Период истории, также известный как Второе русское Средневековье[528], связан со становлением Москвы как столицы сначала небольшой, но постепенно увеличивавшейся территории. Этот период характеризуется непростым избавлением от монгольского ига, укреплением позиций церкви во всех сферах жизни общества и, прежде всего, становлением самодержавия, авторитарной централизации государства вокруг фигуры царя. Слово «царь», произошедшее от имени «Цезарь», было введено Иваном IV (до того момента все назывались великими князьями). Именно этот государь (которого не зря прозвали Грозным) модернизировал идею абсолютизма. Иван IV ввел иерархическую систему, что привело к милитаризации общества. Крупные феодалы (князья и бояре) были отодвинуты на второй план, на смену им служить, в том числе при царе, пришли мелкие дворяне. Эти меры привели к исчезновению региональных властей. Террор внутри государства сочетался с попыткой отодвинуть границы на юг и восток. Против неуступчивых княжеств, сохранивших дух республиканской свободы (Новгород и Псков), велась ожесточенная гражданская война. Все завоеванные земли становятся личной собственностью клана и, прежде всего, одного человека – царя всея Руси.
На востоке проводилась колонизация коренных народов (в частности, мордвы) с принудительным обращением в православие. Одновременно велась ожесточенная борьба с язычеством, на приграничные с Русским государством территории совершались карательные экспедиции. Русское православие обрело воинственные черты. Данный период истории можно назвать мрачным еще и потому, что, хотя царь сосредоточил в своих руках всю власть и мог бы взять на вооружение знаменитый девиз французских королей «такова наша воля», такого расцвета культуры, литературы и искусства, как в тот же период истории на Западе, где монархи были просвещенными и покровительствовали искусствам, на Руси не произошло. Более того, Россия пребывала почти в полном неведении относительно дел Западной Европы, жители которой считались еретиками (и наоборот, Западная Европа игнорировала Россию, чего не было в раннем Средневековье). Страна оставалась изолированной и невежественной: не было ни школ, ни врачей, ни грамотных людей, ни ученых. Россия, по сути, пропустила эпоху Возрождения.
Наконец, не слишком благоприятной была и внешнеполитическая ситуация. Русскому государству пришлось столкнуться с натиском татарских захватчиков, которые хоть с течением времени и умерили свой пыл, но окончательно столкновения прекратились только со взятием Казани Иваном IV (1552). До этого времени Москва платила дань. Затем враг переместился с востока на запад. Сначала Литва, а затем и Польша были очень опасными противниками, которые пытались (и на какое-то время преуспели в случае с Польшей) превратить Россию в вассальное государство. Наконец, едва политическое положение страны стабилизировалось к середине XVII века, как весь юг Русского царства охватило крестьянское восстание, сравнимое по жестокости с восстанием Пугачева, произошедшим столетием позже: во главе восстания стоял Степан Разин, подавить мятеж удалось с трудом. Это было смутное время насилия, военных столкновений, притязаний на власть, преодолеть которые могло только стремление к централизации, со всеми вытекающими отсюда последствиями, как для государства, так и для религии.
Если вернуться к внутренней политике, то тенденция к абсолютизму была также неудержимой и порой отчаянной реакцией против объединения людей и особенно высшего общества в роды, то есть семейные кланы или династии, столь же могущественные, как в Японии или Китае. Человек не существовал по отдельности, а воспринимался лишь по принадлежности или степени принадлежности к тому или иному роду. Не вдаваясь в подробности структуры рода, можно с уверенностью сказать, что у каждого рода был глава, как правило, мужчина, но могла быть и вдова; кроме членов (большого) семейства в него входили охрана, служилые люди, холопы. Каждый род взимал налог или дань. Каждый член семьи или клана пользовался привилегиями, положенными одному из них, и было важнее иметь родственника с хорошими связями, чем настоящие навыки.
С другой стороны, все члены рода несли уголовную ответственность, если кто-то из членов семьи совершал преступление. Ответственность была коллективной. Например, если вор был уличен в краже, отбиралось имущество его семьи, если кто-то был выслан, вся семья отправлялась в ссылку вслед за ним. Виновником часто был мужчина, но, как мы увидим на примере выбора царицы, это могла быть и женщина. Тенденция к объединению в роды, похоже, была сильнее, чем в раннем Средневековье, и свидетельствовала о том, что произошел цивилизационный регресс.
Хронологическая таблица царствований
Династия Рюриковичей
Иван III (1462–1505)
Василий III (1505–1533)
Елена Глинская, регентша (1533–1538)
Регентство бояр (1538–1547)
Иван IV Грозный (1547–1584)
Федор (1584–1597)
Борис Годунов, регент, затем царь (1587–1605)
Смутное время (1605–1613)
Династия Романовых
Михаил Федорович (1613–1645)
Алексей Михайлович (1645–1676)
Федор Алексеевич (1676–1682)
Софья Алексеевна (1682–1689)
Подобный контекст вряд ли был благоприятным для женщин, и эти два века считаются самыми трудными для цариц и знатных женщин (источники почти ничего не говорят нам о женщинах других социальных слоев)[529]. Всех интересующихся легко припугнуть «Домостроем»[530], где рассказывается о затворнической жизни царевен царской крови, которые не покидали терем, а также деяниями Ивана Грозного, достойного называться Синей Бородой. Прогрессивные публицисты XIX века видели в этих двух столетиях царство мрака, от которого особенно страдали женщины; даже современные авторы нередко сохраняют крайне негативную оценку этой эпохи.
Как обстояли дела в действительности? И не стоит ли нам, взглянув на ситуацию чуть более отстраненным и потому более спокойным взглядом, попытаться разделить негативные и позитивные аспекты периода и выявить более глубокие причины данного процесса, касавшиеся не только женщин?
Как и в случае с ранним Средневековьем, мы изучим правовое и финансовое положение привилегированных женщин в XVI и XVII веках. Статья Беляева[531][532] и работа Михаила Владимирского-Буданова[533][534] положили конец басням о бесправии женщин той эпохи. Существует довольно большое количество юридических источников, в том числе два «Судебника» Ивана IV (1497, 1550), «Стоглав» – свод церковных мер, принятых Церковным собранием 1551 года, различные хартии, дарованные отдельным землям, и, наконец, «Соборное уложение» царя Алексея Михайловича (1649).
Именно в Русском царстве религиозные браки стали нормой, а опала и публичное обвинение были официально узаконены. Браки с иностранцами стали возможны только при Петре I (1721)[535].
Супружеская власть не проявлялась однозначно. В некоторых текстах речь идет о том, что муж мог продать жену. На самом деле он продавал ее лишь в том случае, если продавал и себя, а точнее, поступал в услужение к кому-то другому. В этом случае существует разница в отношении к жене и детям: в то время как жена попадала в услужение к новому хозяину только одновременно с мужем, дети могли попасть в услужение независимо от своих родителей. Это положение о жене составляет часть общности рабства супругов: несостоятельного должника отдавали в крепостные его кредитору вместе с женой и детьми[536]. Общность чувства вины существовала до 1669 года и распространялась на все преступления, политические или иные, на обоих супругов: «Приказано мужей доставить с женами, а жен с мужьями»[537]. Таким же образом жена и дети должны были нести ответственность за долги умершего мужа. У нас есть примеры этого в государственных делах, и здесь, возможно, дело не в господстве мужа над женой, а в законах рода.
Официально мужчина главенствует (и церковные тексты часто указывают на это), на практике же мужчина и женщина равны в отношениях с детьми и с обществом. Женщина обладает юридическими полномочиями.
Родительская власть двояка: оба родителя ответственны за то, чтобы: а) женить или выдать детей замуж; б) отдать детей в монастырь; в) отдать детей в услужение крепостными; г) руководить детьми и наказывать их («пусть дети во всем слушаются отца и мать»)[538].
В случае смерти мужа жена получала право: взять детей с собой в крепостную зависимость; выдать дочь замуж по своему усмотрению; в княжеских семьях она выступала в качестве третейского судьи в случае спора между сыновьями.
Права, которые кажутся нам исключительными, также вытекали из законов рода. Изначально не только дети, но и все члены семейства, будь то «пайщики» или сотрапезники (большой) семьи, подчинялись родительской власти (существует путаница между отцом и хозяином, матерью и хозяйкой расширенной семьи или рода). Отсюда следует, что человек, обладавший властью, не всегда был настоящим отцом/матерью. Убийство ребенка одним из родителей признавалось преступлением, но наказывалось гораздо меньше, чем убийство родителя ребенком. По закону единственное право родителей – наказывать своих детей. В XVII веке суды не принимали жалобы детей на родителей, но наказывали детей, получив хотя бы одну жалобу родителей, не проводя расследования[539].
Приданое передавалось не мужу, а (будущей) семье. В качестве компенсации муж предоставлял закладную на свое имущество, которая могла соответствовать по стоимости трети его имущества. В случае вдовства жена получала указанную сумму от родителей мужа. На протяжении совместной жизни муж и жена совместно распоряжались имуществом и совместно вели дела. Жена (но это мог быть и муж) переезжала с приданым («Я, Марко, сын Клемента, принес свое имущество в дом жены»). Перечислялось имущество обеих сторон. Заключалось письменное соглашение (рядная запись). Возвращалось имущество в соответствии с соглашением.
На протяжении совместной жизни муж мог распоряжаться приданым только с согласия жены. Закон, принятый в 1676 году, запрещал мужьям продавать собственность жен, чаще всего встречались следующие формулировки: «Я и моя жена отдаем эту деревню нашему сыну Ивану…».
В случае смерти мужа приданое возвращалось жене. В случае ее смерти оно переходило ее детям, а если их не было, то ее родителям. Аналогичным образом поступали и в случае расторжения брака.
Законы патриарха Филарета в 1627–1628 годах несколько изменили ситуацию: «узуфрукт[540]» на пользование имениями мужа был отменен для вдовы, а также была отменена письменная компенсация за приданое. Взамен вдова получала четверть движимого имущества мужа и свое приданое назад (здесь сказывается влияние византийского права). Вдовец, со своей стороны, получал четверть приданого умершей жены.
Общность имущества, приобретенного в браке, появляется в московский период истории России. По Уложению царя Алексея Михайловича купленная земля являлась совместной собственностью обоих супругов. В ходу была следующая формулировка: «Я, Василий Романов <…> продал Демиду Черемисову и его жене и детям <…> имение отца». Таким образом, жена (после смерти мужа) становилась собственницей приобретенного имущества. «Приобретенное имущество переходит к жене; она вольна делать с ним все, что пожелает, никто не имеет к нему никакого отношения». Тогда возникает вопрос, кому переходит имущество, если жена умирает бездетной: в 1676 году было решено, что оно должно быть возвращено семье мужа.
Закон остается неизменным: сыновья в приоритете, дочери наследуют только в случае отсутствия сыновей. Закон 1497 года гласит:
«Если человек умирает без завещания и у него нет сыновей, все его имущество и земля переходят к дочери; если нет дочери, они переходят к ближайшему родственнику (из его клана)».
Таким образом, дочери наследовали после сыновей, но до родственников мужского пола[541]. В XVII веке прослеживается тенденция к тому, чтобы дочери наследовали так же, как и сыновья (1628, 1631). Приданое выделялось дочери вне зависимости от перспективы замужества. Как и братья, сестра могла распорядиться им после раздела имущества или после смерти отца: таким образом, приданое примерно соответствовало доле наследства (на это повлияло византийское право, в котором сыновья и дочери получали одинаковую долю наследства). Однако наследование недвижимости для предполагаемого наследника зависело от государственной или военной службы. Поэтому дочери могли лишиться наследства, если отказывались выплатить компенсацию в виде крестьян-рекрутов. Поскольку дочь представляла в этом случае род отца, зять брал фамилию дочери[542].
Вдовы с детьми наследовали все. Вдовы без детей не наследовали материальное имущество: наследство переходило потомкам или родителям, а если их не было, то государству (1627). Ранее вдовы пользовались имуществом в рамках узуфрукта. Приобретенное имущество было совместной собственностью и, следовательно, переходило к оставшемуся супругу.
Закон 1627 года гласил, что «жена умершего имеет право на четверть имущества, плюс ее приданое. Она не имеет права на наследственное имущество мужа, но имеет право на приобретенное имущество»[543].
Положение вдовы особенно поразительно. Она была опекуном своих детей и их имущества. Если у нее были сыновья, она часто оставалась главой семьи не только до совершеннолетия детей, но и до своей смерти, полностью заменив отца.
В XVII веке, во время переписи города Дмитрова в 1624 году, дома вдов были записаны как их собственность. Например, «дом вдовы Матрены, жены… и сына ее Феди…»[544].
Значимость прав матери-вдовы на наследство мужа ослабляла родственные связи по мужской линии. Жена из другой семьи (другого рода), нежели родня мужа, не имела опекуна, сама управляла поместьем мужа, заменяла отца для детей.
В результате боярыни или великие княгини могли получить после смерти мужа целое состояние. После кончины супруга, князя Дмитрия Донского, Евдокия получила большое наследство и стала наставлять сыновей. Феодосии Морозовой, второй жене Глеба Морозова, досталось после смерти мужа значительное состояние (1662). Судя по описанию Аввакума, у нее было 300 слуг, 8000 крестьян, а разъезжала она в дорогой карете, за которой шли две или три сотни крепостных[545]. Эти женщины могли свободно проживать свои страсти или увлечения[546]. Они полноправно участвовали на собраниях бояр как главы семьи; и могли взять в свои руки бразды правления государством.
Когда в 1389 году Дмитрий Донской, великий князь Московский, почувствовал, что смертный час уже близок, он послал за женой, великой княгиней Евдокией, и сыновьями, приказав им во всем слушаться мать. Завещание невестки Евдокии, Софьи Витовтовны, дочери князя Литовского, доказывает, что после смерти мужа она была самой крупной землевладелицей в России того времени.
Елена Глинская, вдова великого князя Василия III, железной рукой удерживала регентство в течение пяти лет, и ее врагам удалось избавиться от нее только через убийство. Эти женщины могли навязать сыновьям, даже царям свой матримониальный выбор[547]. Будучи великими княгинями, они могли иметь на службе послов и бояр. За редким исключением женщины, игравшие значительную политическую или семейную роль, были вдовами с сыновьями. Тот факт, что вдова – мать сына или сыновей – сохраняет власть главы семейства, на протяжении всей истории и во всех социальных слоях является одной из характерных черт российского общества[548].
Уголовный кодекс не ставил женщин в невыгодное положение. Он не давал мужчинам права убивать свою жену, как ошибочно утверждали некоторые источники того времени. Убийство жены, если она не была виновна (в прелюбодеянии), приравнивалось к убийству мужчины и каралось смертью. Если жена была виновна (например, в краже), муж подвергался телесному наказанию. Если жена совершила прелюбодеяние, муж имел право высечь ее. Таким образом, убийство жены, даже за прелюбодеяние, считалось преступлением, за которое муж должен был заплатить (данные Коллинза о праве мужа мучить изменившую ему жену, следовательно, ложные).
Вернемся к «Домострою», о котором мы говорили во введении книги как о настоящем темном пятне в нашей теории. С ним связано множество легенд и мифов, которые, возможно, долгое время служили своеобразной ширмой. Первые негативные мнения о тексте, а главное – об эпохе, появились в трудах западных путешественников того времени. Так, Зигмунд Герберштейн[549] в одном печально известном пассаже утверждал, что русским женщинам той эпохи нравились побои, любовь мужа измерялась количеством ударов, которые они получали от него[550]. Недостоверная небылица, которую невозможно проверить.
Поцелуйный обряд, о котором сообщает Григорий Котошихин[551], кажется более правдоподобным: когда в доме боярина устраивался пир, мужчины и женщины трапезничали отдельно. Гости-мужчины видели супругу хозяина только по его настоянию и лишь если он сам хотел оказать им эту честь. В этом случае жена появлялась в трапезной и занимала почетное место, а хозяева собирались у дверей. По одному они подходили к ней. Она кланялась гостю в пояс, а он кланялся ей в ноги, затем получал из ее рук чашу с водкой, выпивал ее, целовал хозяйку дома в щеки, снова кланялся ей в ноги и уступал место следующему человеку. После того как обряд был совершен с каждым из гостей, супруга хозяина удалялась в свои покои, где принимала жен гостей.
Этот обряд, чуждый нашим современным убеждениям из-за языческого налета, кажется не столько доказательством отстранения женщин от общественной жизни, сколько простым свидетельством того, что мужчины и женщины ели отдельно друг от друга, что встречалось во многих примитивных цивилизациях. Более того, этот обычай свидетельствует о большом почтении по отношению к хозяйке дома, которой мужчины кланялись в ноги, тогда как та кланялась лишь до пояса.
Но вернемся к «Домострою». В России XIX века в восприятии прогрессивных кругов это произведение стало символом консерватизма во всех его ретроградных проявлениях. Такие писатели, как Иван Тургенев, Лев Толстой и Максим Горький, вспоминали из всего «Домостроя» лишь отцовский кнут, «варварское представление о женщине и браке», жестокость хозяина. Произведение часто цитировали и воспринимали, как правило, как помеху для прогресса, эволюции в русском обществе; оно стало даже символом реакционности. Возвращаясь к тексту произведения, признаться, довольно скучному, нам нечасто приходилось его читать, и призывов бить жену там не было обнаружено.
Именно это призывает нас внимательнее присмотреться к произведению, изучить сам текст как свидетельство культуры XVI века. Составители «Домостроя» явно руководствовались религиозными текстами, среди них можно перечислить: Священное Писание, поучение Владимира Мономаха сыновьям, «Стоглав» и другие назидательные тексты, порой гораздо более строгие по содержанию, но не снискавшие столь пагубной репутации.
Сильвестр, ответственный за второе издание «Домостроя», был глубоко религиозным автором и современником Ивана IV. Он проводит параллель между устройством домашнего хозяйства и монастыря. Книга представляет собой своего рода руководство по домашнему хозяйству, какие в избытке составлялись в эпоху Средневековья на западе, иными словами, трактат о морали и домоводстве, подобно «Парижскому домохозяину»[552] XIV века, сборнику советов, составленному стариками для молодых женщин.
В «Домострое» 67 глав. 15 из них посвящены христианской вере, страху Божьему, необходимости исповедоваться и почитать Господа, ближнего, царя и попов. Рекомендуется исцелять себя молитвой и не прибегать к колдовству. В восьмой главе содержится яростная тирада против колдунов, магов и т. д., которые заслуживают отлучения от церкви. Отметим, что подобная жестокость свидетельствует о страхе, который те внушали.
Более половины глав посвящено ведению домашнего хозяйства, приготовлению, сохранению свежести, сервировке (и правильному порядку подачи) различных блюд, напитков и т. д. Кроме того, затрагивается тема отношений между хозяином (и особенно хозяйкой) и слугами.
Основная тема книги – правила поведения в доме. Книга представляет собой сборник советов и руководство по обычаям, которые необходимо соблюдать. Также приводится список блюд, которые следует подавать и есть на свадебном пиршестве. Подача информации схожа с проповедью, без малейшего намека на юмор.
Такие термины, как муж/мужчина/хозяин эквивалентны друг другу; жена, аналогично, уподобляется женщине и хозяйке дома. Если на словах и в соответствии со средневековой идеологией и считывается определенное принижение женщины (от женщины требуется послушание, она должна во всем угождать мужу, угадывать его желания и т. д.), то роль хозяйки дома считается очень важной, на ней держится все домашнее хозяйство. Женщина должна трудиться как пчелка; ей отказано в любых удовольствиях, она должна работать с утра до ночи, ей нельзя пить алкоголь, но ни о какой жестокости по отношению к ней не говорится. Наряду с этим она руководит всеми подконтрольными ее полу работами, в частности всем, что связано с производством тканей, льна, одежды. У нее есть право продавать излишки ткани (глава 34)[553].
В «Домострое» соблюдается разделение труда между мужчинами и женщинами. Мужчина счастлив, если у него прилежная жена. Важнее всего домашнее хозяйство или семья в самом широком смысле этого слова – с сотрапезниками и челядью. Роль жены очень важна, ведь она и мать, и хозяйка.
Конечно, рекомендуется остерегаться женщины, потому что она может быть пособницей дьявола, но прежде всего она хозяйка дома, и ее роль незаменима. Лишь вместе муж и жена образуют «дом». Без супруги мужчина не является полноценным членом общества и остается привязанным к родительскому дому. Иван Забелин проводит различие между ролью хозяина и хозяйки дома: мужчина говорит, женщина действует. «Таким образом, – говорит он, – многие женщины отличались смелостью и блестящим умом – качествами, которые считались присущими мужчинам»[554].
Разве это не напоминает уклад большой крестьянской семьи и наблюдательный очерк Толстого об отношениях между мужчинами и женщинами среди казаков Терека?[555]
С другой стороны, воспитание детей, основанное на телесных наказаниях, может лишь шокировать наши чувства. Надо полагать, что присказка «Бьет – значит любит» когда-то была универсальной[556]. За ребенком (будь то мальчик или девочка) не признавалось никакой индивидуальной свободы. С другой стороны, оскорбление родителей или убийство одного из них ребенком сурово каралось: жизнь ребенка не стоила жизни взрослого[557]. Детей женили без их согласия, но дочери полагалось приданое. Следует отметить, что во всех этих текстах, касающихся отношений между детьми и родителями, родители упоминаются во множественном числе, то есть отец и мать (таким образом, учитывается авторитет матери-вдовы).
В том, что касается гендерной проблематики, несчастное произведение, очевидно, незаслуженно обросло небылицами, что помогло сформироваться многим стереотипам о женщине. В настоящее время Владимир Григорьевич Иваницкий, не имея никаких доказательств, считает себя обязанным утверждать: «Если раньше женщину били до смерти, то “Домострой” советует отказаться от этой практики и бить ее учтиво, без свидетелей». Автор игнорирует существование «Русской Правды», полагая, что до XVI века законов не существовало и впервые они были записаны в «Домострое». Его отсылок на труды Николая Ивановича Костомарова недостаточно[558].
Если верить данным XIX века, терем был надстройкой дома, как правило, предназначенной для женщин, так как второй этаж был светлее, чище и лучше подходил для рукоделия и вышивки. Этот факт говорил скорее о привилегированном статусе женщин, чем об их угнетении. Чем был терем для знатных женщин в XVI веке? Были ли они затворницами?
Мы располагаем достоверными документами только для очень небольшой группы цариц и великих княгинь. Документов, свидетельствующих о жизни низших слоев общества, очень мало, но история Алены, казалось бы, доказывает, что заточения для них не существовало[559]. Что касается знатных боярынь, мы видим, что Феодосия Морозова могла свободно выходить из своих покоев и разъезжала в прекрасно оснащенном экипаже в сопровождении сотен крепостных[560]. О каком заточении идет речь? Как утверждают западные путешественники того времени, дамам не разрешалось встречаться с посторонними мужчинами, но, вероятно, это было связано с религиозным запретом или желанием защитить их. Также, возможно, в силу своих занятий они чаще находились дома, чем мужчины. Об этом свидетельствует «Домострой», но на его страницах нет упоминания о каком-либо запрете на выход женщин на улицу.
Как бы то ни было, существование теремов играло важную роль только для цариц, княгинь и немногих знатных дам в XVI и начале XVII веков. И претерпевало нападки в свой адрес с конца XVII века до полной отмены при Петре I.
Что представляла собой так называемая уединенная жизнь цариц и великих княгинь?[561]. Для элиты терем был просторной пристройкой на верхнем этаже над кремлевским дворцом, чем-то вроде апартаментов царицы и великих княгинь.
В соответствии с идеологией той эпохи богослужения были очень важны в их повседневной жизни. Царица отправлялась в церковь либо ночью, либо рано утром. Ее появление в церкви проходило незаметно, так как проход был закрыт большим красным занавесом, который прятал ее от чужих глаз. В самой церкви она стояла за ширмами и занавесом. Причиной такого сокрытия был священный статус ее личности.
Любой случайно увидевший ее человек мог быть подвергнут тщательному допросу и даже судебному преследованию. Эти запреты, естественно, оборачивались против нее, но изначально не были связаны с ограничением женских прав.
Доказательством тому является то, что, хотя царицу нельзя было увидеть, она сама имела право наблюдать. Сокрытая от посторонних глаз, она присутствовала на всех главных церемониях и торжествах. Через решетчатые ставни, установленные для этой цели в специальном помещении на возвышении, примыкающему к залу для приемов. Она не была обязана, как царь, посещать все религиозные праздники. Зато она часто бывала в церквях, посвященных святым покровительницам родов.
По большим праздникам (Рождество, Пасха) и важным датам царица принимала гостей. Приглашались близкие родственницы и знатные дамы, каждая из которых должна была сидеть в соответствии со своим рангом. Наряд царицы отнюдь не был монашеским: он отличался пышными одеждами, кикой и расшитым платком, его кажущаяся строгость компенсировалась богатством тканей, обилием драгоценностей и украшений, а также дорогими мехами. Царицы носили очень высокие каблуки и наносили обильный макияж (на их лицах было по дюйму румян, возможно, с ритуальной целью, чтобы спрятаться от чужих глаз).
Роскошь была в порядке вещей и поддерживалась с восточным размахом. В 1589 году архиепископ Арсений описал роскошный наряд и корону царицы Ирины Годуновой (сестры Бориса Годунова и жены царя Федора), используя лишь превосходные степени. И наряд, и корона были сплошь усыпаны драгоценными камнями:
«Малейшей части этого великолепия хватило бы, чтобы украсить десять государей. Дамы из свиты были одеты в белое с головы до ног, без всяких украшений, и стояли, скрестив руки на груди и потупив взоры».
Убранство терема было чрезмерным. Двери, казалось, были сделаны из чистого золота. Своды стен были украшены изображениями деревьев, виноградных лоз и птиц. В центре центрального свода лев держал в пасти свернувшуюся змею, служившую опорой для подсвечников. Стены были покрыты изображениями святых, а над троном царицы висела икона Богоматери, усыпанная драгоценными камнями. На полу лежали персидские ковры, расшитые шелком и золотом. Наш очевидец присутствовал на приеме у патриарха Иеремии, которого боярин Годунов попросил помолиться о здоровье царя и царицы и о том, чтобы у них родился ребенок. Царица подарила патриарху золотую чашу, украшенную агатами и 6000 жемчужин[562].
Все утро царица проводила за различными занятиями, в основном шитьем и вышиванием, а также подготовкой одежды для царской семьи. Спальня царицы напоминала огромную швейную мастерскую, где повсюду лежали образцы вышивки. В мастерской царица готовила декоративные ткани, украшенные вышивкой, в том числе для церквей. Все эти работы хранились в сундуках. Царица была безраздельной хозяйкой терема, а также всех пристроек. Царица и царевны вели домашнее хозяйство, выдавали замуж своих подданных (холопов), царица фактически играла роль кастелянши в феодальном замке.
Но терем следует понимать и в более широком смысле, поскольку все его обитательницы, включая царицу, в теплое время года выезжали в летние резиденции. Также они совершали довольно длительные паломничества. Все эти путешествия требовали наличия развитой инфраструктуры: многочисленных экипажей, самых разнообразных слуг и охраны. Царица и великие княжны ездили в экипажах с занавешенными окнами[563].
Несмотря на неприятие религией развлечений, традиционные игры и забавы постепенно проникают в терем (качели, горки для катания, катание на санях и т. д.). Приглашались женщины-музыканты, распорядительницы игр и сказительницы. Под влиянием иностранцев в обиход вошли шахматы, шашки и игральные карты. В теремах стали устраивать пиры и в меру хмелеть. В соответствии с поветриями эпохи гостей смешили женщины-шуты, негритянки, слепые и карлицы. У юных царевен и царевичей стали появляться кормилицы и гувернантки. И все они были женского пола. Из мужчин при тереме жили в основном привратник, дьякон, писец при царице, стольники, слуги, чашники и стражники.
Уединенный образ жизни цариц и великих княгинь предполагал и наличие роскоши, и развлечения, и путешествия, а также обязанности хозяйки дома или кастелянши некоторой территории, пусть и ограниченной. Только присутствие посторонних мужчин было запрещено, вернее, строго регламентировано.
Ограничение на мужское общество было связано с тем, что царица должна была родить будущего наследника престола и поэтому должна была как можно меньше видеться с другими мужчинами, кроме мужа. И все же определенный круг лиц мужского пола, не считавшихся чужими, допускался в терем, наряду с членами семьи царицы (отец, братья, дядья и т. д.). Те могли сыграть определенную роль в зачатии будущих наследников. Что, по слухам, могло произойти с двумя величайшими царями – Иваном IV и Петром I. Мы знаем, что у Елены Глинской, второй жены Василия III и матери Ивана IV, был фаворит – князь Оболенский, спальник[564], и оба они погибли[565].
Что касается Петра I, то его отец Алексей (у которого от первой жены было 11 детей, из них пять мальчиков, но все они были болезненными и умерли в раннем возрасте) после кончины супруги женился снова, и у него неожиданно родился сын исполинского роста (рост Петра был под два метра)[566]. Хотя в истории не зафиксировано имя человека, который мог стать отцом ребенка, злые языки не молчали. Однако следует отметить, что после благословления московского патриарха ни о каких слухах уже не могло быть и речи. Мы видим, что тайная жизнь царицы могла быть по-своему богатой и насыщенной, несмотря на тягостное молчание, в котором она проходила вплоть до XVIII века.
Первая супруга Ивана IV была идеальной царицей[567]. По религиозным соображениям в рассматриваемый нами период царские и княжеские браки могли заключаться только между православными женихом и невестой. А значит, царь не мог взять в жены иностранку и должен был жениться на одной из русских подданных из знатной семьи ниже его по рангу. Это не могло не сказаться на отношениях между царем и царицей. Поэтому, когда в декабре 1546 года Иван IV решил жениться, по всему княжеству были разосланы депеши с приказом всем семьям высшего сословия прислать юных дочерей на выданье: «Все, у кого есть дочь на выданье, должны прислать ее в царские покои, ослушавшиеся будут отправлены в ссылку…».
Царским посланникам было приказано разделить молодых девушек по нескольким критериям: красота, цвет лица, необходимое телосложение, подходящий рост. Их отобрали около 1000: были организованы смотрины, и Иван IV выбрал одну из них, по взаимной любви с первого взгляда, Анастасию Романовну (из дворянской семьи москвичей). Такой способ выбора невесты не был уникальным для Ивана IV: его отец Василий и дед Иван III выбирали невест так же.
После смерти отца Романа Анастасию воспитывали в деревне мать и дядя. Современники хвалили Анастасию за ее так называемые женские качества (целомудрие, кроткий нрав, набожность, мягкосердечие в сочетании с развитой интуицией). Невольно сменив тихую уединенную жизнь на вихрь кремлевских интриг, Анастасия придерживалась скромного образа жизни. Эти качества были тем более ценны, ведь ей пришлось жить со вспыльчивым мужем, часто несговорчивым и склонным к неудержимым приступам ярости. Свадебные торжества едва успели закончиться, как в Москве вспыхнул страшный пожар, в результате чего погибли более 1700 человек. Царская чета укрылась на Воробьевых горах, откуда царь с нездоровым восторгом наблюдал за пожаром, а царица проводила дни в молитвах. Анастасия оказала благотворное влияние на мужа. Первые несколько лет у них не было детей (им обоим было по 16 лет). В 1554 году родился Иван, затем Федор. Иван погиб случайно от руки собственного отца; Федор, болезненный и несколько слабоумный, унаследует престол и умрет бездетным.
После рождения шестого ребенка царица все чаще болела. В тереме царила гнетущая атмосфера: против ее семьи плели интриги. Царь подозревал своих лучших советников (Сильвестр, автор «Домостроя», князь Курбский, один из самых образованных людей того времени). В 1560 году болезнь Анастасии обострилась, и она умерла в возрасте 30 лет.
Единодушное мнение таково: Анастасия унесла в могилу все хорошие качества Ивана. Предоставленный себе царь предается самым порочным наклонностям. Он сетует, что «любовь его юности», с которой он провел тринадцать с половиной счастливых лет, была отравлена. С другими женами он поступал как Синяя Борода: вторая умерла подозрительной смертью; третью отравили[568]; четвертую после двух лет брака заперли в монастырь; пятую, обвиненную в том, что она не была девственницей в брачную ночь, казнили спустя два дня. И только шестая, Мария Нагая, намного моложе царя, родила Дмитрия и пережила Ивана. После смерти сына она провела остаток жизни в монастыре[569].
Несмотря на то что вся жизнь Анастасии прошла в тереме, она пользовалась большой популярностью в народе. За ее гробом шла огромная толпа. «После кончины Анастасии Иван остался не только без супруги, но и без своих добродетелей»[570]. Возможно, светлая память об Анастасии сыграла роль при выборе царя из рода Романовых в 1613 году. Как бы то ни было, Анастасия является первой известной женщиной из династии Романовых.
В интересующий нас исторический период недостатка в наследниках мужского пола не было. Когда царь наследовал трон, он должен был выбрать царевну и жениться на ней.
Рассмотрим подробнее женитьбу (или попытки жениться) первого царя из династии Романовых, царя Михаила Романова, правившего с 1613 по 1645 год[571]. 16-летний Михаил взошел на престол в 1613 году, в конце Смутного времени. Его отцом был Федор Романов[572], внучатый племянник Анастасии Романовны, а матерью – Аксинья Романова. Поскольку Федор Романов был одной из самых влиятельных фигур в царствование Бориса Годунова и возглавлял оппозицию ему, муж и жена были сосланы и содержались в двух разных монастырях (один под именем Филарета, другая – под именем Марфа).
После Смутного времени, ставшего испытанием для обоих, они возвращаются из изгнания и становятся фигурами первостепенной важности. Первой вернулась Марфа-Аксинья и поступила в московский монастырь. Филарет-Федор был задержан в Польше и вернулся позже. Тем временем их сын Михаил, сопровождавший мать в изгнании, был избран на царствование Земским собором. Бояре венчали его на царство и сразу же задумались о том, чтобы найти ему жену. Как было принято в то время, собрали молодых девушек из знати. Был произведен тщательный отбор, и Михаил выбрал себе невесту из числа отобранных кандидаток, юную и прелестную Марию Хлопову. Она была из мелких дворян. Выбор невесты не всем пришелся по нраву в царском тереме, особенно ему воспротивились приближенные юного царя.
Причина заключалась в следующем: после выбора невесты все члены семьи будущей царицы (ее род) не только получали возможность появляться во дворце, но и играть важную политическую роль, стать приближенными царя. Отныне они могли управлять внутренними делами государства. Однако дядя Марии Хлоповой, Гаврило, имел несчастье не понравиться братьям Салтыковым, фаворитам, родственникам матери Михаила, правившим вместо молодого царя. Сговорившись с Марфой, Салтыковы разработали план устранения избранницы Михаила. Перед самой свадьбой девушка заболела, ее начало тошнить. Царь послал за лекарем, который прописал лекарство. Микстура была передана одному из братьев Салтыковых, которому досталась почетная и опасная должность чашника. Но лекарство перехватывает Гаврило. Дядя Марии не разрешил племяннице пить подозрительное снадобье. Состояние девушки постепенно улучшилось. Заговорщики были в ярости, они созвали боярскую думу, которая пришла к выводу, что на невесту была наведена «порча», иными словами, ее околдовали, и поэтому она не может выйти замуж за царя. Несмотря на протесты молодого царя, ее вместе с семьей сослали в Сибирь, в Тобольск.
Несмотря на разлуку, Михаил и Мария остались верны друг другу. Когда отец царя, Филарет, вернулся из ссылки и был провозглашен патриархом, став видным деятелем, фактически возглавившим государство на несколько лет, Михаил умолял его вмешаться. Наконец, Филарет внял его молитвам и провел расследование, в результате которого были арестованы братья Салтыковы. Мария и ее семья были возвращены из ссылки и вернулись в Нижний Новгород. Было почти решено вернуть Марию обратно в Москву. Но тут инокиня Марфа, мать Михаила, неожиданно вмешалась. Она торжественно поклялась, что ежели ее сын женится на Марии, то больше никогда не увидит свою мать.
Как мы уже успели убедиться, благословение матери было необходимо для брака, даже царского, и Михаил покорился. Остаток жизни Мария провела в Нижнем Новгороде. Филарет, отец царя, умер. Мать искала для Михаила другую суженую и нашла ее в лице княжны Долгорукой, из более древнего рода, нежели сами Романовы. Михаил не был в восторге, но послушался матери, и свадьба состоялась. Новая царица умерла через несколько месяцев после свадьбы (вероятно, была отравлена, но имена виновных истории неизвестны)[573].
Михаилу исполнилось 30 лет, когда, с согласия матери, состоялись новые смотрины. И Михаил, которому явно нравилось отходить от установленных для царей правил, без памяти влюбился не в претендентку, а в ее наперсницу, Евдокию Стрешневу, идеал красоты и кротости. Он поведал об этом матери и продолжил упорствовать. Пожилая Марфа, наученная горьким опытом, в конце концов дала согласие на союз с бедной «пастушкой», который оказался вполне счастливым (Евдокия завоевала любовь не только мужа, но и свекрови). В этом браке родилось много детей, но выжило лишь несколько. Скончалась Евдокия в 43 года, месяц спустя после смерти мужа.
Мы видим, какую важную роль в политике играл род, а точнее, род царицы: была нарушена договоренность между двумя семьями, близкими к власти, и, следовательно, появилась необходимость избавиться от проблемной кандидатки. Во главе рода часто стоял мужчина, дядя, брат (чаще, чем отец) царицы или же вдова.
Приведем несколько примеров: семью Глинских, род матери Ивана IV, по очереди возглавляли Юрий, дядя царя по материнской линии, и его мать, бабушка царя Анна[574]; Борис Годунов, брат царицы Ирины Годуновой, фактически управлял государством, а затем сам взошел на престол; брат Анастасии Романовны, Никита, был уважаемым советником Ивана IV, его потомок был избран на царство; мать царя Михаила навязывала ему свою кандидатуру на роль невесты; после смерти царя Алексея престолонаследие было осложнено борьбой между семьями двух его жен, Милославских и Нарышкиных, у каждой семьи был свой претендент: Софья и Петр[575].
Поэтому выбор царицы имел большое политическое значение. Несмотря на то, что она часто осуществляла власть только через приближенных. Иногда за эту власть ей приходилось платить жизнью или попросту счастьем.
Великие княгини, как и их братья, цари, не могли выйти замуж ни за одного из своих подданных, ведь это означало «выйти за крепостного», ни за иностранного принца по религиозным соображениям. Это правило, которое можно было обойти по государственным соображениям, если речь шла о царе, было обязательным для царевен. В то же время ни царь, ни его окружение не стремились звать в царские палаты новый клан (род зятя). Этот запрет хорошо проиллюстрирован историей сватовства датского принца Вольдемара к Ирине (13-ти лет), старшей дочери царя Михаила[576].
Переговоры между царем и королем Дании шли тяжело. В частности, возникло недопонимание по поводу портрета принцессы: царская сторона отказалась предоставить портрет, поскольку «никто, кроме семьи, никогда не видел ее»[577]. Но разногласия обострились из-за обращения сына короля Дании в православную веру. В январе 1644 года Вольдемар приехал в столицу России, чтобы жениться на Ирине. Ему оказал радушный прием наследник престола, а затем и сам царь. Маловероятно, что он видел невесту, в то время как она могла «тайно» на него посмотреть. Из-за веры переговоры внезапно зашли в тупик. Царь настаивал:
«Если у принца и моей дочери разная религия, они не могут сочетаться законным браком, потому что у нас [русских] муж и жена не могут исповедовать разные веры».
Принц в свою очередь заупрямился и потребовал, чтобы ему позволили вернуться в Данию. Но царь отказался, чтобы избежать скандала. После чего переговоры продолжились, уже со вмешательством патриарха, как оказалось, тщетным. Не получив дозволения царя вернуться на родину, датский принц и его приближенные попытались бежать. Вскоре их поймали и заперли в московских покоях принца. После вмешательства польского посла Вольдемар идет на некоторые уступки, например позволил детям креститься в греческой вере, но это сочли недостаточным.
История, которая могла плохо закончиться, получила внезапную развязку со смертью царя Михаила. Его сын Алексей, взойдя на престол, отпустил Вольдемара, которого полтора года удерживали взаперти против его воли, не дав ему даже увидеть невесту. Само собой разумеется, Ирина (и две ее сестры) остались, по крайней мере официально, незамужними. Если в другие времена проблема смены религии мужа/жены царя (или члена царской семьи) легко разрешалась, в период религиозных конфликтов она резко обострилась.
В царствование Алексея Михайловича Церковь провела крупные реформы, направленные на модернизацию литургии. Заручившись поддержкой царя и его сестры (приводится имя Татьяны[578]), московский патриарх Никон созвал в 1652 году собор, на котором были внесены исправления в переводы Священного Писания с греческих оригинальных текстов. Эти реформы вызвали яростное сопротивление традиционалистов или старообрядцев во главе с Аввакумом, инициатором схизмы или раскола. Раскольники видели в так называемой реформе угрозу национальной самобытности и проявление западного влияния. Они отстаивали старые литургические каноны и предпочли подвергнуться гонениям, нежели отказаться от двуперстного крестного знамения (вместо трехперстного) и т. п. Раскол еще долгое время сотрясал общество.
Самой известной последовательницей Аввакума и сторонницей старых порядков была боярыня Феодосия Морозова, вторая жена Глеба Морозова, одного из приближенных царя Алексея Михайловича[579]. Она сама происходила из знатной семьи, связанной родственными узами с царицей, первой женой царя Алексея. Сестра Феодосии, Евдокия, была замужем за князем Урусовым, также приближенным царя. Иными словами, Феодосия Морозова была вхожа во дворец и была одной из близких подруг царицы.
В 17 лет ее выдали замуж за вдовца, которому было не меньше 50 лет. В доме Морозовых царил дух «Домостроя», что не вызывало недовольства у молодой жены. Набожная Феодосия была сильна духом. С ранних лет она постилась и постоянно пребывала в духовном поиске. Реформы Никона, нацеленные на разумную борьбу с застоем «старой веры», казались ее разгоряченному уму «делом рук дьявола».
Например, старообрядцы отвергали любые поползновения изменить написание или как-либо изменить имена (например, они возражали против введения «святого Николая» вместо «Микулы», русского аналога Николая). Феодосия – олицетворение общества, в котором фанатичная вера простодушных людей считалась добродетелью. В действительности многие люди, в том числе и приближенные царя (в частности, сама царица и ее род), приняли реформу нехотя и были готовы поддержать тех, кто открыто выступал против нее. Царская семья тоже была расколота по этому вопросу.
Вернемся к нашей героине. У нее был сын, муж умер в 1662 году. Овдовев, она унаследовала состояние покойного мужа и, согласно древнерусскому праву, стала абсолютной владелицей своего имущества. С этого момента она могла дать волю своим увлечениям.
Первые годы вдовства прошли неприметно. Она была богатой, известной вдовой, вхожей во дворец. Аввакум, ее духовник, позже напишет ей, отдавая должное ее самопожертвованию:
«Знаю, ты была почтенной вдовой, приближенной к царице. В твоем доме было 300 слуг, у тебя было 8000 крестьян, множество друзей и родных в Москве. Ты разъезжала в дорогой коляске <…>. Тебя сопровождали 100, 200 или 300 рабов, готовых охранять честь и здоровье».
Мы уже упоминали, что этот случай является ярким примером того, когда вдова с детьми пользовалась правом на владение всем имуществом покойного мужа.
Однако в своих взглядах на жизнь Феодосия Морозова отнюдь не была выскочкой. Она начала вести хозяйство в соответствии с монастырским уставом, соблюдала все посты и много молилась. Она принимала у себя множество нищих, блаженных, которым усердно оказывала благотворительную помощь. Блаженный или юродивый считался подвижником Христа. Она бывала у монахини Мелании, ставшей ее духовной матерью, и сама тайно стала монахиней. По вечерам они вдвоем бродили по темным улицам босиком в кафтанах-однорядках в поиске бедняков, которым раздавали милостыню и рубашки.
О ее чрезмерном христианском усердии вскоре стало известно во дворце. Когда один из придворных попытался образумить ее, она воскликнула: «Воистину, дядюшка, вас черти обольстили, римскую ересь и их главаря восхваляете!» Что же касается Аввакума, то, по ее словам, «с ним истина, ведь он страждет». Для нее страдание не только облагораживало каждый поступок того, кто его претерпевал, но также давало оправдание и подлинность существования. Гонимые люди находятся в истине. Этой мыслью она руководствовалась в своих дальнейших действиях.
Дальше все было просто: ее мученическая кончина была предречена. Она продолжала приходить во дворец, оскорбляя царя за его ересь. Ее нападки участились, когда умерла первая царица, а царь женился на Наталье Нарышкиной (будущей матери Петра), родственники которой были открыты для реформ. Феодосия отказалась прийти на вторую свадьбу. Царь, который до этого момента терпел ее, сначала лишил ее богатства, а затем вернул его.
После ожесточенного спора с патриархом ее имущество было окончательно конфисковано, а сама она вместе с сестрой Евдокией, также последовательницей старой веры, заключена в темницу. Двух непреклонных женщин, жаждущих принять мученическую смерть, открывающую врата рая, заперли в подземелье Боровского монастыря, где они были брошены умирать от голода (1675). На картине Сурикова изображена арестованная Феодосия Морозова, ее куда-то везут в санях, а она с отчаянием и вызовом показывает, как нужно совершать крестное знамение.
Если сторонники реформы называли ее полусумасшедшей, старообрядцы, напротив, почитали как святую. Конечно, нам сложно понять суть спора о вере, напоминающей скорее слепой фанатизм, но мы вынуждены признать удивительную решимость этой женщины, которая была готова на любые жертвы и была настоящей подвижницей, как и первые христианки; своим безразличием к смерти она походила на поленицу из языческой Руси. Безусловно, Морозова не является воплощением образа слабой женщины. В то же время ее судьба опровергает теорию о том, что режим «Домостроя» противоречил интересам женщин. Как отмечает Иван Забелин[580], часто именно женская половина общества, воспитанная в более консервативном духе, дольше всего сохраняла старые традиции.
Портрет Феодосии Морозовой
(В. И. Суриков, 1886)
Однако, в связи с расширением семьи царя Алексея Михайловича и, прежде всего, с появлением его второй супруги Натальи Нарышкиной, будущей матери Петра I, терем менялся и законы уже не были столь строгими. Мы уже упоминали о проникновении в терем музыки, шутов, кукольного театра и скоморохов. Новая царица распорядилась создать палату для театра, где ставились пьесы Мольера[581].
Женщины и девушки, а их было довольно много[582], сидевшие взаперти дома, начали протестовать. Первую женщину, отказавшуюся нанести привычный макияж, осудили, но постепенно подобный отказ стал общепринятым. Сестры царей Михаила и Алексея, вынужденные оставаться незамужними, но являющиеся при этом хозяйками, подобрали себе очень красивых стражников. Наталья Нарышкина осмелилась опускать шторки на окнах своей коляски на людях, что превратилось затем в общепринятую практику. Царевна Софья смело вышла из терема с непокрытой головой и, вопреки обычаю, сопровождала гроб брата Федора. И хотя официально она считалась девственницей, у нее были свои кавалеры[583].
Сводная сестра Петра I стала первой, кто серьезно пошатнул устои терема. Более того, она сделала выдающуюся карьеру регентши, прерванную соперничеством с Петром[584].
Вернемся к отцу Софьи, царю Алексею Михайловичу. Он был женат дважды: первая жена (урожденная Милославская) родила ему 13 детей, из них пятеро сыновей. Из них выжили двое (Федор и Иван). Из восьми дочерей выжили шесть. Софье, которая нас интересует, было 25 лет, когда умер ее отец. Вторая супруга (урожденная Нарышкина) родила троих детей, в том числе старшего Петра (на момент смерти отца ему было четыре года).
Как мы уже убедились, отец, Алексей, был человеком относительно открытым для новых веяний. Софья с ранних лет отличалась предприимчивым характером. Учителя считали ее «сообразительной княгиней». Она быстро заняла лидирующие позиции в тереме и по отношению к своим сестрам. Вкус к власти был одной из ее отличительных черт. Более того, с девяти лет она посещала занятия, предназначенные для ее братьев. Их вел замечательный учитель того времени – Симеон Полоцкий. Симеон был первым «посторонним», который официально перешагнул порог царского терема. Он написал много сочинений и даже комедий на религиозные сюжеты. В 1670 году он устроил во дворце типографию. Симеон участвовал в открытии Славяно-греко-латинской академии и был одним из советников царя Федора[585]. Он оказал большое влияние на царевну Софью, наделенную «мужским типом мышления».
По сравнению с болезненными братьями, она была полна жизни, обладала рассудительностью и предприимчивостью. В дворцовой библиотеке она увлеченно читала один за другим тома по истории Византии, Рима и Запада, а также русские летописи. Она читала по-гречески, по-латыни и по-польски. Воодушевившись историческими примерами женщин-правительниц (Пульхерия, императрица Византии, правившая вместо своего брата; киевская княгиня Ольга, английская королева Елизавета…), она мечтала стать регентшей при болезненных братьях. Между ней и ее мачехой Натальей Нарышкиной возникла взаимная ненависть. Как только 15-летнему Федору с больными ногами был передан престол, власть перешла к роду Милославских, а именно – к Софье, а значит, и Нарышкины оказались отстранены от дел.
Высокообразованный князь Голицын, ярый поклонник Запада, стал центральной фигурой ее правительства. Голицын получил прекрасное образование, но ему не хватало опыта и решимости для проведения реформ. Он хотел сделать образование доступнее, мечтал о толерантности и воспитании народа, о том, чтобы иностранцам легче было въезжать в Россию, и у него даже был план освобождения крестьян. Несмотря на отсутствие привлекательности, благодаря своему красноречию и уму, Голицын снискал расположение Софьи, став сначала премьер-министром, а затем ее фаворитом.
Но в 1682 году Федор ушел из жизни. Собрание бояр и патриарх отдали предпочтение Петру, несмотря на его юный возраст, так как тот был в лучшем состоянии здоровья, нежели его старший сводный брат Иван, и имел больше шансов вступить на престол. За этим последовала немедленная реакция Софьи (ее последний шанс). Она вышла из терема, чтобы сопроводить гроб брата и, со свойственным ей ораторским мастерством, разразилась громкими стенаниями, которые поразили воображение присутствующих. Она кричала о том, что ее брата Ивана отвергли (Иван был слабоумным), и намекала, что его могли отравить.
Сторонники семьи Милославских подхватили этот слух и возложили вину на Нарышкину. Стрельцы[586] поверили слухам и вошли во дворец, чтобы отомстить за Ивана. Несколько сторонников Натальи Нарышкиной и Петра (в том числе брат Натальи) были убиты. К власти пришла Софья: сначала она раздала деньги стрельцам, затем потребовала, чтобы два сводных брата, Иван и Петр, были провозглашены царями вместе, что было утверждено московским патриархом. Но Иван был коронован первым, а значит, и Софья получила больше власти, чем Наталья Нарышкина. Софья начала править в мае 1682 года.
Софье пришлось подавить первое восстание стрельцов, разделявших учение староверов. Полки были сосланы, но пять из них остались верны Софье, обеспечив ей надежный тыл.
При поддержке Голицына, «человека большого ума и всеми уважаемого», она издала указы против беглых крестьян и крепостных. Москва при ней сильно изменилась, стала краше. Было разрешено вновь преподавать латынь и польский язык. Софья завершает строительство Славяно-греко-латинской академии (1685). Если преследования старообрядцев продолжались, их принудительно отправляли в ссылку, то католикам (или «латинской ереси») докучали гораздо меньше.
Голицын возглавил два неудачных похода против турок и татар. Хотя Софья делала вид, что верит в победу, ее могущество пошатнулось. В этот момент на сцене появился Петр. Женившись в 16 лет, он достиг совершеннолетия, а главное, теперь у него был отряд верных последователей – Преображенский полк, который он сам его сформировал и мог использовать против стрельцов. Петр с трудом согласился вознаградить Голицына за военные кампании, которые он считал катастрофическими.
Ненависть между сводными братом и сестрой вырвалась наружу. Петр приказал предупредить сестру, что она не должна посещать официальные церемонии и процессии «лично», этим правилом она пренебрегала. Софья в ответ попыталась распространить среди стрельцов слухи против семьи Нарышкиных и настроить их против преображенцев. Петра об этом предупредил его сообщник из стрельцов. Он приказал арестовать пособников Софьи. Голицына сослали, а Софью заперли в подмосковном монастыре. Ее заключение было не очень суровым, ей было разрешено говорить с сестрами и со стрельцами. В отсутствие Петра, уехавшего за границу, она готовила мятеж. Но Петр неожиданно вернулся, и его кара была ужасна. Софью вынудили принять постриг. Стрельцов повесили перед ее окнами. Она умерла в 1704 году в возрасте 46 лет.
Царевна Софья Алексеевна через год после заключения в Новодевичьем монастыре во время казни стрельцов и пытки всей прислуги в 1698 году
(И. Е. Репин, 1879)
В колдовство одинаково верили представители всех слоев общества (цари, бояре и крестьяне). Верования царей и бояр известны лучше, потому что они исторически засвидетельствованы. Документы и свидетельства, на которые мы здесь ссылаемся, позаимствованы из работ Афанасьева[587].
В 1467 году умерла Мария, первая жена Ивана III. После смерти ее тело сразу же начинает пухнуть, предположили, что она была отравлена. Подозрения пали на некую Наталью. Ее обвинили в том, что она заговорила пояс покойной. Она была сослана вместе с мужем на шесть лет.
У великого князя Василия III, будущего отца Ивана IV (первая половина XVI века), и его супруги Соломонии не было детей. Она обратилась к ведунье Стефаниде. Знахарка прикоснулась к животу великой княгини и тут же заявила, что детей у нее не будет. Однако она посоветовала ей намочить одежду и белье мужа колдовской водой. Тщетно. Затем она посоветовала великой княгине натереться заговоренным медом перед тем, как идти к великому князю. Безрезультатно. После 20 лет брака Василий отрекся от Соломонии и сослал ее в монастырь. А затем женился вновь на юной Елене Глинской. В течение четырех лет новая жена не могла зачать. Василий, по словам Курбского[588], прибегал к помощи колдунов, которых он в большом количестве привозил из Карелии (Карелия славилась своими колдунами), и, благодаря этому, как утверждал сплетник Курбский, у них родились два сына, один жестокий и кровожадный (Иван Грозный), другой – дурачок. В действительности же люди прагматичные утверждали, что Оболенский, будущий фаворит юной Елены, уже был ее любовником при живом Василии, который умер в 1533 году, когда дети были еще совсем маленькими.
В 1547 году, во время правления Ивана IV, в Москве случился страшный пожар. В народе ходили слухи, что пожар учинила родня царя по материнской линии, семья Глинских. Их жадность и беспринципность породили сильную ненависть в их адрес. Царь попросил бояр разобраться, откуда слухи. Те отправились на Красную площадь и стали спрашивать народ: «Кто сжег Москву?» Ответ был единодушным:
«Княгиня Анна Глинская (бабушка царя по материнской линии) с сыновьями; она наводила чары, похищала человеческие сердца, настаивала на них воду и окропляла этой водой поочередно улицы Москвы. Вот почему Москва горела!»
В этот момент из Кремля вышел дядя царя, Юрий Глинский. Услыхав страшные обвинения, он успел укрыться в Успенском соборе. Но толпа погналась за ним. Его убили прямо в церкви, а тело вытащили наружу. После чего простой люд потребовал выдать Анну Глинскую. По приказу царя бунтовщиков разогнали. Это происходило еще при жизни Анастасии Романовны. После ее смерти безутешный царь подозревал всех приближенных в отравлении и часто выходил из себя. По доносу слуги он обвинил в смерти супруги воеводу Воротынского, затем подверг его пытке на медленном огне, отчего тот и умер.
Смерть Ивана IV (1584) связывают с появлением кометы. Предыдущей зимой хворавший в то время царь вышел на крыльцо, увидел комету и, изменившись в лице, сказал: «Вот моя смерть!» В панике он решил обратиться к помощи колдовства, 60 ведьм нашли на Севере России и тайно привезли в Москву. Колдуньи предсказали, что 18 марта царь испустит дух. Разгневанный царь решил сжечь их 18 марта. Утром рокового дня он почувствовал себя лучше и послал человека сообщить ведьмам об уготованной им смерти. Те ответили: «День длинный, начинается с восходом и заканчивается лишь на закате». Тем временем царь, развеселившись, послал за шахматами и уже начал играть, как вдруг потерял сознание и испустил дух.
Необходимость приносить клятву перед крестом для подданных Бориса Годунова и царей, правивших следом за ним (в начале XVII века), многое говорит об атмосфере паранойи, охватившей Кремль:
«Ни делом, ни помышлением я не причиню зла ни государю, ни государыне, ни детям их, и не положу никакой травы или корня в пищу или питье; и не пошлю людей своих носить травы или коренья, и не попрошу ни ведьму, ни колдуна сглазить или наслать на них порчу».
Становится понятно, почему браки великих князей и царей не обходились без многочисленных обвинений в колдовстве. Так, уже в 1345 году Симеон Гордый отослал свою первую жену обратно к отцу, обвинив ее в том, что она околдована. По его словам, когда он приближался к ней в постели, то видел перед собой покойницу.
Царь Алексей, правивший в середине XVII века, был женат дважды, но самая первая его невеста была отвергнута при следующих обстоятельствах: выбор девушки не одобрили приближенные ко двору боярыни. Когда ей заплетали косы для свадебной церемонии, приставленные к ней женщины так сильно затянули косы, что несчастная девушка упала в обморок. Тут же пошел слух о том, что это был эпилептический припадок. Падучая болезнь считалась знаком дьявола. Бедную кандидатку, обвиненную в попытке околдовать царя, вместе с семьей сослали в Сибирь (отца, ко всему прочему, высекли). Позже, когда женившийся на другой царь узнал правду, он отменил наказание. Мы уже упоминали о супружеских злоключениях его отца Михаила.
Легко понять, почему в повседневной жизни царской семье приходилось соблюдать тысячу предосторожностей от самых разных злодеяний и чар и внимательно относиться к одежде, еде, напиткам, мебели – все было под пристальным наблюдением. Увеличение численности стражи, стольников и кормчих, доносчиков и сводни само по себе могло привести к тем катастрофическим событиям, которых царская семья пыталась избежать.
Во время правления царя Федора (1676–1682) боярина Матвеева, фаворита предыдущего царя, обвинили в черной магии, не найдя лучшего способа избавиться от него. А позже фаворит великой княжны Софьи, князь Голицын, человек высокообразованный, неоднократно прибегал к колдовству, чтобы укрепить расположение Софьи и свое высокое положение.
С приходом XVIII века, при Петре I, обвинения в колдовстве в высшем обществе прекратились. Этот предлог перестали использовать ради обвинительного приговора, изгнания, разорения или даже убийства. Наряду с этим в высших слоях общества мужчин осуждали и подвергали наказаниям так же часто, как и женщин.
Мы также видим, что эти казни, какими бы жестокими они порой ни были, всегда носили более или менее спорадический характер и никогда не достигали такого размаха, как в западных странах. Наконец, несмотря на утверждения Райана[589] о том, что процессы о колдовстве в России касались в основном мужчин, представляется, что эти обвинения затрагивали как мужчин, так и женщин; вероятно, мужчины были из привилегированных кругов, а женщины – из простонародья. Мужчины-колдуны, по-видимому, вращались среди аристократии, в то время как женщины-знахарки или ведьмы чаще жили среди простого люда[590].
Итак, женщины принимали участие во всех религиозных, политических и социальных процессах того времени, порой с небывалым пылом, вызывающим если не одобрение, то восхищение. Например, упомянутая выше Феодосия Морозова, а также Алена Арзамасская, активная участница восстания Степана Разина. Напомним, Степан Разин был лидером казачьего и крестьянского бунта, охватившего весь Юг России в XVII веке. Алена осталась во многом загадочной фигурой, поскольку все, что нам о ней известно, – это военный отчет о ее аресте и отчет о казни через сожжение в 1671 году (в том же году в Москве был четвертован Разин). Сведения о ней крайне противоречивы.
Если верить Афанасьеву[591], Алена была монахиней, а затем возглавила отряд (600 человек) и занималась разбоем, грабежами и колдовством: «Она собрала большое войско для воровства и грабежей и жила при атамане Федьке Сидорове, которого она учила колдовству». Стоит отметить, что словом «вор», которым сегодня называют «разбойника», тогда называли всех казаков и восставших крестьян на юге страны, и самого Стеньку Разина. Кроме того, в то время обвинить в колдовстве ничего не стоило.
Впоследствии было установлено, что Алена была влиятельной соратницей Степана Разина. Она возглавляла крестьянский отряд, который сыграл ключевую роль во взятии города Темникова. Алена родилась в Арзамасе в крестьянской семье. Она вышла замуж за крестьянина из своей деревни, затем овдовела и ушла в монастырь, что для вдовы было относительно обычным делом. Отметим, что и в этом случае речь идет о вдове, то есть женщине, вольной жить по своему усмотрению (как Морозова, но на иной лад). Она загорелась идеей крестьянского освободительного движения, надела на монашескую рясу мужское платье и собрала свой отряд. Так она оказалась в плену у правительственных войск во главе с князем Долгоруким:
«К князю Долгорукому привели одну из пленниц, монахиню, одетую в мужское платье. Она командовала войском из 7000 человек и ожесточенно сражалась до тех пор, пока ее не схватили. Когда ей сказали, что она приговорена к казни через сожжение, она осталась совершенно спокойной и не выказала никакого страха. Перед смертью она выразила надежду, что ее пример вдохновит других крестьян сражаться так же храбро, как она, ведь тогда принцу Долгорукому останется только бежать. Затем она осенила себя крестным знамением и спокойно вошла в избу, после чего была сожжена»[592].
Жаль, что об этой удивительной женщине больше ничего не известно. Мы не знаем, участвовали ли другие женщины в восстаниях, но женские имена встречаются в некоторых народных балладах. Давайте внимательнее изучим этот народный жанр, считавшийся типичным для той эпохи.
Как и произведения других жанров устной традиции, народные баллады были собраны и записаны в XIX веке[593]. Однако большинство специалистов относят появление народных баллад к XVI–XVII векам и видят в них важный памятник истории, а также менталитета того времени[594]. Кроме того, как и во всем фольклоре, в них чувствуется взаимное проникновение двух культур: крестьянства и привилегированных сословий. Как и в сказках, главный герой может быть и царским, и крестьянским сыном, а героиня – простой служанкой или княгиней. Хотя баллады были собраны в крестьянской среде, как и весь исторический фольклор, они многое говорят скорее о мировоззрении привилегированных сословий, нежели о менталитете крестьян.
В то время как остальной исторический фольклор можно охарактеризовать «мужским», эти баллады представляют для нас интерес, потому что они чаще всего «женские». Баллада почти всегда пессимистична: главная героиня (или герой) – жертва, которая погибает, несмотря на правое дело. Атмосфера произведения гнетущая, конфликт, как правило, развивается внутри семьи, доведен до предела и приводит к кровавой развязке (убийству). Злодей никогда не бывает наказан, иногда он раскаивается, но чаще всего торжествует. Есть определенная тяга к тайне: не всегда понятно, почему было совершено то или иное преступление. В этом отношении баллада более чем лаконична, это закодированное произведение: мы знаем последствия, но не причины удушающей атмосферы.
Баллады, так же как и причитания, использовались для того, чтобы показать, насколько несчастной могла быть участь женщины, особенно в XVI–XVII веках: монгольское иго, семейный деспотизм – на несчастную девушку обрушивались все возможные беды.
Однако сомнения вызывает реалистичность этих сюжетов. Балашов отмечал тягу к слезливым историям у сказительниц и женской аудитории этого народного жанра. Жалость к себе – характерная черта женского фольклора, ее не всегда следует воспринимать буквально, как мы уже видели в случае с причитаниями. Таким образом, когда в балладе героиня плачет, потому что она только что отравила своего брата ради свободы с возлюбленным, а он отвергает ее, этот плач не очень убедителен. В некоторых случаях речь идет о притворстве, о желании растрогать людей и, прежде всего, вызвать волнение в своей душе. Из чего мы не можем сделать вывод о женском угнетении, скорее таковы были законы жанра.
Сборник Дмитрия Михайловича Балашова[595] дает хороший обзор различных тем внутри жанра. Так называемые исторические баллады с большей уверенностью можно отнести к рассматриваемому нами периоду. С них мы и начнем. Эти баллады свидетельствуют о ранах на теле истории, это оборотная сторона патриотического эпоса, который идеализирует героев и события[596].
Первые из этих баллад отражают последствия монгольского ига. Главная героиня баллады об Авдотье Рязаночке в смутное время татаро-монгольского нашествия проявляет мужество, самоотверженность, здравый смысл и находчивость, необходимые, чтобы спасти из плена не только брата и отца, но и многих других пленников.
Две другие баллады носят названия «Татарский полон» и «Полонянка» (разумеется, о татарах). В одной балладе две женщины, мать и дочь, оказываются беспомощными жертвами: дочь была давно похищена у матери, теперь она замужем за татарином и убаюкивает младенца; мать же попала в плен совсем недавно, ее привезли к дочери в качестве служанки. Женщины узнают друг друга со слезами на глазах. В другой балладе молодая девушка бросается в реку, чтобы спастись от преследующих ее татар.
Но баллады такого типа создавались по мотивам и других военных конфликтов, например с литовцами или поляками. В «Гибели брата» соратники героя отвечают на вопросы сестры:
«Да где же мой братец?
Да где ж мой родной?
Не твоего ли братца
Ворон конь стоит?
Да и твой-то братец
Сильный воин был:
Три роты побил,
На четвертой роте
Головку сложил…
А вон – твоего братца
Во гробе несут:
По правую сторонку
Соколик летит,
По левую сторонку
Ворон конь идет!»
В балладе «Убитый брат» герой был убит на поле боя, его члены разбросаны по равнине. Появляются три ласточки. Одна садится на его голову, другая – на ноги, третья – на руки. Первая – его мать, там, где она плачет, льется река; вторая – его сестра, там, где она плачет, колодец; третья – его жена, там, где она плачет, появляется роса.
В рассмотренных выше примерах женщина была в основном свидетельницей драмы. Но она могла быть ее непосредственной участницей. Рассмотрим другой вариант развития событий: девушка становится жертвой насилия и либо кончает с собой, либо погибает от руки агрессора.
Она может быть жертвой изнасилования или похищения: Параша (как Домна и Устинья) подвергается нападению подлого соблазнителя и предпочитает смерть бесчестью. Иногда соблазнителя зовут Алеша, иногда это сам Иван Грозный. Царь заметил в церкви очаровательную Домну. Он приказывает своим людям привезти ее. Она одевается в черное и идет за ними:
«Пойдешь ли за меня замуж?
Не пойду я за носастого,
Не пойду я за глазастого,
За твои волоса огнивчаты!»
Вынает-то царь Иван Васильевич,
Он вынает саблю вострую,
Он ссек с нее головушку.
Она саблей-то венчалася,
А кровью-то обручалася».
Агрессия здесь исходит от мужчины (в случае с похищением она не всегда заканчивается плохо). Враждебность может исходить от родной семьи или семьи мужа. Враждебной может быть свекровь (иногда также мать, что менее понятно). Например, в «Рябинке» свекровь превращает невестку и внуков в это дерево. Муж возвращается со службы, но случившегося не исправить, и ему остается только лить слезы. В «Оклеветанной жене» на жену несправедливо доносят и свекровь, и старицы. Муж, вернувшись, убивает ее, а затем слишком поздно понимает, что она была невиновна. Героиня баллады «Насильный постриг» оказывается в ловушке противоречивых желаний матери и отца. Мать хочет отправить ее в монастырь, а отец – выдать замуж. Победу одерживает мать. В данном случае подавляет девушку не мужчина, а мать, то есть представительница старшего поколения женщин.
Главная обидчица девушек – свекровь, но в роли обидчика может выступать и брат (чаще, чем отец). Брат по отношению к сестре в этих текстах играет особую роль: он является гарантом ее чести. Например, в балладе «Алеша и сестра двух братьев» два брата прилюдно хвастаются красотой и целомудрием сестры. Но тут появляется Алеша, соблазнитель, и утверждает, что провел у нее две ночи. Братья отрубают сестре голову (вариант: отрубают голову любовнику, а сестра кончает жизнь самоубийством). Инцест не исключен из отношений брата и сестры, более того, это довольно частая тема. В балладе «Царь Давид и Олена» семья Олены хочет выдать ее замуж за брата. Та отказывается, предпочтя страшную смерть: ее разрывают дикие звери, но душа ее улетает на небо (существует другая версия баллады, в которой на дочери хочет жениться отец). В балладе «Брат женился на сестре» инцест случается непроизвольно. Осознав произошедшее, брат посылает сестру в монастырь, а сам отправляется в лес на съедение диким зверям. Трагические финалы этих историй подчеркивают их нравоучительность.
Темы невольного инцеста и бандитизма могут быть связаны. В балладе «Братья-разбойники и сестра» девять братьев выдают свою сестру замуж, а затем становятся разбойниками. На большой дороге они грабят и убивают путника, насилуют его жену и топят ребенка. После чего они узнают, что та женщина – их сестра.
Женщина может стать жертвой грабежа и в качестве жены. В балладе «Жена разбойника» отец выдает дочку замуж за разбойника. Тот уезжает на разбой каждую ночь, а возвращаясь по утрам, просит ее постирать свою окровавленную одежду. Стирая очередную рубашку, героиня понимает, что та принадлежала ее брату.
«Зачем убил моего братца родимого…
Как сегодняшню-ту ноченьку
Никому разбору не было…».
Но в этой атмосфере постоянного насилия некоторые женщины отказываются быть жертвами и начинают действовать сами. В балладе «Девица – атаман разбойников» главную героиню застигают врасплох в московском игорном притоне, где она загуляла, и подвергают пытке за то, что та сгубила «20 000 душ», «а старого и малого в счет не клала». Подражание Алене Арзамасской? Эта по-дикарски лирическая баллада перекликается с разбойничьими песнями, в которых герой-мужчина знает, что его ждет виселица.
Но в большинстве случаев речь идет о сведении семейных или гендерных счетов, когда девушка мстит за себя сама (если только она не преступница). В балладе «У меня ль, у красной девушки» мачеха заставляет падчерицу стелить белье проезжающим мимо молодым людям (подразумевается, что мачеха вынуждает ее вступить с ними в сексуальные отношения). Одному гостю девушка перерезает горло, другого вешает. В балладе «Жена мужа зарезала» женщина плачет над телом своего мужа, которого она только что убила. Приезжают деверья, и она просит убить и ее. В балладе «Девичьи угрозы» соблазненная, а затем отвергнутая главная героиня грозится отомстить своему соблазнителю:
«Я из ребрышек полы выстелю,
Я из рук, из ног скамью сделаю,
Из головушки ендову солью».
О сестре-отравительнице мы уже упоминали.
Почти всегда трагические ситуации разнообразны, и молодая женщина не всегда становится жертвой. Однако нередко героиня становится жертвой семейного и церковного гнета, разбоя; она косвенно страдает от войны, иногда ожесточенно реагируя на нее. Некоторые из баллад, вероятно, соответствуют реальным ситуациям: проведенный нами исторический анализ не раз показывал, что единственными по-настоящему свободными женщинами в то время были вдовы с сыновьями, то есть старшее женское поколение, осуществлявшее более или менее признанное господство над младшим. Не вызывают сомнений и истории о жертвах разбоя или войны.
Тем не менее многие баллады (особенно те, в которых речь идет о похищении девушки) звучат нравоучительно и представляются тривиальным, если не надуманным предупреждением для потенциальной целевой аудитории. Перед нами предстает довольно условный образ девушки / молодой женщины, а ситуации, в которых она оказывается, нарочито мрачны. Соответствует ли присущий жанру пессимизм жизненному опыту, полученному в это неспокойное время, или же он стал результатом более позднего переосмысления? Это сложно установить. В любом случае, справедливо это или нет, но эти баллады оказали влияние на расхожие представления о несчастной судьбе молодых женщин в XVI–XVII веках и помогли создать распространенный и по сей день образ несчастной жертвы, трагически павшей под гнетом незримых сил.
Мы еще далеко не все знаем об этом мрачном периоде, одном из самых беспросветных и загадочных в истории России. Что касается женского вопроса, письменные свидетельства остались только о знатных дамах и царицах. Это был период господства всевозможных суеверий, царского произвола, войн и восстаний, за которыми тянулся шлейф ужасов и постоянных перемещений населения. Все это не могло благотворно сказаться ни на женщинах, ни на общественном прогрессе. Народные баллады свидетельствуют об этом социальном и семейном насилии.
Однако мы обнаружили, что в отношениях между мужчинами и женщинами картина представляется не столь мрачной, как ее рисуют. Женщины, и особенно вдовы, обладали значительными правами наследования и владения (права, которые оставались незыблемыми на протяжении всей русской истории). Если правила «Домостроя» и терема были ограничительными, в них признавались определенные права женщин (роль хозяйки дома, власть матери сына). В отношении наследования, по-видимому, всегда преобладал другой закон: предпочтение отдавалось наследникам мужского пола, но в случае отсутствия или смерти такого наследника наследство передавалось по женской линии (женщины – главы семейств, регентши).
Что касается царской семьи, мы убедились, какое значение приобрел выбор царицы, а именно семьи/клана. Более того, семья/клан царицы получала доступ к государственной власти, что еще больше умаляло власть самого царя и усиливало основополагающую материнскую власть. Одним из результатов такого порядка стало жестокое сведение счетов внутри царской семьи. Хотя все эти данные не позволяют говорить о матриархате, они также не позволяют сделать вывод о патриархате. Некоторые женщины готовы были терпеть лишения, защищая этот так называемый ретроградный образ жизни, к которому они были привязаны (и из которого, конечно, извлекали выгоду). Поэтому мы не можем исключительно негативно оценить этот мрачный период истории, который был одинаково трудным как для мужчин, так и для женщин.