцом и устроила там салон. Там встречались лучшие умы той эпохи, среди которых был и Пушкин. Она влюбилась в принца Долгорукого, за которого хотела выйти замуж, но муж отказался дать ей развод. Как и мадам дю Шатле, она увлекалась точными науками и организовала химическую лабораторию. По своим либеральным взглядам она была близка к декабристам. После смерти возлюбленного, погибшего на войне, она осталась одна и в свою очередь не дала развода князю Голицину, который собирался жениться на одной молодой женщине.
Графиня Ростопчина родилась в богатейшей московской семье Пашковых. В раннем возрасте она потеряла мать и воспитывалась ее родными. Она была меланхолична по натуре, но обладала поэтическим талантом, получила превосходное образование. Уже в десять лет она писала стихи. Идейно ее поэзия была близка к творчеству Лермонтова. Ее брак с графом Ростопчиным, младшим сыном московского губернатора, был устроен родными. Они жили рядом, но у каждого была своя жизнь.
Графиня использовала состояние родни по матери и деньги мужа, чтобы содержать салон. Она предпочитала жить на природе, которая служила источником ее вдохновения. Ее стихи были наполнены разочарованием в детских, а затем любовных иллюзиях. Графиня была влюблена в Андрея Карамзина, от которого родила двух дочерей, но он оставил ее ради Анны Демидовой[652]. Она умерла во цвете лет и считается величайшей русской поэтессой XIX века.
Анна Керн была одной из муз Александра Сергеевича Пушкина. Родилась в провинциальном дворянском семействе и в 18 лет была выдана замуж за генерала Керна. К мужу Анна была абсолютно равнодушна. Она была мила, искренна и красива. Анна пользовалась успехом на светских раутах и после долгих колебаний оставила Керна по собственному желанию.
Она блистала в петербургских салонах, а Пушкин посвятил ей знаменитые строки. Она была знакома и с другими поэтами. По сравнению с другими зачастую корыстными дамами, она имела особенность отдаваться своим любовникам без всякого умысла и пренебрегать материальной стороной спровоцированных ею ситуаций. В результате вскоре она оказалась в затруднительном финансовом положении: отец лишил ее части приданого, Керн не присылал ей денег. Анна увлеклась молодым кузеном, на 20 лет младше ее, который испытывал к ней огромную любовь. Вскоре Керн умер, и она могла бы, официально оставаясь его вдовой, получить безбедную пенсию, что не помешало бы ее любовной связи. Но она предпочла выйти замуж за своего возлюбленного, что лишило ее возможности получать пенсию. Оба жили счастливо, но бедно.
Маргарита Нарышкина, в замужестве Тучкова, впоследствии ставшая настоятельницей монастыря, славилась своим благочестием и милосердием. Ее семья принадлежала к высшей аристократии. Отец против воли выдал ее замуж в 18 лет за кутилу, которого она сразу возненавидела. Вскоре после этого она встретила мужчину своей жизни, Тучкова, который затем станет генералом. Маргарита поведала своей матери о жестокостях, которым ее подвергает муж. Той удалось добиться развода для дочери, но она не дала своего позволения на повторный брак. Влюбленные ждали четыре года, прежде чем пожениться, а затем прожили несколько лет в идеальной романтике. Но наступил 1812 год, и Наполеон подошел к Москве. Тучкову пришлось уехать, и она следовала за ним, переодевшись в мужской мундир. У них родился сын. Судьба распорядилась так, что отец был убит при Бородине, а сын умер от болезни. От отчаяния Маргарита приняла постриг. Над могилой мужа она возвела часовню, затем по ее приказу был построен монастырь под Бородином, настоятельницей которого она стала. Для осуществления своего проекта она получила финансовую помощь от императора. Она располагала личным состоянием, а также военной пенсией вдовы, которую она использовала на многочисленные благотворительные цели.
Судьбы этих представительниц аристократии объединяет одна общая черта: брак по расчету, организованный семьями (отца и/или матери): молодые женщины страдали и извлекали пользу от такого брака не меньше молодых людей. Возможность развода была одинакова для обеих сторон (либо по взаимному согласию, либо на основании серьезной провинности[653]). Официальная жена получала приданое, а также долю в наследстве (отсюда необходимость того, чтобы семья признала ее брак и даже благословила его). Она также имела право на содержание от мужа и пенсию в случае развода или вдовства. Она могла уйти от него, а он не мог заставить ее вернуться. Мы не найдем здесь подтверждения концепции «глубоко патриархального» общества[654]. А обнаруженные нами денежные проблемы одной из представительниц дворянского сословия связаны скорее с ее беспечностью. И, как подтверждает история, немногие знатные дамы испытывали беспокойство, муки совести и чувство вины Анны Карениной! Положение Анны Карениной, а именно ее материальной и моральной зависимости от мужа[655], кажется нам неправдоподобным, что подтверждают юридические документы.
По мнению Оровича, а также других упомянутых нами специалистов в области права, юридическое положение женщин в России в XIX веке было лучше, чем в других западных странах[656]. В России не существовало принципа полного подчинения и зависимости женщины от мужчины. У правовой власти женщины было только два ограничения: женам не разрешалось нанимать работников без разрешения мужа; замужние женщины, жены коммерсантов, не могли выписывать векселя без разрешения супруга (однако это допускалось, если торговля велась от их имени).
Женщина могла засвидетельствовать любой юридический документ. Она могла осуществлять опеку не только своих детей, но и других лиц, и могла, как и мужчина, быть официальным опекуном; мать обладала родительской властью наравне с отцом. В случае вдовства родительская власть переходила к ней.
Приданое полностью принадлежало жене. Супруги составляли письменное соглашение, особенно если речь шла о недвижимости. Муж не мог распоряжаться ею, даже если у него были долги (в этом случае жена имела право обратиться в суд).
Личные отношения между супругами предполагали взаимную любовь, совместную жизнь и послушание со стороны жены. Однако эти принципы не имели обязательной силы: фактически, по российскому законодательству, совместная жизнь была не обязательной, а желательной. Закон не предоставлял мужу никаких средств для возвращения сбежавшей жены в супружеский дом (в отличие от Кодекса Наполеона[657]). Жена не обязана была следовать за мужем (если он был в тюремном заключении или ссылке).
Если жена и муж жили вместе, муж был обязан содержать свою жену. Если они не жили вместе по вине мужа, обязанность сохранялась. Однако эта обязанность отменялась, если жена уходила из дома по собственной инициативе и отказывалась возвращаться.
Раздел имущества был полным. «Оба супруга могут владеть личным имуществом и приобретать его». Оба супруга могли продавать, закладывать и распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению. Супругами являлись независимые лица, не состоящие в родстве. Они могли заключать между собой договоры, продавать или дарить друг другу имущество.
Кроме того, независимо от приданого и приобретенного имущества половина движимого имущества (белье, посуда, кареты, лошади и т. д.) принадлежала жене и оставалась неотчуждаемой.
Финансовая независимость женщины оказывала значительное влияние на ее моральное состояние и отношения с мужем. Большая часть законов, мы в этом убедились, была принята при Елизавете и Екатерине. Эти законы свидетельствуют о понимании этими императрицами интересов своего пола.
Мужчина занимал господствующее положение, но его привилегии не были исключительными. Если в семье были мальчики, каждая девочка наследовала четверть недвижимого и восьмую часть движимого имущества. Но этот закон мог обернуться против мальчика(-ов): если девочек в семье было больше, чем мальчиков, и, как следствие, доля мальчика(-ов), скорее всего, была бы меньше доли каждой девочки, наследство делилось поровну между сыновьями и дочерьми. Дочери получали все наследство, если не было сыновей (или потомков сына). Они получали меньшую долю наследства, потому что им предстояло покинуть семью. При этом они получали приданое в случае замужества и имели право на содержание до тех пор, пока не выйдут замуж. Братья, получившие свою долю наследства, обязаны были соблюдать эти условия.
Супруги в равной степени были наследниками друг друга. Вдова и вдовец имели также право на седьмую часть недвижимого имущества и четверть личного имущества. Вдова имели право на часть наследства, которое ее покойный муж получил бы от собственного отца (в случае, если муж умер раньше своего отца). Закон разрешал мужу передать узуфрукт на все свое имущество вдове.
По мнению Оровича, женщина пользовалась, с одной стороны, социальным положением по праву рождения (особенно если она была благородного происхождения) и, с другой стороны, статусом, который давал ей брак[658]. Что касается первоначального социального статуса (если он был выше), то женщина сохраняла его за собой, но не могла передать ни мужу, ни детям. Поэтому женщина совершала социальное падение в результате брака. Что касается приобретенного социального статуса, женщина сохраняла его, даже если ее муж лишался своих прав. Вдовы получивших титул посмертно могли пользоваться и титулом, и привилегиями, связанными с ним.
Выйдя замуж за разночинца, дворянка, помимо приданого, могла получить долю в наследстве. После ее смерти эта доля переходила к мужу и детям. Жена скончавшегося генерала до конца жизни называлась «генеральшей» и пользовалась привилегиями титула почившего супруга. Поэтому женщина не ущемлялась в правах, если она выходила замуж за человека низшего сословия или если она вдовела при супруге с высоким статусом или крупным состоянием в обществе: права жены были защищены. Закон не был мелочен по отношению к женам.
Таким образом, права дворянок признавались примерно так же, как и права крестьянок (в отличие от крестьян). В писаном праве и обычном праве было много общих черт, что говорит о том, насколько глубоко они укоренились в русском менталитете.
Все это обеспечивало дворянкам очень стабильное социальное положение. Неудивительно, что среди них было много зажиточных женщин.
Женщины, зачастую вдовы, собственницы или распорядительницы состояния и/или имущества мужа, в литературе и документах XIX века встречаются сплошь и рядом. В произведении Гоголя «Мертвые души» (1842) это вдова Коробочка, владелица дома и земли с 80 крестьянами. Она торгует продуктами, произведенными ее крестьянами (пенька, сало, мука, овес, мед, гусиные перья и т. д.). Также она продает и крестьян. В романе Тургенева «Отцы и дети» (1862) мы видим привлекательную молодую вдову Одинцову: девушке из бедной семьи удалось выйти замуж за богатого старого помещика, после смерти оставившего ей свое состояние. Она щедро тратит свои деньги и совершенно свободна в любовном выборе, за что пришлось расплачиваться герою Базарова. Много примеров можно найти у Достоевского, Лескова, Островского, Горького, Чехова. В театральных пьесах имение, где разворачивается действие, часто принадлежит вдове. Иногда такие вдовы увязали в долгах и были вынуждены продать свое имущество («Вишневый сад»).
Реальные факты свидетельствуют о том же: например, упомянем Аврору Демидову-Карамзину, по фамилии двух своих мужей[659]. Прославленная красавица в молодости вышла замуж за богача Демидова, владельца несметных горных богатств на Урале. А когда он умер, она и ее сын унаследовали состояние. Затем она сочеталась вторым браком с сыном историка Карамзина. Они стали управлять имуществом вместе. Таким образом, законная жена унаследовала богатство мужа наравне с сыном и управляла имением вместе со своим новым возлюбленным или мужем. Примеров женщин, а точнее вдов-собственниц, как песка в море, можно бесконечно перетаскивать его лопатой, это характерная черта традиционной русской жизни[660]. Статистики о количестве таких женщин не существует, но, судя по тому, как часто они упоминаются в литературе и рассказах очевидцев, можно смело сказать, что они составляют около трети от всего количества собственников.
Среди этих зажиточных дам следует упомянуть некоторых провинциалок, которым удавалось стать властными.
Права, предоставленные дворянкам в XVIII веке, зачастую ставили их в привилегированное положение перед мужьями, детьми и, конечно, слугами. Мы успели убедиться в этом на примере Дарьи Салтыковой[661], но есть и другие не уголовные примеры, подтверждающие, что деспотизм – недостаток не исключительно мужской.
В литературе есть яркие примеры властных героинь, особенно в сатирических произведениях. В комедии «Недоросль», опубликованной в конце XVIII века, Фонвизин высмеивает дворянство, а точнее провинциальных помещиков. В пьесе образованная придворная знать насмехается над отсталыми нравами провинциального дворянства: в провинциальном захолустье живут помещица Простакова, ее муж и сын. Муж во всем старается угодить жене и периодически получает от не взбучку. Их сын Митрофанушка (недоросль, о котором идет речь) – страсть жизни Простаковой, мать его балует и все ему прощает. В одной из первых сцен Митрофанушка признается матери, что ему приснился плохой сон («така дрянь в глаза лезла»): «Какая ж дрянь, Митрофанушка?» – «Лишь стану засыпать, то и вижу, будто ты, матушка, изволишь бить батюшку… Так мне и жаль стало». – «Кого, Митрофанушка?» – «Тебя, матушка: ты так устала, колотя батюшку». Простакова изводит своего брата, слуг и учителей Митрофанушки. Наконец, она безуспешно пытается устроить похищение молодой богатой родственницы и выдать ее замуж за своего сына. В конце пьесы ее изобличают. Характерная для XVIII века мораль отстаивает идею о том, что дворяне (мужчины и женщины) должны быть образованными, стать честными людьми и правильно выполнять свою роль в обществе. Любопытно, что для образа домашнего тирана[662] Фонвизин выбрал женщину.
В пьесе «Горе от ума», написанной Александром Сергеевичем Грибоедовым в 1825 году, действие происходит в среде московского провинциального дворянства, в центре сюжета – молодая дворянка: она предпочитает лицемерного, льстивого секретаря доблестному молодому дворянину, который за ней ухаживает. Причину такого выбора объясняет разочарованный молодой дворянин, который в конце пьесы восклицает: «Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей – высокий идеал московских всех мужей!» Героинь первой и второй пьесы критикуют за их нравы и выбор. Такое поведение, то есть потребность доминировать над своим избранником, считалось плохим тоном, а значит, вышло из моды, раз вызвало критику, но для нас, представителей Запада, удивительно то, что такая модель поведения вообще когда-либо существовала.
Шашков приводит доказательства существования такой модели поведения[663]. Он даже отмечает случаи, когда женщина физически принуждала к браку мужчину. Например, во времена правления Екатерины II некая 30-летняя помещица знакомится с 20-летним офицером, посещавшим имение ее соседа. Юноша ей приглянулся. Однажды она приглашает его на прогулку. Они будто бы случайно проходят мимо церкви. Помещица предлагает заглянуть туда просто так. Внутри, перед алтарем, стоит священник, готовый совершить обряд. Молодой человек удивлен. На его вопросы хозяйка владений отвечает, что сейчас начнется свадьба. «Чья свадьба? – Наша». Юноша содрогается и пытается воспротивиться. Из тени появляются люди помещицы с хлыстами в руках. По ее команде круг смыкается, а испуганный молодой человек под угрозой порки соглашается на брак.
Жена была хозяйкой своих владений и могла управлять ими без вмешательства мужа. Во главе многих брачных союзов стояла жена. Во владении помещиц была не только земля, но и прикрепленные к ней крестьяне. Некоторые помещицы управляли поместьями, а также сами принимали участие, как и помещики-мужчины, в скачках, охоте с гончими и даже в охоте на медведя[664]. Графиня Блудова вспоминает, что ее бабушка, вооружившись двумя пушками, до такой степени напугала волжских разбойников во главе крестьянского отряда, что долгое время держала их в узде, запретив переправляться через реку, сохранив таким образом свое имущество, людей и деревню.
Некая Оленина[665], подобно старорежимным управляющим, руководила водочным производством целого региона. Многие из этих женщин принимали активное участие в общественной жизни от имени мужа или любовника: управляли городами и губерниями, командовали войсками и так далее. Случалось даже, что жена в отсутствие мужа переодевалась в его униформу и выполняла его обязанности. В «Капитанской дочке» (1836) Александр Сергеевич Пушкин так описывает союз капитана и его жены: «Иван Кузмич… был человек необразованный и простой, но самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовалось с его беспечностию. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостию так точно, как и своим домком». Речь идет о конце XVIII века. Нами уже была упомянута княгиня Дашкова, вдова и хозяйка состояния (и долгов) своего мужа. Эта энергичная дама держала в ежовых рукавицах не только Академию наук, но и свое имение, где жаловались на ее недоброжелательное отношение к родным и крестьянам. Та самая, которая разглагольствовала с Дидро об освобождении крепостных.
В своих «Воспоминаниях детства» Софья Ковалевская[666] рассказывает о браке дяди и тети. Тетя умерла, и родня не решалась говорить о причинах ее смерти. Любопытная Софья со временем узнала, что тетя, которую она никогда не видела, была молодой и красивой, но склонной к жестокости и с необузданным темпераментом. Она не только заставила страдать своего слабого и пассивного мужа, но избивала его и издевалась над челядью. В конце концов измученные слуги решились отомстить. Однажды вечером, когда она осталась одна дома, они задушили ее двумя тюфяками… Остаток жизни слуги провели в Сибири. История произошла в начале XIX века.
Эти женщины, такие же энергичные и предприимчивые, как и мужчины, и зачастую не менее жестокие и безнравственные, жили в основном в сельской местности, где они могли дать волю своим деспотическим наклонностям, в отличие от города: Дарья Галицына, упомянутая Шашковым[667], принимала свою приятельницу со следующими словами: «О, как я рада тебя видеть! Мне было скучно, и я собиралась устроить порку, чтобы скоротать время!» Другая помещица, вдова, приказывала поварихе готовить ее любимое блюдо, а есть его могла только после того, как несчастную женщину притаскивали и начинали избивать у нее на глазах. Эта тирания распространялась не только на людей, но иногда и на детей. Например, одна помещица ненавидела свою дочь за то, что та рассказала отцу о тайной связи матери с другим мужчиной. Мать отомстила тем, что продала ее в служанки. Вдова капитана Леонтьева была осуждена за желание избавиться от восьмилетнего сына от первого брака: ребенок мешал ей в новой жизни. У всех этих «железных леди» мужа либо не было, он скончался, либо отсутствовал, либо он полностью покорялся желаниям своей энергичной второй половины.
Разумеется, помещики-мужчины тоже творили бесчинства. Авторы упоминают деда Аксакова, известного своей жестокостью, или Аракчеева, который развлекался тем, что в своем огромном поместье играл злые шутки со слугами, выдавая их замуж по своей прихоти: в определенный день в году ему приводили множество пар суженых, а в день свадьбы он менял их местами. Так, если Иван приходил с Матреной, а Сидор с Пелагеей, он женил Ивана на Пелагее, а Сидора – на Матрене. Прихоть помещика или помещицы была безоговорочной, и ей нужно было подчиняться. Но и здесь как таковое угнетение женского пола мужским не подтверждается, скорее наоборот.
Можно также упомянуть о жизни Ивана Сергеевича Тургенева, очевидца эпохи. Мать Тургенева, человека крайне утонченного, была женщиной очень деспотичной, вроде тех, которых мы перечислили. Тургенев родился в 1818 году и был сыном богатой дворянки, получившей наследство дяди и ставшей самой состоятельной помещицей в Орловской губернии. Отец писателя, напротив, был гусарским офицером, женился по расчету и нечасто бывал дома. Мать вела себя как тиран по отношению к сыновьям и крестьянам[668]. Тургенев неоднократно вставал на сторону крестьян, вступая при этом в конфликт с матерью. Его конфликтные отношения с ней оказали влияние на его литературное творчество: например, в рассказе «Муму» из сборника «Записки охотника» (1847–1852) изображена помещица, которая, будучи ипохондриком, вынуждает челядь мириться с ее перепадами настроения и женит их, как ей заблагорассудится. Брак по приказу землевладельца не изображен как проявление исключительно мужского деспотизма.
Все эти примеры отнюдь не доказывают, что природная женская духовность шла об руку с жестокостью, якобы присущей мужскому полу. Власть имущие женщины ничем не лучше мужчин (мы уже отмечали этот факт в главе о царицах XVIII века).
Эти примеры говорят и о том, что существование в России властных женщин можно объяснить только наличием мужчин, желающих быть покорными. Выражение Грибоедова «муж-слуга» вполне прямолинейно в этом отношении. О том же пишет и Пушкин в «Пиковой даме» (1833): «Покойный дедушка, сколько я помню, был род бабушкиного дворецкого». То же самое можно сказать и о родне самого Чернышевского[669]. Вспомним еще две другие поэтические фантазии, первая принадлежит Пушкину, вторая – Лермонтову. В «Египетских ночах» Пушкин фантазирует о царице Клеопатре, предложившей оригинальную сделку своим обожателям: кто из вас любит меня настолько сильно, что готов провести незабываемую ночь любви, по окончании которой ему отрубят голову? Встают трое претендентов, куплены три ночи… Главные герои «Баллады» Михаила Юрьевича Лермонтова – девушка и ее возлюбленный. Они сидят на берегу моря, и девушка просит воздыхателя достать ей кораллы со дна моря. Они оба знают, что он не вернется. Юноша ныряет.
Было бы любопытно изучить отношения между мужчиной и женщиной и под этим углом.
Большинство критиков того времени, литературных и других, называли причиной такого положения дел значительное отставание в образовании. Даже если такое объяснение недостаточно исчерпывающее, мы все равно должны обратиться к этому вопросу. Как обстояли дела с образованием?
Начнем с небольшого отступления об образовании в целом. В кругу провинциальных дворян, над которыми подтрунивало петербургское высшее общество, действительно ощущалась нехватка образования. Фонвизин осуждает его отсутствие в пьесе «Недоросль». Вот что думает Простакова о необходимости дать образование своему сыну: «Да извозчики-то на что ж? Это их дело <…> Дворянин только скажи: повези меня туда – свезут, куда изволишь». Другими словами, роль помещика – отдавать приказы, а роль слуг/крестьян/крепостных – их выполнять (и знать, как это делать). Грубое невежество – это привилегия собственников. В провинции редко можно было встретить женщин (и мужчин), умевших читать и писать. Так, в деревне Ивановке, по словам Шашкова, никто не умел читать и писать, кроме слуги Федьки, и тот для всех писал письма[670].
Если в провинциях образование мальчиков было едва ли лучше, чем девочек, то в столицах и крупных городах мальчикам предоставлялось больше возможностей, поскольку для них были созданы школы и университеты.
Поэтому именно в том, что касается женского образования, неравенство между полами было наибольшим, и этот разрыв, скорее всего, должен был стать еще больше (разумеется, только для дворян). В столичных образованных кругах родители пытались исправить ситуацию, но делали это с учетом традиций. А обычай велел, чтобы девушка оставалась дома до замужества. Ведь женщина должна была быть и оставаться хранительницей традиций. Вопреки этому неписаному закону Петр I мог лишь поощрять систему гувернеров, Екатерина II дошла лишь до создания института благородных девиц, что ни к чему не привело. Поэтому подрастающее женское поколение получало образование дома (с нянями и гувернантками) и в лучшем случае, с 11 лет, – в пансионах или институтах для благородных девиц.
В «Мертвых душах» Гоголь представил такое воспитание в карикатурном виде: «А в пансионах, как известно, три главных предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни, фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов». И вот так девицы становились «приятными во всех отношениях молодыми дамами».
Действительно, в высшем обществе был период, когда хорошим тоном было быть наивной и непосредственной, как Наташа в «Войне и мире», сентиментальной, но не выходить за пределы семейного круга и быть готовой посвятить себя ему душой и телом. Вероятно, именно таким было первое поколение дам XIX века, жен декабристов.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади около сотни старших офицеров подняли восстание против авторитаризма царской власти. Они были жестоко подавлены взошедшим на престол Николаем I. Пятеро из них были казнены, другие были на много лет сосланы в Сибирь. Образованные дворяне, офицеры, охваченные либеральными идеями, не только первыми захотели свергнуть режим, но стали[671] предвестниками грядущих восстаний. Нас интересуют не столько их глубинные мотивы, сколько реакция 11 их жен. Супруги-аристократки добровольно последовали за ними в изгнание, отказавшись от всех своих привилегий, прав и богатства, поставив превыше всего взаимную любовь и чувство супружеского долга, самопожертвование в почти религиозном смысле этого слова.
Предшественницей жен декабристов, безусловно, была княгиня Наталья Долгорукая, жившая в XVIII веке: вопреки желанию родных она добровольно вышла замуж за человека, приговоренного к ссылке в Сибирь, куда и последовала за ним[672]. Среди этих достойных жен были княгини и графини. Мы проследим судьбу одной из добровольных ссыльных, княгини Марии Волконской[673].
Отцом Марии был генерал Раевский, известный в высшем обществе человек. Она получила лучшее домашнее образование. Когда Марии исполнилось 18 лет, ее отец, не спросив согласия дочери, выдал ее замуж за князя Сергея Волконского, который был старше ее на 20 лет. За первый год супружеской жизни она смирилась с судьбой, видела мужа всего три месяца и родила сына в деревне, куда ее переселил муж. Узнав о его аресте (вскоре после родов), она с ребенком на руках мчится в Петербург. Жертва, которую она собиралась принести, не была продиктована ни ее едва тлевшими чувствами к мужу, ни политической вовлеченностью в его дела. По прибытии в Петербург, в абсолютном неведении о произошедшем, она начала расспрашивать, не совершил ли он какой-нибудь кражи или другого преступления. Узнав, что он пожертвовал собой ради идеи, она заявила, что готова разделить ее, что ее жизнь наконец обрела смысл, и она отреклась от светских радостей. Она попросила у царя разрешения присоединиться к мужу. Разрешение было выдано со всеми необходимыми предостережениями: она будет лишена своего состояния, связей и будет делить жизнь узника в очень тяжелых условиях. Она согласилась. Ее семья была не согласна с ее решением: мать лишила ее всякой моральной и финансовой поддержки, а отец, восхищаясь ею, все же осудил[674]. Она оставила сына родителям и отправилась к мужу («Несчастнее из них двоих, – писала она, – муж, а не сын, я поддержу того, кто несчастнее»). Прибыв на место назначения, она бросается в ноги ошеломленному мужу и целует его кандалы. Она нашла смысл жизни.
В подобной ситуации оказалось множество женщин, они всегда приходили на выручку друг другу. Постепенно они добились улучшения условий своего быта и жизни заключенных. У Марии родились двое детей от Сержа. По прошествии 25 лет (когда умер Николай I) Серж и Мария вернулись из Сибири. Мария успела написать «Записки», которые были опубликованы только в 1904 году.
Хотя трудно считать этих женщин бунтарками, тем не менее они выступали против существующего порядка. Своим выбором они ставили под сомнение обоснованность привилегий, в которых жили до ссылки.
Княгини и графини, конечно, не были феминистками. Но одна из них очень точно подметила смысл их поступков:
«Мы заперты в тисках светских развлечений и приличий. Нам не разрешают учиться, ездить за границу и т. д., нам оставляют только любовь и брак. А если и это проходит, с чем мы остаемся? Ни с чем».
Иными словами, самопожертвование и служение идеалу, в данном случае мученику-мужу, – единственный путь становления личности. Любя из чувства противоречия, они бросали вызов обществу.
Тема декабристов и их жен была табуирована до самой смерти Николая I, но она произвела сильное впечатление на людские умы и всплывала снова и снова: жен декабристов часто идеализировали.
Быть может, в своем романе в стихах «Евгений Онегин» (1830) в образе Татьяны Александр Сергеевич Пушкин воспел Марию Волконскую. Татьяна влюблена в Евгения Онегина, но выходит замуж за престарелого генерала и отталкивает Онегина во имя священных уз брака: «Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна». Женщина, вопреки всему, добровольно становится хранительницей священных уз брака, пусть и навязанных свыше.
Для тех мужей, у которых были слишком кокетливые жены (в том числе для самого Пушкина), такое женское поведение – идеал. Но он почти недостижим, как показала эволюция русского дворянского общества.
Какими бы пронзительными и образцовыми ни были самоотверженные судьбы некоторых женщин, обычно жизнь молодых аристократок того времени складывалась иначе. И по простой причине: благородные девицы, составлявшие элиту общества, не зарабатывали на жизнь сами, это было несовместимо с их статусом. Так у женщин появилась новая потребность.
Противопоставление между дочерями и семьей, как матерью, так и отцом, начало приобретать более рациональный и радикальный характер. Ведь у этих девушек теперь было образование, пусть и недостаточное, которое, благодаря хорошему знанию европейских языков, давало им доступ ко всем западным веяниям. Поэтому, быстро перескочив стадии свободного выбора любви в духе Жорж Санд и немецкий идеализм, они вскоре поставили перед собой цель – именно потому, что это было запрещено в семье и обществе, – учиться, получать дипломы и зарабатывать на жизнь, а значит, стать экономически, эмоционально, социально и морально независимыми. Отныне эта цель мобилизовала силы всех молодых людей (особенно девушек, но им будут помогать молодые люди, их ровесники). Молодое поколение женщин отвергает традиции. Здесь, внутри самой аристократии, мы имеем дело с острым конфликтом поколений, который должен был сотрясти основы общества. Как отмечают Стайтс, Воле и Альперн-Энгель[675], это движение эмансипации и тотальной переоценки ценностей прошло через три стадии: феминизм, нигилизм и терроризм.
Феминистское движение возникло в России вслед за аналогичными движениями в других европейских странах. Термин «феминистка» был заимствован. В то время он использовался для обозначения женщин, которые поставили себе задачу действовать в интересах других женщин. Движение было реформистским и аполитичным. Основательницами движения в России стали три молодые образованные женщины из высшего петербургского общества, уставшие от бесцельной салонной жизни. Они стали помогать нуждающимся женщинам из альтруистских побуждений, а затем, более целенаправленно, бороться за то, чтобы девушки получали такое же образование, как и юноши. Вся их жизнь превратилась в эпопею в этом направлении. Вот имена этих трех молодых женщин.
Надежда Стасова, дочь архитектора Стасова. Она получила блестящее образование, но не столь блестящее, как ее брат, что вызывало у нее чувство досады. После серьезного разочарования в личной жизни она захотела быть полезной и решила посвятить себя делу женщин.
Мария Трубникова, дочь декабриста Ивашева. Она родилась в Сибири, куда были сосланы ее родители, и вышла замуж за мужчину, который вынуждал ее вести светскую жизнь, с ее точки зрения бессмысленную. Она начала переписываться с феминистками из других стран (Женни д'Эрикур во Франции), стала образцовой умеренной феминисткой и посвятила себя просвещению женщин. С мужем она развелась.
Анна Философова, урожденная Дягилева. Она родилась в богатой семье, где было девять детей, а все обязанности опять-таки лежали на матери. Она вышла замуж очень рано, за влюбленного в нее мужа, и вращалась в лучшем обществе того времени. К идеям феминизма ее привело чтение произведений Флоры Тристан и влияние Марии Трубниковой.
Все они занялись филантропией и заинтересовались феминизмом, когда прошла пора ранней молодости и они разочаровались в прежнем образе жизни. Вскоре они познакомились друг с другом и стали работать вместе. Они были столь дружны, что их вскоре прозвали триумвиратом. Они хотели реформировать систему изнутри, особенно в сфере образования, что, по их мнению, было необходимым этапом для достижения равных возможностей для обоих полов.
Изначально они собирались учредить различные общества, созданные для поддержки «нищих» без привязки к полу и стать их покровительницами. Но вскоре им стало ясно, что судьбы женщин (жен, занятых лишь домашним хозяйством, юных матерей, проституток, работниц, получающих половину мужской зарплаты) заслуживали их особого внимания. У одной из основанных ими ассоциаций («Общество женского труда») был любопытный манифест. Он был составлен мужчинами, принимавшими участие в их деятельности. В нем говорится, что отсутствие женского труда, необходимость выполнения мужчинами задач, которые женщина выполнила бы лучше, и необходимость содержать жен и проституток обходятся нации слишком дорого и извращают ее. Отсюда идея создания общества (или организаций), которое помогало бы женщинам найти работу, поддерживало бы их в случае увольнения и т. д. Другими словами, мужчины поддерживали действия этих женщин, и делали они это потому, что чувствовали себя ущемленными существующей системой, которая возложила на них (мужчин) слишком много ответственности. Подобный мужской взгляд, совершенно не мачистский, станет большим подспорьем для женского вопроса в России.
Первые общества исчезли, но на смену им пришли другие, в частности воскресные школы. Такие школы проработали недолго, хотя сам факт их существования (1859–1862) примечателен. Вскоре они распространились по всей европейской части России. К концу 1860 года только в Санкт-Петербурге уже насчитывалось 33 заведения. Стасова руководила школой для продавщиц и служащих, Шиплевская, дочь члена правительства, – другой школой для двух сотен жен и дочерей рабочих. Разрешение правительства было получено в 1860 году. В 1862 году действовало 500 таких школ, но правительство было обеспокоено тем, что образование получали простые люди, консерваторы пришли в ярость, и в том же году специальным указом школы были закрыты.
Прогресс был достигнут и в сфере среднего образования. В 1861 году пять столичных школ для девочек были преобразованы в лицеи (гимназии), с общим числом учащихся 1150 человек. С этим расширением связано имя профессора Вишнеградского, исполнявшего обязанности генерального инспектора. Восьмой год обучения был известен как «педагогический год». Девушки могли получить диплом «репетитора». По всей России появлялись женские гимназии. Были даже введены должности учителей-женщин, хотя их было немного.
Однако не все шло гладко: мало того, что дисциплина в школах была очень строгой, а родители подозрительны, но и сам успех этих курсов вызывал зависть и критику консервативных кругов: образованная женщина считалась отклонением от нормы, якобы среди преподавателей было много психически больных людей и бывших заключенных. Но настоящую бурю негодования вызвали уроки естествознания и, в частности, анатомического препарирования: как! Наши девушки узнают о том, как устроены половые органы – какой скандал! В 1864 году Вишнеградский был вынужден упразднить курсы о репродукции и эмбриологии, а в 1865 году – анатомии и физиологии. Против него развернулась кампания, и в 1866 году он был вынужден уйти в отставку за то, что защищал преподавателя, который препарировал кошку на глазах у студентов.
Эта история демонстрирует, насколько мужчины поддерживали идею предоставить женщинам равные с мужчинами права на получение образования или выражали свое несогласие с ней. Мы приведем и другие примеры. Борьба шла не столько между мужчинами и женщинами, сколько между реакционерами и сторонниками прогресса.
Женщины также должны были бороться за возможность получения высшего образования. Наталья Корсини первой пересекла порог университета и стала посещать лекции. Вскоре к ней присоединились другие студентки. Но в 1862 году университет закрыл свои двери для женщин.
В 1867 году Евгения Конради, известная журналистка, переводчица и критик англо-американской литературы, нанесла решительный удар по реакционным идеям. На съезде натуралистов в Санкт-Петербурге она представила доклад, в котором доказывала необходимость как с экономической, так и с социальной точки зрения открыть двери университета для женщин. Конечно, доклад на публике читала не она, поскольку ей было запрещено это делать. Доклад зачитывал сторонник ее идей, конечно же, мужчина, но это возымело действие. В мае 1868 года женский триумвират подал петицию с четырьмя сотнями подписей на имя ректора университета с призывом предоставить женщинам доступ к высшему образованию. Министерство неохотно пошло навстречу, опасаясь нигилистической заразы[676], а также потому, что лишь немногие женщины обладали необходимым уровнем подготовки. Тогда началась борьба за то, чтобы открыть подготовительные курсы. Правительство дало добро на открытие Аларчинских и Владимирских курсов в Петербурге, Лубянских курсов в Москве (1869–1870). Эти курсы были преобразованы в Высшие женские курсы в 1870 году. Успех этого начинания был обусловлен благоприятным общественным мнением и вполне обоснованными опасениями правительства, что наиболее решительные из этих девушек уедут за границу и проникнутся революционной пропагандой. Однако субсидии, выделяемые государством, были ничтожными, а плата за обучение была высока для девушек, не имевших средств к существованию. Анна Философова создала общество для сбора необходимых средств. На курсы поступило 800 учениц. Консервативная пресса снова разбушевалась, на этот раз обрушившись на малопривлекательный вид девушек, которые были вынуждены содержать себя в порой стесненных условиях. Курсы закрылись в 1886 году, но под давлением общественного мнения снова заработали в 1889 году.
Отдельного упоминания заслуживают молодые женщины, желавшие изучать медицину. Начиная с 1860 года в России эта специальность стала привлекать и женщин. Медицина для них была возможностью посвятить себя другим. Однако нехватка вакцин для детей или гипса для сломанных конечностей в медицинской практике быстро приводила к бунту. Медицина и критика общества идут рука об руку. Осознание социальных проблем вынуждало многих студенток выбирать между медициной и революционной деятельностью[677].
Первая женщина в мире, получившая звание доктора медицинских наук в Цюрихе, была из Российской империи[678]. Вдохновившись ее примером, многие девушки эмигрировали в Швейцарию. 70 % из них выбрали медицину: некоторые окончили обучение и стали врачами; другие устремились к радикальной революционной деятельности.
Правительство наконец осознало, что контролировать женщин на родине проще, чем разбираться с революционерками, которыми те становились за границей, и в 1872 году появились медицинские курсы для женщин. Условия обучения были очень строгими: некоторые студентки умирали от туберкулеза, часто они получали финансовую и моральную поддержку от «триумвирата». Большинство новых женщин-врачей были отправлены на фронт (во время Крымской войны, затем во время войны 1877 года против турок). Они хорошо себя показали и проявили истинный героизм: искали раненых под пулями, сами проводили операции и т. д.
С этого момента медицинские способности женщин в России больше не подвергались сомнению. Земства (органы самоуправления в губерниях) стремились привлечь их на службу, несмотря на ограничения, которые иногда накладывали губернаторы. К концу 1870-х годов Россия значительно опережала остальную Европу по числу женщин-врачей.
Стоит отметить, что всем активисткам феминистского движения удавалось найти деньги для поддержки ассоциаций, частных курсов, которые продолжали свою деятельность вопреки и назло правительству. Откуда же брались деньги? Благотворительные взносы делали представители дворянства и, очевидно, женщины, а не мужчины. Значит, им помогали другие женщины. Курсы работали благодаря финансовой помощи от женщин. По мнению Стайтса[679], благоприятная ситуация в целом, связанная с правом наследования женщин в традиционной Руси, тут не при чем. Наверное, этот момент все же имеет значение, потому что наши активистки не работали, в том смысле, что им не приходилось зарабатывать на жизнь, а деньги можно было получить только из личного состояния. Вот пример, заслуживающий одобрения: когда деньги, полученные женщиной по наследству или в качестве приданого, позволили другим женщинам продвинуться по стезе образования и, следовательно, обрести финансовую независимость (то есть выйти за рамки, установленные сословием, за пределы отведенной им роли). Конечно, это было проявлением воли учредительниц движения, но также разумным использованием финансовых средств, разрешенным законами, которые покровительствовали женщинам.
Однако не стоит питать иллюзий, поскольку все эти успехи были невелики. Они затронули судьбы в лучшем случае нескольких тысяч женщин, в то время как огромная масса крестьянок осталась в стороне. Достижение всеобщего равного образования станет задачей XX века. Однако женщины, о которых идет речь, были выдающимися первопроходцами, а их деятельность послужила примером для других поколений.
Но предоставление права на учебу не всегда рассматривалось новым поколением как самоцель, и, как мы уже говорили, оно часто трансформировалось в критику общественных устоев.
Нигилизм – это критическое отношение к социальным условностям и традициям, нигилист/нигилистка не признавал(-а) общепринятых ценностей. Впервые этот термин был использован Иваном Сергеевичем Тургеневым в романе «Отцы и дети» (1862). Хотя взглядам самого писателя не был присущ радикализм, он был очень чуток ко всем течениям своего времени и верно отражал в литературе их суть.
Описывая нигилизм, Тургенев дает следующее определение своему герою Базарову: «Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». Нигилисты считали, что общественного прогресса можно достигнуть только путем научного изучения сути вещей. Отвергая религию, предрассудки и традиции, они отдавали предпочтение позитивизму, материализму и научным исследованиям, особенно естественным наукам и медицине. Они не верили в любовь и поэзию, но выступали за равенство полов и были готовы помочь любой женщине, разделявшей их идеи и/или желавшей учиться, что в то время означало нарушение всех табу. Не все представители дворянства были готовы позволить девушкам учиться. Поэтому многие дворянки становились нигилистками. Формулировка, предложенная Альперн Энгель, – «матери и дочери» – отражает серьезный конфликт поколений и так же верно передает суть эпохи, как и название романа Тургенева. Воспитание благородных девиц уже не соответствовало ожиданиям, и «молодые люди» давали об этом знать. Их одежда стала простой, даже аскетичной: прощайте кринолины и оборки, в моду вошли короткие волосы и строгие черные платья с высокими воротничками. Некоторые девушки доходили до того, что не выводили пятна со своих платьев. И если для того, чтобы обмануть бдительность родителей, приходилось при помощи доброжелательного приятеля изобретать хитрые схемы, что ж, они шли и на это.
Стоит отметить, что, нахватавшись революционных идей с Запада, а именно из Франции, молодые нигилистки оказывались по другую сторону баррикад по отношению не только к своей семье, но и своему сословию. Что касается родителей, их все это доводило до белого каления: как, дочери дворян, дворянки по крови, хотят учиться и зарабатывать на жизнь!
Мария Обручева-Бокова первой вступила в фиктивный брак в 1851 году, что позволило ей учиться. Дочь генерала из дворянской семьи хотела стать врачом, но столкнулась с семейными предрассудками. Брат Марии, разделявший ее прогрессивные идеи, пришел ей на помощь, предложив заключить фиктивный брак со своим другом, молодым врачом Боковым. По законам того времени брак давал девушке (а также молодому человеку) независимость, в том числе экономическую. Брак был заключен, и Мария сразу же приступила к учебе. Молодая пара сняла квартиру, где у каждого была своя комната, супруги уважали личное пространство друг друга. Их отношения менялись и из дружеских стали любовными. Мария по-настоящему стала женой Бокова. Затем на медицинских курсах она познакомилась с молодым профессором Сеченовым, в которого влюбилась. Сеченов переехал к супругам, образовался «менаж а труа», или брак втроем. Мария попросила Бокова о разводе, на что тот согласился и остался другом пары. История этого трио послужила сюжетной основой романа Чернышевского «Что делать?» (1862). Мария стала второй русской девушкой, получившей степень доктора медицины в Цюрихском университете. Первая, Надежда Суслова, была подругой Марии.
Надежда не принадлежала к аристократии, что, впрочем, давало ей некоторые преимущества. Она родилась в небольшой деревне, ее отец был управляющим у богатого графа Шереметева и впоследствии сумел получить вольную. Родители Надежды поддерживали ее стремление к учебе (а также ее сестры Аполлинарии[680]), поскольку видели в этом средство социального продвижения. Обе девочки сначала были приняты в московский пансион, а затем вслед за родителями перебрались в Санкт-Петербург. В 1861 году Надежда одновременно с подругой Марией сдала экзамен на степень бакалавра, и они обе поступили в качестве вольнослушательниц в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию. Надежда увлекалась физиологией, в 1862 году в «Императорском вестнике» была опубликована ее первая научная статья. Ее карьера пошла бы в гору, если бы в 1863 году правительство не приняло внезапное решение запретить женщинам получать высшее образование. Надежда узнала, что в Цюрихе женщины могут учиться. Она отправилась туда в 1865 году и получила разрешение посещать занятия. Там она познакомилась с молодым студентом, швейцарским немцем, который стал затем ее мужем и последовал за ней в Санкт-Петербург.
В феврале 1866 года Надежда вновь подала прошение на соискание степени доктора медицины. В декабре 1867 года, в возрасте 24 лет она получила диплом. Затем они с мужем вернулись в Россию, где им обоим пришлось заново сдать экзамены, чтобы подтвердить свою квалификацию. Надежда специализировалась на гинекологии, в 1878 году она развелась, чтобы выйти замуж за другого врача. Детей у нее не было, она посвятила всю свою жизнь профессии, которая стала для нее священным ремеслом.
Если Надежде Сусловой повезло, ведь родители из непривилегированного сословия оказывали ей финансовую поддержку, то подавляющее большинство ее современниц из дворянских семей вынуждены были бороться со своими родителями. Зачастую их поддерживали сверстники-мужчины, о чем свидетельствует большое количество фиктивных браков. Знаковым произведением для целого поколения, основанным на истории Марии Боковой, в котором подобная стратегия теоретизирована и институционализирована, стал роман Николая Гавриловича Чернышевского «Что делать?».
Николай Гаврилович Чернышевский, сын священника и редактор журнала «Современник», известен как глашатай радикальных идей в России того времени (за что он провел много лет в тюрьме). Писатель находился под влиянием Жорж Санд и Фурье. Незадолго до женитьбы он разработал совершенно новую программу отношений между мужчиной и женщиной. Чернышевский отталкивался от того, что женщина всегда находилась в подчинении мужа (что не столь очевидно, по крайней мере, для русского общества) и выступал за полную инверсию внутрисемейных отношений: женщина должна была обрести эмоциональную и экономическую свободу, а мужчина должен был полностью ей покориться. Именно такой позиции он придерживался в своей личной жизни (его жена, далеко не столь самоотверженная, какими показали себя жены декабристов, поспешила этим воспользоваться), этот новый тип отношений между полами нашел отражение и в его главном труде, написанном в заключении. Его книга – это призыв к женщинам освободиться от того, что он называет «их социальной тюрьмой», и вступить в ряды «людей нового типа», задача которых – совершить нравственную революцию. Позиция мужчины, который подчиняется условиям своей второй половины, является, по его мнению, не столько мазохизмом, сколько формой умственного расчета или хорошо понятным эгоизмом: риск быть рогоносцем, по сути, менее велик и менее болезнен, чем риск, связанный с отсутствием у женщины свободы. Потому что женщины – это ключ к радикальным переменам в российском обществе. Взрывная смесь феминистского движения, сексуальной революции и революции как таковой! И все же можно задаться вопросом вдобавок к женской проблеме: не проявляют ли иногда русские мужья ярко выраженное желание подчиняться своим женам, как обстоят в России дела с «мужским» вопросом?
Вера Павловна, героиня книги, – чистая, умная девушка из мелкобуржуазной семьи[681]. Вера попадает в ловушку обскурантизма и пытается найти «свой путь». Ее мать, воплощение безудержного честолюбия и грубого невежества, пытается навязать ей брак по расчету. Девушка категорически отказывается, и из безвыходной ситуации ее спасает студент-медик Лопухов: он предлагает Вере фиктивный брак, который сделает ее совершеннолетней и независимой.
Отметим, что олицетворением семейного деспотизма в романе является мать, а не отец: мать, чуть коварнее, чем Простакова, распоряжается домашними делами, командует мужем, слугами, дочерью. Хотя события разворачиваются не в дворянской среде, мы следим за противостоянием матери и дочери. В стремлении описать домашнего тирана Чернышевский, как и Фонвизин, выбирает женский образ.
Вера, как и ее прототип Мария Обручева, влюбляется в своего освободителя. Спустя некоторое время она предпочтет ему молодого учителя Кирсанова, что выльется в «менаж а труа». Лопухов разрешает ситуацию, инсценировав свое самоубийство. Он пропадает, уезжает путешествовать, принимает участие в движении за освобождение чернокожих в США, а через несколько лет возвращается и женится на другой женщине.
В свою очередь, Вера осознает, что брака, любви и свободной половой любви недостаточно, чтобы превратить ее в эмансипированную женщину. Она понимает, что важнее всего экономическая независимость: «Главное – независимость! Делать, что хочу, – жить, как хочу». Она устраивает в центре Петербурга швейный кооператив, своего рода коммуну. Вера делится прибылью со своими компаньонками, пытается их обучать. Но и этого ей недостаточно. Она решает изучать медицину при содействии своего второго мужа. Сила воли, социальная сознательность, действие – вот характерные черты нового типа женщины. Характер Веры Павловны призван стать примером для других женщин. Чернышевский вкладывает в уста героини следующие слова: «Если человек думает “не могу” – то и действительно не может. Женщинам натолковано: “вы слабы – вот они и чувствуют себя слабыми, и действительно оказываются слабы». Волюнтаристский подход Чернышевского звучит очень современно. Парадокс заключается в том, что этот подход был сформирован на основе иностранных книг и течений и боролся против модели «слабой женщины», распространенной скорее на Западе, нежели в самой России. Недостатками романа, написанного в первый год заключения, стали слабый стиль и множество повторений, это далеко не идеальное литературное произведение. Однако, пожалуй, нет другой книги, которая оказала бы столь сильное влияние на молодое поколение. Один из современников Чернышевского писал: «Мы читали эту книгу, стоя на коленях». Новые главы ждали и носили с собой все девушки, порвавшие с семьями, все молодые люди, готовые помочь им и стать столь долгожданными Лопуховыми.
В этой атмосфере интеллектуального и предреволюционного накала выросла и заявила о себе Софья Ковалевская.
Возможно, Софья Ковалевская не была первой женщиной-математиком[682], она была первой женщиной, преподававшей математику в университете, и знала лучших математиков той эпохи. Кроме того, она написала ряд литературных произведений, из которых наиболее известны «Воспоминания детства». Она была интересной личностью, разделяла все прогрессивные идеи своего времени[683].
Софья родилась в 1850 году в Москве, в дворянской семье. Ее родители получили хорошее образование и вращались в интеллектуальных кругах. В 1858 года вся семья переехала в свое имение в Полибино, недалеко от Витебска. Вместе со старшей сестрой и младшим братом Софья получила типичное для дворян образование. В раннем детстве ее отдали на попечение преданной кормилице, затем она попала в руки строгой английской гувернантки, которая занималась ее воспитанием.
Софья была одаренной девочкой, особенно в области математики. Согласно семейному преданию, ее детская комната была в целях экономии была временно оклеена листами из печатного издания курса математики: Софья развлекалась тем, что расшифровывала формулы, не понимая их. Позже она почувствует, что всегда знала этот абстрактный язык, который для нее стал еще одной формой поэзии (она писала и стихи).
Софья Ковалевская
Как и многие их сверстницы, Софья и ее сестра Анюта, хотя и были избалованы своим окружением, имели другие стремления, кроме салонной жизни. Анюта хотела стать писательницей, Соня – ученой. Но учеба, особенно высшее образование, была для них недоступна.
Тогда наши героини решили следовать модному для того времени сценарию. Две сестры и их подруга нашли кандидата, молодого палеонтолога Ковалевского, с которым поделились своим замыслом. Этот эпизод стоит того, чтобы его пересказать. Все трое договорились с ним о встрече у него дома, представились и сказали, по сути: «Вот и мы, вы должны жениться на одной из нас, выбирайте!» Ковалевский выбрал Софью. К большому разочарованию ее родителей, Софья вскоре оказалась замужем, и все сообщники вчетвером отправились за границу. В мае 1869 года Софья прибыла в Гейдельберг, где не без труда получила специальное разрешение на изучение физики и математики. Осенью 1870 года она переехала в Берлин с рекомендательным письмом к Карлу Вейерштрассу, лучшему специалисту по математическому анализу своего времени. Тот сразу же распознал в молодой эмигрантке исключительные способности и согласился давать ей уроки, ведь женщинам была запрещено учиться на факультете. Она проработала под его началом три года. Затем он связался с Геттингенским университетом и представил ему три написанные ею диссертации (одна из которых была посвящена уравнениям в частных производных, известная сейчас как теорема Коши – Ковалевской). Осенью 1874 года Геттингенский университет присвоил нашей героине степень доктора философии по математике. Софья вращалась среди ученых-математиков (в частности, была знакома с Пуанкаре).
В том же году Софья вместе с мужем вернулась в Россию. Их отношения из дружеских стали любовными, они стали жить вместе как муж и жена. Софья не смогла получить должность в России и почти на шесть лет прекратила всякую научную деятельность. Но участвовала в светской и интеллектуальной жизни Санкт-Петербурга. В 1878 году у нее родилась дочь. К сожалению, ее муж увлекся финансовыми спекуляциями, а в 1883 году, не выдержав банкротства, покончил с собой.
Ковалевская снова погружается в учебу. На Конгрессе математиков и физиков в Санкт-Петербурге она знакомится со шведским математиком Миттаг-Леффлером. Знакомство стало решающим, поскольку тот сделал все возможное, чтобы она получила должность приват-доцента в Стокгольмском университете (временная должность на один год). На следующий год, благодаря настойчивости и успеху лекций, она добилась продления контракта на пять лет, лишь в 1889 году ей пожизненно было присвоено звание профессора.
В декабре 1888 года Ковалевская стала лауреатом премии Бордена, что закрепило ее успех в европейском математическом сообществе. Она нашла решение следующей задачи: «Усовершенствовать теорию движения твердого тела». Отныне она на равных работала с величайшими учеными своего времени. Она получила множество похвал от французского научного сообщества, но, как она шутливо говорила: «Они [французы] считают, что женщине-профессору рады повсюду в Европе, кроме собственной страны».
Даже в России, будучи членом-корреспондентом Академии наук, она не могла получить профессорскую должность в университете, потому что, по словам министра внутренних дел, «профессорские кафедры в наших университетах закрыты для женщин, какими бы ни были их способности и знания».
Ковалевская с упоением занималась и литературой. Ее «Воспоминания детства» имели большой успех. Она вела светскую жизнь. Но все эти занятия не спасали ее от уныния. Ее личная жизнь была чередой сплошных неудач, а достижения в математике стоили больших трудов, ей мешали людские предрассудки, что в конце концов привело к нервному истощению (даже в Стокгольме, городе, который оказал ей как преподавателю теплый прием, в том или ином доме ее отказывались принимать, потому что «женщина-математик – это противоестественно»). Она с трудом справлялась с домашним хозяйством и была нерадивой матерью. Она осознавала это и с юмором говорила: «Будь я мужчиной, я бы выбрала миловидную женушку, которая избавила бы меня от всего этого». Факт остается фактом: Ковалевская преждевременно постарела, страдала от депрессии, которая периодически сменялась состоянием экзальтации. В январе 1891 года она внезапно умерла от пневмонии, подхваченной по возвращении из поездки. Ей было 40 лет.
Для сравнения: во французском университете женщина была удостоена звания профессора по математике лишь в 1938 году, спустя каких-то полвека после Ковалевской. Следует уточнить, что если в России некоторые женщины и смогли добиться признания своей интеллектуальной деятельности, то это произошло благодаря их привилегированному положению. Ни один биограф не задается вопросом, откуда у нашей героини взялись деньги для оплаты учебы или поездок. Она брала уроки, а не давала их. Деньги у нее были по праву ее социального положения (приданое, содержание, которое обеспечивал ей муж, наследство – мы не знаем, но таково фактическое положение дел). И здесь законы снова работали в пользу тех женщин, которым приходилось бороться не столько с господствующим женоненавистничеством, сколько с традициями и лицемерием.
Софье Ковалевской, возможно, повезло: она не сменила увлечение учебой на революционную деятельность. В целом, у ее современниц эти два поприща часто шли рука об руку. Так случилось в жизни сестры Софьи Ковалевской – Анюты (Круковской-Жаклар), описанной в «Воспоминаниях детства». Она была на пять лет старше Софьи и была любимым ребенком в семье, обожала балы, приемы и красивые платья. Но однажды она отказалась от всех этих фривольностей ради книг. Несмотря на ревность, царившую в отношениях двух сестер, они поддержали друг друга в «борьбе» против семьи за новые ценности. Анюта хотела стать писательницей, она познакомилась с Достоевским, вызвав у него мимолетную страсть, затем уехала с сестрой в Цюрих. Оттуда она уехала в Париж, где влюбилась в будущего коммунара Жаклара и участвовала вместе с ним в событиях 1870 года. Они вернулись в Россию, спасаясь от французской полиции. Вовлеченность дворянки Анюты в политику остается безобидной и продиктована любовью.
Судьба следующих поколений женщин складывалась иначе. Нигилизм, по сути, нес в себе семена радикального протеста не только против морали, но и всех экономических и политических структур. Молодое поколение должно было принять вызов. Нигилизм превратился в народничество, а затем в терроризм.
Народничество – это «хождение в народ», то есть искупление через «народ», как единственный носитель истинных ценностей. Под «народом» имелись в виду крестьяне, угнетенные, с точки зрения народников: нужно о них заботиться, учить их, поднимать на бунт. Заслугой менее радикальной формы этого движения стало появление близкой к народу литературной школы, живописи, отражавшей заботы народа (крестьянства), этнографических исследований (например, работы женщины-этнографа Александры Ефименко), о которых мы писали в первой части книги. Многие девушки, получившие дипломы медсестер, учительниц и врачей, отправлялись в сельскую местность для участия в политической агитации. Но, как правило, между этими молодыми, зачастую образованными людьми из хороших семей и «народом», который не разделял тех же идей, несмотря на свою нищету, быстро возникало непонимание. На смену воодушевлению пришло разочарование. Когда при вакцинации детей приходилось бороться не только с нехваткой финансовых средств, что было ожидаемо, но и со стихийными суевериями крестьян[684], у врачей опускались руки. На фабриках дела шли лучше.
Здесь следует особо отметить роль Цюрихского университета. По стопам Надежды Сусловой в Цюрих в конце 1860-х годов приехало большое количество девушек. Они хотели получить высшее образование и принести пользу своей нации. Их было более 120. Вне учебы они собирались в кружках, где изучали актуальные западные социалистические идеи (от Фурье до Прудона). Изначально жадные до знаний, теперь они были готовы реформировать общество. Революционную пропаганду нужно было внушать «народу». Как правило, девушки были утонченными дворянками из высшего общества. В 1873 году обеспокоенное российское правительство издало указ, предписывающий этой шумной колонии эмигрантов немедленно вернуться в Россию, пригрозив тем, что их дипломы будут признаны недействительными и, следовательно, они не смогут заниматься практикой. Большинство девушек вернулись и занялись политической агитацией. Среди рабочих они имели чуть больший успех, чем среди крестьян. Начались забастовки. Но многие из них (в том числе Лидия Фигнер, сестра Веры[685]) были арестованы в 1873 году и в качестве меры пресечения заключены в тюрьму на два года. В 1877 году начался суд над ними, известный как «Процесс москвичей». Девушки (некоторым из них не было и 20 лет) были приговорены к слишком суровым наказаниям за вызванные ими волнения: некоторые были приговорены к годам каторжных работ в Сибири. Многие покончили с собой или потеряли рассудок.
Столкнувшись с волной ненависти и произвола, многие женщины стали вести себя радикальнее и обратились к террористическим методам, начало которым в 1866 году положил выстрел Каракозова в Александра II.
24 января 1878 года Вера Засулич, дочь офицера из мелкопоместных дворян, выстрелила в градоначальника Санкт-Петербурга, тяжело ранив его. 31 марта того же года суд присяжных заседателей оправдал ее ввиду злоупотреблений градоначальника по отношению к населению и политическим заключенным (по этой причине суды присяжных больше не рассматривали дела о политических преступлениях).
Выстрел Засулич, первой «женщины с револьвером», ознаменовал начало «пятилетки террора» (1878–1882). Разочаровавшись в неспособности поднять восстание среди крестьянских масс, революционеры перешли от пропаганды к террору. Была создана нелегальная партия «Народная воля», целью которой было физически уничтожить «врагов народа» (1879). Женщины были достаточно широко представлены в партии, из 29 членов исполнительного комитета женщин было десять. Целью партии было физически устранить различных высших сановников, особенно Александра II. Множество покушений провалились, но одно из них привело к желаемому результату: 1 марта 1881 года на Екатерининском канале взрывом бомбы был убит царь. Непосредственное участие в покушении на царя принимали две молодые женщины – Софья Перовская и Геся Гефман, обе были арестованы.
Софья Перовская принадлежала к высшей российской аристократии. Среди ее родных были генерал-губернатор и министр. Отец Софьи вел себя как домашний тиран, презирал супругу, отправлял ее с детьми жить в Крым. В данном случае очевиден конфликт поколений, а точнее дочери и отца, в результате которого она воспринимала любые атрибуты власти в штыки. Перовская с упоением читала книги, посещала Аларчинские курсы и увлекалась математикой. После первого ареста и побега она координировала покушение на царя. И могла бы спасти свою жизнь, ведь была дворянкой. Но в знак высшей любви или в качестве последнего вызова она связала свою судьбу с судьбой Желябова, осужденного на повешение, и разделила с ним смертный приговор[686]. Перовская стала первой женщиной, казненной в России за политическое преступление. Что касается беременной Геси, то ее пощадили до самых родов, она покончила с собой[687], когда у нее забрали ребенка.
Она также была одним из организаторов успешного покушения на жизнь Александра II. Дворянка по происхождению, Вера Фигнер изучала медицину в Швейцарии, но прервала учебу, чтобы принять участие в революционной агитации. Была арестована в 1883 году и провела 20 лет в страшной крепости Шлиссельбург, из которой, как говорили, можно выбраться только ногами вперед. Ее полностью освободили в 1905 году. Она прожила еще довольно долго и успела написать свои мемуары.
Выстрел Веры Засулич и бомба Софьи Перовской не остановили ход истории в России, но прозвучали погребальным звоном по традиционной России, этот колокольный перебор не был продиктован заимствованной с Запада доктриной, а исходил изнутри, от представителей привилегированных сословий. Выстрел Веры Засулич символизирует окончание абсолютной власти старшего поколения над младшим, клановой, классовой и возрастной иерархии. Традиционная Россия уходит в прошлое, потому что традиции были отринуты молодым поколением, а точнее множеством молодых женщин. Хотя, как правило, женщины стояли на страже – не патриархата, в этом мы, кажется, убедились, – а традиций. На этом лобовом ударе по традициям наше исследование завершается. Из стражей традиций женщины превратились в ее могильщиков. Традиционная Россия осталась в прошлом.