I. НЕМНОГО ИСТОРИИ

В VIII–IX веках нашей эры славяне занимали довольно обширную территорию, простиравшуюся от реки Вислы и левого побережья Балтики до берегов Днестра, Днепра и Черного моря. Славяне были земледельцами, охотниками и рыболовами. Они жили зачастую автономными общинами, образуя рода и племена.

У восточных славян было несколько племен, среди которых можно упомянуть полян в окрестностях Киева, древлян к северу-западу оттуда, ильменских славян в окрестностях Новгорода и т. д. Они занимались подсечно-огневым земледелием. Земледельческие общины группировались вокруг поселений с круговыми укреплениями, которые служили защитой в случае нападений. Князья были военачальниками, имели войска и взимали дань.

Территория была децентрализована: Киев являлся столицей полян, Чернигов – столицей северян, Смоленск и Полоцк – столицей кривичей, Новгород – ильменских славян, – и это только самые важные города. У славян были языческие боги, главный из которых – Перун, бог молнии. У них был культ мертвых, для которых они строили курганы. Они приносили жертвы, имели волхвов и занимались магией.

Варяги – это славянское название викингов, захвативших славянские территории вдоль рек. Они использовали водный путь, позволявший добраться от Финского залива к Черному морю и Византии, и местами – волок, то есть перетаскивали свои лодки по земле. В середине IX века варяг Рюрик утвердился в роли князя Новгорода, ключевого города на пути «из варяг в греки». Это событие положило начало династии Рюриковичей (то есть потомков Рюрика[430]), которая пресеклась на Федоре, сыне Ивана Грозного, в начале XVII века. Несмотря на свое военное превосходство, варяги были малочисленны и вскоре ассимилировались с местным населением.

В начале X века несколько небольших княжеств, главными из которых были новгородское и киевское, объединились в более крупное государство под властью Олега, ставшего первым великим русским князем. Киев был возведен в ранг столицы. Это новое государство, больше походившее на федерацию, получило название Русь (по названию народа «русы»).

Олег возглавлял походы на Византию. Его преемник, Игорь (в летописях его называют сыном Рюрика), правил во второй половине X века и остался известным в истории своими набегами на Византию и грабежом других славянских племен. Ему наследовала его вдова Ольга. Их сын, Святослав, в основном устраивал походы против степных кочевников – печенегов.

Его сын Владимир крестил Русь в 988 году. Русское государство стало более централизованным, но провинции (особенно Новгород) сохраняли большую автономию. Православие стало официальной государственной религией и начало борьбу с языческими культами и обычаями, которые по-прежнему были живы. С появлением письменности монахи стали вести рукописные летописи.

Эпоха Ярослава Мудрого в XI веке ознаменовала расцвет Киевской Руси. В Киеве и Новгороде строятся соборы, в Киеве назначается митрополит. Культура переживает бурный подъем, появляются первые юридические тексты. Дочери Ярослава выходят замуж за правителей Франции и Норвегии, что свидетельствует о международном влиянии княжества. Расцветает книжное дело, активизируется торговля с Византией и Западной Европой.

Упадок киевской цивилизации был связан с отсутствием централизации между провинциями, во главе каждой из которых стоял князь, а главное – с мощными ударами, которые наносили степные кочевники задолго до татар. Целые города (Чернигов) пали в XV веке, а падение Киева ознаменовало конец этого периода. В то же время эта разрозненность в сочетании с размахом территории позволило целым областям (например, Новгороду) избежать монгольского ига.

В этот период Киевская Русь достигла максимального расцвета, были выстроены экономические и культурные связи с Византией и Западом, официальная религия оставалась относительно веротерпимой, а само время считается в целом благоприятным для женщин.

Работы Виталия Яковлевича Шульгина (1850), Александра Васильевича Добрякова (1864) и, прежде всего, Натальи Львовны Пушкарёвой[431] (1989) позволяют получить представление о положении женщин в этот период[432]. Документов, относящихся к той эпохе, сохранилось довольно много, однако они часто носят фрагментарный характер. В нашем распоряжении имеются следующие источники:

– юридические документы, в частности за период с XI по XV век, сборник правовых норм («Русская Правда»)[433] и свод законов (Судебник) 1497 года; грамоты Новгорода, Пскова и других городов Западной Руси;

– церковные тексты;

– свидетельства и истории, часто фрагментарные: легенды, летописи; сочинения иностранных путешественников; имущественные акты; берестяные грамоты (из Новгорода);

– устная традиция (былины).

II. ВОПРОСЫ БРАКА

Какие самые древние формы брака были зафиксированы в документах? «Повесть временных лет», которую также называют «Нестерова летопись» (по имени предполагаемого автора) – один из самых древних русских текстов. Нам она известна по многочисленным копиям (в том числе по одной, датируемой 1377 годом), и на первых своих страницах она рассказывает историю, отчасти вымышленную, древних славян на заре XI века. Нестор писал о русско-славянских племенах, которые, в свою очередь, делились на рода или большие семьи. Единственным племенем, которое нашло благосклонность у Нестора, были поляне, первые принявшие христианство (Киев находился в землях полян, а Ольга, киевская княгиня, была одной из первых христианок). Как писал Нестор, «кроткий и тихий имели обычай Поляне, имели стыденье к снохам своим и к сестрам <…> брачные обычаи имели: не ходил жених за невестой, но ее приводили к нему вечером, а на другой день приносили то, что за нею дано». Другие племена (древляне, радимичи, вятичи, северяне), напротив, жили по-зверски: убивали друг друга, ели все нечистое, у них не было брака, они похищали девушек у воды. Чуть дальше уточнялось, что они устраивали празднества между деревнями, во время которых похищали девушек по предварительной договоренности с ними. Разумеется, они были язычниками: «В те времена люди были язычниками, они приносили жертвы озерам, источникам и лесам»[434].

Похищение

Таким образом, в протоисторический период существовало два типа брака: один, на стороне которого все симпатии летописца, – без похищения (зять ждал, пока невесту не приведут к нему) и по соглашению, в том числе финансовому, между двумя семьями; и другой, вероятно более древний и частый, – с похищением невесты во время игр, организованных между деревнями; ясно сказано, что похищение происходило с согласия невесты, вопреки бытующим ложным утверждениям[435]. Второй тип брака, более похожий на свободный союз, сохранялся до XIX века[436]. Именно против этого типа союза наиболее яростно боролась православная церковь. Этот обряд, напоминавший языческие оргиастические празднества, первоначально был распространенной формой заключения временных браков у славян (примеры тому встречались в Польше, Чехословакии, Сербии и т. д.). Виталий Шульгин отмечает, что в XIX веке у староверов все еще существовало похищение, происходившее во время карнавала или других праздников: молодой человек, заручившись согласием девушки, похищал ее и уводил в лес, где трижды обходил с ней вокруг священного дерева или озера, что служило брачной церемонией. Как мы уже говорили, это похищение не подразумевало под собой подчинение или эксплуатацию девушки, поскольку происходило с ее согласия. Это скорее больше задевало семью/род девушки[437]. В былинах встречаются отголоски этого обряда. Например, о браке Добрыни и Марины говорится:

Можно сказать, что у языческих славянских князей до X века и у простого народа до XVI века самой древней и самой распространенной формой союза было отсутствие брака. В привилегированных сословиях это влекло за собой полигамию, в то время как народ придерживался свободного союза[439].

Многоженство

Самым известным примером многоженства является пример Владимира, того самого, который крестил Русь в 988 году. По сообщениям летописца, до его перехода в христианство у него было пять законных жен, среди которых была Рогнеда[440], и 800 наложниц. Даже если это было намеренным преувеличением, имевшим целью доказать, насколько обращение к христианской религии меняет человека, нужно полагать, что в молодости Владимир не испытывал недостатка сексуальной силы: у него все-таки было значительное число сыновей, и история Киевского княжества после его смерти – это история братоубийственной борьбы[441]. Но не он один выделялся таким образом: его сводный брат Ярополк, будучи уже женатым на гречанке, тем не менее позвал замуж ту самую Рогнеду[442].

О многоженстве русов было сказано немало. Однако, несмотря на свое название, они были скандинавскими князьями, жившими на Руси после варяжского вторжения и находившимися в процессе ассимиляции со славянским населением. Многоженство было для них обычным делом, но они также имели обычай предавать смерти любимую жену (наложницу) их вождя, когда тот умирал. Так что этот обычай, о котором сообщали арабские путешественники, например Ибн Фадлан, не являлся славянским как таковым, и было бы неправильно делать такое обобщение[443]. Еще один опровергнутый стереотип.

Религиозный брак

Первая форма брака, о которой мы уже говорили, имела больше будущих перспектив, поскольку была принята православной церковью: невесту приводили к будущему мужу и обеспечивали приданым. С 988 года христианизированные формы брака стали появляться только среди знати, если верить жалобам митрополита Иоанна. Он жаловался, что простые люди продолжали выбирать себе жен во время празднеств: «Без стыда и без срама имеют по две жены, вопреки Святой веры нашей»[444].

В целом, среди князей сохранялись старые языческие обряды (отправка сватов, свадебные сговоры, важность свадебного пира) с простым присоединением христианских обрядов (службы). Свадебные празднества могли длиться восемь дней. Рюрик устроил для своего сына Ростислава «велми силну свадбу», на которую было приглашено более 20 князей, не считая других гостей[445].

Воля родителей играла важную роль в переговорах, предшествующих этим бракам, и это ограничивало свободу выбора не только невесты, но и жениха. Так, мы встречаем фразу «Всеволод женил своего сына». Церковь, однако, требовала согласия невесты. Также на родителей налагались штрафы не только в случае самоубийства девушки, но и в том случае, если она хотела выйти замуж, а родители ей в этом отказывали. В Церковном уставе Ярослава говорилось, что родителей следует считать виновными, если они устроили принудительный брак и если один из детей «учинил что-нибудь с собой» из-за этого. Девушки не выходили замуж, пока им не исполнялось 13–14 лет. Но в случае княжеских браков возраст может быть более ранним: Верхуслава Всеволодовна вышла замуж в восемь лет, а будущий Иван III вступил в брак, когда ему было пять лет[446].

Поскольку брак был православным религиозным действом, он не мог быть заключен с человеком другой конфессии[447]. Это запрещалось церковью под страхом принудительной отправки в монастырь, а позднее стало караться штрафом. Однако этот запрет не распространялся на великих княжон, некоторые из них были выданы замуж за иностранных королей (например, Анна, дочь Ярослава Мудрого, была в начале XI века отдана замуж за Генриха I, во Францию).

Православное светское духовенство было обязано вступать в брак, и в отношении их союзов действовали гораздо более строгие законы, чем те, которые касались мирян. В частности, сохранение невинности было обязательным условием только при вступлении брак с представителями духовенства[448].

Духовенство стремилось женить как можно чаще, чтобы положить конец примитивным, языческим формам союзов. Именно поэтому церковь штрафовала родителей, если молодые девушки не были выданы замуж достаточно рано, если молодые вдовы не выходили замуж повторно. Они штрафовали хозяев, если те не выдавали замуж и не женили своих рабов.

Право первой ночи, вероятно, было завезено варяжскими князьями. Но оно было отменено княгиней-регентшей Ольгой и заменено денежным выкупом, который жених (или его семья) должен был заплатить князю[449].

Некоторые обряды, упомянутые в истории, как, например, тот, где невеста разувала жениха, казалось бы, доказывают господство мужчины над женщиной. Но этот обычай, описываемый Нестером в рассказе о Рогнеде, упоминается только в данном случае. Впрочем, мы обнаруживаем его в XVI веке, но в форме ритуальной игры, которая использовалась, чтобы определить, какое место будут занимать муж и жена по отношению друг к другу: «Жених кладет деньги в один из своих сапог, а затем надевает их <…> Невеста должна снять один сапог. Если она выбирает правильный сапог, то оставляет деньги себе, и в будущем ей не придется повторять это действие[450]. Поэтому этот обычай нельзя использовать в качестве аргумента в пользу подчинения жен своим мужьям, как это часто представляется.

Развод

В языческие времена такой вопрос даже не стоял, поскольку фактическое раздельное проживание было обычным делом. В христианские времена, поскольку брак был религиозным актом, православная церковь официально не признавала развод. Но уже в XI веке в Церковном уставе Ярослава были указаны несколько оснований для развода, главным из которых была измена жены (измена мужа принималась во внимание только в том случае, если у него были дети от другой женщины).

Документы XV века свидетельствуют о том, что жена имела право на развод только в следующих случаях: если муж скрыл от нее, что является рабом; если он был импотентом; если он растрачивал свое имущество; если он оклеветал ее, утверждая, что она нецеломудренна, не имея тому доказательств. В этих случаях, при наличии детей, муж должен был оставить свое имущество семье. Муж со своей стороны мог потребовать развода, разумеется, в случае измены, но также если жена его «околдовала». Этот аргумент использовался князьями как удобный предлог, чтобы отречься от жены и отправить ее в монастырь. Добровольное расставание осуждалось церковью, но продолжало практиковаться в народе[451].

Православная церковь выступала не только в роли сдерживающего фактора, но и в роли регулятора в матримониальных делах привилегированного сословия. Она налагала на семью наказание за выдачу девушки замуж насильно или до наступления приемлемого возраста, за оскорбление, нанесенное молодой девушке (например, внезапным отказом жениха), и все это было направлено на соблюдение интересов женщин. Право женщины на развод при определенных условиях также свидетельствует о достаточно высоком правовом статусе русской женщины в Средние века.

III. ЖЕНЩИНА В ЛОНЕ СЕМЬИ

Введение христианских норм

Хотя вмешательство церкви сильно изменило структуру знатной семьи, она все же сохранила черты, унаследованные от языческих времен, такие как существование родов. Однако, судя по всему, в богатых и аристократических кругах большая семья исчезла быстрее, чем у простого народа, хотя чувство принадлежности к ветви/роду/семье играло важную роль в организации свадеб, празднеств, а также в поддержке молодых женщин, покидавших свои семьи. Молодые женщины не разрывали связи с родственниками. У нас есть примеры переписок между братом и сестрой. Если молодая женщина была несчастлива с мужем, она возвращалась в свою семью. Так, Ольгу Юрьевну, жену Ярослава Галицкого, муж не любил и предпочел ей другую женщину. Она вместе с сыном вернулась к своему брату[452].

Молодая жена подчинялась старшему поколению семьи мужа, в частности свекрови. Церковный устав Владимира считал неуважение снохи к свекрови «проступком, подлежащим суду духовному» и заслуживающим наказания. Но в случае вдовства сноха имеет право требовать свое приданое у свекрови[453].

Таким образом, мы обнаруживаем те же черты, которые были выявлены в отношении крестьянской семьи: поддержание связей с родственниками по линии матери, авторитет свекрови, независимость вдовы.

Еще одно положение сближало эти разные социальные слои. Так, важно не ошибаться в понимании того, как употреблялось слово «сын»: оно могло означать зятя, что подтверждает важность связи с дочерью. В 1215 году Мстислав, защищая Новгород от своего зятя Ярослава, назвал его «сыном моим». Однако между ними началась война. Тесть выиграл войну и вернул свою дочь, несмотря на протесты зятя[454].

Поскольку это были знатные и зачастую правящие семьи, их браки не были лишены политических интересов. Князь, прекращая дружбу с семьей жены своей, разрывал связь и с ней самой. Так Ярослав, сын Святополка, пожелав разорвать отношения с Владимиром Мономахом, развелся с женой, внучкой того самого Владимира, и тот забрал у него владения[455].

Православная церковь (как, впрочем, и католическая) требовала идеала целомудрия, неприемлемого для простых смертных, и устанавливала нормы верности, воздержания и покаяния. На женщин, которые должны были быть покорными, было наложено множество запретов: не появляться на пирах, не общаться с иными мужчинами, кроме своих мужей. Но это были лишь принципиальные изложения. В летописях сообщается, что в княжеских семьях случалось, что «жена командовала мужем». Жены выходили на люди и принимали участие в пирах (об этом свидетельствует былина, в которой Апракса, жена Владимира, всегда присутствовала на пирах вместе с мужем). Церковь также боролась с многоженством князей, вводя наказания за «[наличие] незаконных жен», но без особого успеха.

Феврония

Однако постепенно знатные семьи усвоили христианские нормы, и в древнерусской литературе появилась фигура целомудренной и верной жены. В качестве примера этому можно привести легенду о Петре и Февронии, написанную в XVI веке, но основанную на более раннем материале. Эта повесть, обладающая чертами жития, нарисовала идеальный портрет образцовой христианской жены[456].

Феврония была простой крестьянской девушкой, проводившей большую часть своего времени за прядением. Она говорила загадками и оборотами, которые нужно было расшифровывать, и в этом похожа на героиню сказки «Мудрая дева». Она обладала даром исцеления. К ней обратился князь Муромский Петр, страдавший от загадочных ран, появившихся после схватки со змеем. Она вылечила его, но в то же время устроила все таким образом, чтобы он не мог обойтись без нее. Он на ней женился. Она стала княгиней, и ее влияние на мужа было столь велико, что бояре и другие вельможи невзлюбили ее и стали клеветать на нее. Они добились своего: Феврония должна была покинуть Муром, но, как и в сказке, муж позволил ей унести с собой то, что ей дороже всего. Она поймала его на слове и взяла с собой его. Князь Петр стал жаловаться, что ему пришлось покинуть свой славный город, но она его приободрила. У них все было хорошо. По прошествии некоторого времени их попросили вернуться, и они вместе продолжили заботиться о «людях, находившихся под их властью, как чадолюбивые отец и мать». Легенда также не забывает упомянуть, что они пожертвовали деньги монастырю и что они вместе построили и украсили церковь.

Возвышенная концовка этой истории – это переложенная на христианский лад легенда о Филемоне и Бавкиде. Они попросили у Бога милости умереть в одно и то же время и быть похороненными в одной гробнице. Они вместе ушли в монастырь. Однажды, когда Феврония вышивала, Петр послал к ней сказать, что пришло время ему умереть. Феврония попросила его подождать, пока она не закончит работу. Петр оповестил ее второй раз, третий раз. Тогда Феврония воткнула иглу в свою работу и послала сказать ему, что готова отдать Богу душу. Их тела были положены в один гроб и остались там, несмотря на попытки бояр их разделить.

Эта легенда полна сказочных элементов, а также элементов народных баллад[457]. Основанная на немногих исторических фактах, она тем не менее представляет собой идеал, теперь уже христианский, пары, которую не разлучила даже смерть и чья верность преодолела все препятствия и победила даже саму смерть. Также здесь можно обнаружить, опять же под христианской оболочкой, фигуру мудрой девушки – волшебной жены, помощницы и советчицы своего мужа, – которую мы определили как одну из самых сильных женских моделей, присутствующих в русской сказке[458].

Фигура верной жены встречается в легендах и былинах[459], но она присутствует и в исторической действительности. Известны реальные случаи, когда верные жены предпочитали умереть, но не поддаться подлому соблазнителю. Летописи рассказывают историю Иулиании, жены князя Симеона Мстиславовича[460]. Смоленский князь, пользуясь положением сюзерена по отношению к ее мужу, хотел заставить девушку возлечь с ним. Из любви и верности она отказала ему, и он приказал ее утопить[461].

Жена стала равной мужу и его советницей. Так, князь Владимир Василькович долгое время правил, даруя своим подданным мир и справедливость. Когда он заболел (и болезнь его продолжалась долго, вплоть до самой смерти), его приказы исполняла и послов с гонцами принимала его жена – Ольга Романовна[462].

Церковные противоречия

Противоречия православной церкви в отношении женщины весьма значительны – примерно такие же, как и у католической церкви. Обе считают сексуальность, а следовательно, и женщину чем-то нечистым. Тем не менее образ матери рисуется как положительный. Это еще более верно для православной церкви, которая следует в этом древней народной традиции.

Взгляды на матерей и вдов

Православная церковь придает большое значение статусу матери. Она отводит матери ту же роль, что и отцу в воспитании детей[463]. Религиозные учения требуют, чтобы дети уважали своих матерей и, в целом, своих пожилых родителей. В случае невыполнения этих наказов предусмотрены наказания. Однако и от родителей требовалась некоторая снисходительность (в частности, церковные тексты осуждали матерей, проклинавших детей[464]). В XIII веке Константин Всеволодович написал наставления для своих детей, в которых просил их «уважать их мать». Для знати, как и для крестьян, материнское благословение было необходимо для совершения самых разных поступков в жизни, прежде всего для брака. Об уважении к матери, особенно к овдовевшей матери, хорошо известно из былин и баллад[465]. Если между матерью и детьми возникали конфликты, церковь немедленно вставала на сторону матери. Например, митрополит Ион писал детям великой княгини Софьи Витовтовны, которые не проявляли должного уважения к своей матери: «Вы ее обижаете <…>. Вы не получите моего благословения, пока она вас не простит…». Другая мать, обиженная детьми, обратилась к митрополиту. Он тут же написал им: «Благословляю вас, дети мои, склониться перед матерью и просить у нее прощения и <…> согласно Священному Писанию <…> слушаться ее во всем». Он добавил, что если его советам не последуют, то он созовет церковный совет, наложит на непослушных детей наказание и лишит их своего благословения[466].

Вдова также получала поддержку церкви. По сути, вдова, заключившая религиозный брак в стране, где подавляющее большинство населения игнорировало эту форму свадебного обряда, вступала таким образом в религиозную общину и, следовательно, имела право на поддержку церкви. Бездетные вдовы, если они не выходили замуж повторно, часто находились под защитой духовенства (которое могло иметь в этом свой интерес). О вдове, оставшейся без крыши над головой, заботилась церковь. Но эта поддержка могла быть обусловлена и волей мужа. В 1270 году новгородец Климент передал по завещанию свое состояние (детей у него не было) монастырю, но включил туда пункт о том, чтобы его жена была взята под опеку духовенством и получила четверть имущества[467].

Притчи о «добрых» и «злых» женах

Тем не менее женщины представляли опасность для церкви (церквей). Поэтому их необходимо было сдерживать и осуществлять деление на «добрых» и «злых» жен.

Притчи о «добрых» и «злых» женах были известны уже в XI веке[468]. Эти две фигуры противопоставлялись друг другу по очень простой схеме: одна целомудренна, другая – грешница; одна заботится о домашнем очаге, другая – нет; одна некрасива, но «умом светла», другая «мажется и красится сверх всякой меры»; одна покорна, другая «владеет мужем»; одна чтит Бога, другая не чтит ни Бога, ни священника, ни божественного закона; одна знает свое место, другая имеет дерзость начинать говорить и ничего не боится и т. д.

Образ «хорошей» женщины – увы, недостижимый идеал («добрую жену встретить непросто»), и, более того, не стоит строить иллюзий, ведь «лучшая женщина подлее худшего мужчины». А вот «злые» жены встречаются, увы, в изобилии! Приведем следующее высказывание, не лишенное лиризма и абсурда: «Злой муж лучше доброй жены, что же касается злой жены, то она хуже всех зол, жестокосерднее льва и вероломнее змеи» («Изборник» Святослава, XI век). Любая женщина, пользующаяся своим очарованием, при этом независимая и уверенная в себе, не позволяющая себя обманывать, социально активная и непокорная мужу, представляла собой реальную угрозу, возможность антиклерикального бунта, и из этих женщин, не боявшихся высказываться, делали козлов отпущения не только для семьи, но и для всего общества в целом. Вспоминается Марфа-посадница, подвергнутая московскими историками остракизму точно так же, как «злые» жены из Ветхого Завета, и прозванная «проклятой Марфой»[469].

Таким образом, картина семейной жизни была неоднозначна. Наряду с религиозными учениями существовали народные традиции, унаследованные от языческих времен. Официальные заявления, безусловно, утрированы. Однако брачные обычаи, отношения между супругами, реальные нравы внутри семьи, роль женщины как матери и хранительницы домашнего очага – все это уравновешивало влияние церкви, которая, хотя и стремилась принизить женщину словами и писаниями, на деле признавала за ней многие права.

IV. ЮРИДИЧЕСКОЕ И ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЖЕНЩИН

В Средневековой Руси в отношении женщин не царило беззаконие, как полагают некоторые авторы. Наталья Пушкарёва[470] внесла ясность в этот вопрос. Но посмотрим сначала на законодательство.

Единого законодательства не существовало. В каждом княжестве существовали свои писаные законы, а также действовало обычное право. Таким образом, мы имеем дело с документами, имеющими ограничение по территории действия.

Раздел имущества

Этот вопрос уходит корнями в глубокую древность. Одним из самых первых юридических документов является договор Олега с Византией (911), в котором признавалось право жены на сохранение своей доли в совместном имуществе, если муж совершал преступление. Вероятно, доля, о которой идет речь, – приданое и некоторое парафернальное имущество, состоящее из подаренного мужем или его семьей, а также имущество жены, которым она может распоряжаться по своему усмотрению. Святослав подарил своей наложнице Малуше, будущей матери Владимира, деревню Будятино, где тот появился на свет. Владимир подарил Рогнеде Изяславль. У Ольги был свой город Вышгород и деревня Ольжичи, названная в ее честь (возможно, подарок отца или мужа). Также у нее были послы, еще при жизни ее мужа Игоря. Помимо прочих даров Рюрик передал своей невестке город Брагин. Всеволод Юрьевич подарил своей невестке город Юрьев.

Устав Владимира признавал определенное разделение имущества, поскольку в нем говорилось о «споре между мужем и женой по поводу имущества» или о «споре между вдовой, ее братьями, невесткой и детьми по поводу имущества». В Уставе Ярослава муж представал посягателем на имущество супруги. В договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами (1269–1270) подчеркивалось отсутствие общности имущества супругов и то, что муж не мог пользоваться имуществом жены без ее согласия. Жена принимала на себя ответственность за долги мужа только после его смерти, когда становилась его наследницей[471].

Количество подарков, преподносимых женам их мужьями или членами семьи мужа, как нельзя лучше доказывает, что ни в коем случае не предполагалось, что имуществом могли владеть только мужчины.

Статус вдовы

Вдовы с детьми не только не попадали под власть свояков, но и наследовали богатство и положение. Согласно Псковской судной грамоте, «жена человека, умершего без завещания, имеет право владеть всем до тех пор, пока снова не выйдет замуж; в противном случае она теряет это право». Тексты завещания подтверждают это: существует множество завещаний представителей знати, согласно которым власть переходила к жене в случае вдовства. Великий князь Василий Васильевич указал, что после его смерти жена должна остаться во главе семьи «в мое, своего отца, место…». Князь Владимир Андреевич написал в своем завещании:

«Если Бог заберет одного из моих сыновей, а его жена не пойдет повторно замуж, то пусть она остается на части своего мужа до самой смерти, а когда умрет, пусть достанется эта часть ее сыну, моему внуку».

Но вдова с дочерью также не была в ущемленном положении. После смерти князь Василий Всеволодович оставил княжество своей вдове и их дочери. Вдова выдала дочь замуж, и зять приехал жить в их земли. В другом случае вдова полностью распоряжалась землями: князь Дмитрий Иванович, умирая, поручил жене разделить земли между сыновьями. «Пусть она каждому отдаст, что захочет, а дети мои пусть уважают волю ее». Князь Владимир Андреевич доверил жене разрешать возможные споры между детьми.

Вдова – это официальное лицо, она могла вести судебные дела. Если вдова была богата, то часто оказывалась очень влиятельной фигурой. Александр Невский, например, навещал Марию, вдову князя Василько Константиновича[472]. Марфа Борецкая, дважды овдовевшая, была самой важной политической фигурой Новгорода до падения республики в XV веке. Когда Иван III приехал в Новгород в 1476 году, тщательно избегая Марфу, своего заклятого врага, он тем не менее посетил несколько вдов, в том числе богатейшую Настасью и ее сына, и получил от них множество подарков[473]. В целом славянское право благоприятствовало вдовам (в Польше, Сербии и у балтийских славян).

Подводя итог, можно сказать, что в соответствии с Русской Правдой знатная вдова имела право опеки над детьми, вела домашнее хозяйство как глава семьи, распоряжалась прибылью и несла ответственность за убытки только в случае повторного замужества. Когда дети достигали совершеннолетия, она сохраняла свою «долю». Ни один нормативный документ, даже относящийся к периоду после Русской Правды, не пересматривал это право опеки и не ставил мужчину-соопекуна рядом с вдовой. Это очень старые принципы родительской (и, в частности, материнской) власти, которые существовали также в обычаях и делали вдову (до повторного замужества) главой семьи. И опять же, эти права серьезно оспаривали принцип наследования по мужской линии[474].

Принципы наследования

Они оставались неизменными во все века и во всех слоях общества: дочь наследовала только при отсутствии брата или по завещанию; если она не наследовала, то должна была быть обеспечена и получить приданое (размер которого зависел от богатства семьи), которое принадлежало только ей. А в случае вдовства она наследовала от мужа. То есть наследование по мужской линии было преимущественным вариантом, но не исключительным.

В качестве приданого девушки из имущих классов могли получить землю, людей и движимое имущество. Получали во владение приданое именно они, а не зятья. Не было засвидетельствовано ни одного примера злоупотребления мужем приданым жены. При расторжении брака приданое переходило детям, а если их не было – то к родителям. Во время совместной жизни муж и жена владели приданым совместно: в документах о распоряжении приданым всегда упоминалось согласие жены.

В конце XIII века новгородские и псковские грамоты[475], еще более феминистского характера, предоставляли братьям и сестрам одинаковые права. Кроме того, наложница с детьми могла претендовать на свою «часть» в наследстве умершего и даже начать тяжбу с законной женой (а иногда и с отцом ее детей при его жизни).

Права на приобретение и реализацию земельной собственности

Знатные женщины имели право приобретать и продавать земельную собственность. Летописи упоминают о крупных покупках и значительных пожертвованиях, сделанных княгинями. В Новгородской летописи упоминается о строительстве церквей, что говорит о том, что в распоряжении этих женщин были значительные финансовые средства. В XIII веке Мария построила церковь в Киеве. В том же XIII веке другая Мария, дочь Всеволода III, купила землю во Владимире и повелела построить там Успенский монастырь, вскоре ставший известным как Княгинин монастырь. Многие княгини проявляли большую щедрость по отношению к монастырям и беднякам. Жена князя Симеона Ивановича оплатила убранство для Спасского монастыря в Москве. Княгиня Марина за свой счет заказала цветные гравюры для псалтыря[476]. В XII веке в одной из настенных надписей на церкви Софии Киевской упомянута одна княгиня как покупатель «земли Бояновой», за которую она заплатила «700 гривен собольих».

Более того, мы располагаем документами, подтверждающими, что простые горожанки могли также покупать и продавать. Большая часть этих документов происходит из Новгорода и Пскова. Стоит отметить, что после 1950 года здесь было сделано крупное археологическое открытие: в ходе раскопок обнаружили берестяные грамоты. Многие из них оказались договорами купли-продажи, дарения и т. д. Мы с удивлением обнаружили, что многие из них были подписаны женщинами, иногда совместно с мужьями, но часто только ими самими. Это подтверждается тем фактом, что в русском языке формы прошедшего времени от глаголов «купить» и «продать» согласуются по роду. Так что тут не может быть никаких сомнений. Наталья Пушкарёва приводит несколько таких примеров[477].

Например, в одной грамоте упоминается женщина-должница, а в другой – женщина-ростовщица: это письмо жены Ивана к ее должнику Фоме, в котором она требует возврата денег за проданную соль и угрожает повышением цен на нее. В новгородской грамоте XIII века описана продажа целого дома с пристройками, которую совершила жена некого Фомы.

В XIV и XV веках число женщин-землевладелиц в Новгороде и Пскове увеличилось. Некая Орина завещала свои земли Колмову монастырю. Ирина Ольгова подарила своему зятю село. Княгиня Марья, жена Семена Александровича Олеска, составила дарственную на боярина. Большая часть актов дарения, зафиксированных этими грамотами, являются самостоятельными действиями женщин.

Не менее часто встречаются и купчие грамоты. В частности, были обнаружены купчие, подписанные матерью с детьми, предположительно вдовы; акт продажи деревни, подписанный тремя сестрами; купчие, самостоятельно оформленные замужними женщинами; и даже продажа с пожизненной рентой (женщина продала свой дом по заниженной цене и продолжала владеть им до смерти). Очень интересен следующий случай: мужчина покупает землю своей второй жене. Эта купчая ясно свидетельствует о раздельной собственности супругов в семье. Есть грамота, согласно которой некая Офимья закладывает свою «отчину» некому Феодосию. Новгород и Псков, возможно, сохранили региональную специфику, более благоприятную для женщин, но также возможно, что они просто лучше отражали древнейшую традицию, поскольку их не затронуло монголо-татарское нашествие.

Таким образом, новгородские берестяные грамоты свидетельствуют о том, что женщины могли дарить, продавать, обменивать и закладывать свои земли, что говорит об их полноценной юридической и финансовой правоспособности.

Женщины и уголовное право

Права

В древнерусских сводах законов убийство не наказывалось смертной казнью (она отсутствовала в законодательстве), но влекло за собой довольно высокий штраф[478].

Цена, которую надо было заплатить, зависела от социального статуса человека. В данном случае нам интересно узнать, каков был штраф за убийство женщины, и сравнить его со штрафом за убийство мужчины[479].

Рассмотрим сначала случаи убийства зависимой женщины. Штраф за убийство холопки составлял 6 гривен, в то время как за убийство холопа надо было заплатить 5 гривен. За убийство рабынь по закону хозяевам не полагалось наказание. Но если речь шла о кормилице, то с учетом важной функции, которую она выполняла, штраф возрастал до 12 гривен. Убийство же свободной женщины низкого сословия (ремесленницы или жены ремесленника) каралось также 12 гривнами[480].

Что касается свободных женщин, мы располагаем довольно туманным текстом (статья 88 «Русской Правды»), который вызвал немало споров у историков: «О жене. Аже кто убиет жену, то тем же судом судити, яко же и мужа; аже будет виноват[а], то полвиры 20 гривен». Первое толкование, близкое безусловным сторонникам представлений о существовании неравенства положения мужчин и женщин, состоит в том, что цена жизни женщины составляла лишь половину от цены жизни мужчины. Сегодня допускается и второй вариант толкования, учитывающий подтекст: штраф за убийство женщины тот же, что и за убийство мужчины, но если она виновна (подразумевается, что в прелюбодеянии), то сумма штрафа была вдвое меньше (40 гривен, полагающихся за убийство свободного человека, снижались до 20 гривен)[481].

В случае избиения, если жертвой становился мужчина, штраф выплачивался гораздо меньше, чем если бы это была женщина. В договоре Новгорода с немецкими городами указано, что за нанесение раны мужчине надо было заплатить 12 гривен, а за ранение женщины полагалось заплатить 40 гривен. За разрыв мужского платья следовало заплатить три гривны, если с женщины срывали головной убор, за это полагался штраф в шесть гривен. Но размер штрафа за оскорбление или насилие по отношению к женщине (в том числе изнасилование) также варьировался в зависимости от социального положения пострадавшей. Если женщина была несвободной, а обидчиком был ее хозяин, то ему назначалось год поститься, а женщину обязательно освобождали. Если же женщина принадлежала к свободному сословию, то наказание было внушительным: оно равнялось штрафу за смерть свободного мужчины (в XII веке в таком случае нужно было заплатить 40 гривен князю и 40 гривен жене). Соглашение Смоленска с Ригой допускало убийство виновного на месте преступления. То же касалось и мужчины, пойманного с поличным за прелюбодеянием: если оскорбленный муж убивал того на месте, никакого наказания за этим не следовало[482]. Изнасилование знатной женщины или девушки каралось очень крупным штрафом: 50 золотых гривен[483]. Церковный закон в таком случае обязывал жениться на поруганной девушке или передать этой девушке половину имущества. По свидетельству арабского автора Абу-Хамида (XII век), на Руси «неуважение, проявленное к знатной женщине, могло караться лишением имущества». Более того, виновному могли отрезать нос, что было равноценно вечному позору. Следует отметить, что деньги в таких случаях получала именно сама женщина, а не ее муж или какой-нибудь родственник мужского пола, что отличало правовое положение древнерусской женщины, от правового положения ее современниц в западных странах. Штраф за словесное оскорбление, нанесенное жене или дочери боярина, был столь же велик, как и за изнасилование. К оскорблению приравнивалась и клевета на женщину. Закон даже предусматривал, что, если клеветником оказывался муж, пострадавшая имела право требовать развода. То же касалось увечий, нанесенных свободной женщине. Если в результате этих телесных повреждений у женщины случался выкидыш, штраф за это был таким же, как за убийство[484].

В XV–XVI веках существовала довольно суровая система наказаний за похищение женщины. Но такие похищения были скорее пережитком родового строя, и наказание за это действие несло идеологический характер: возможное согласие женщины не учитывалось, и это было, по сути, продолжением борьбы с древнейшими, языческими формами союза. Наказания за похищения могли доходить вплоть до членовредительства[485]. Наконец, сын (пасынок), избивший свою мать (мачеху), мог лишиться своей доли наследства[486].

Также надо отметить, что женщины имели доступ к судебным разбирательствам. В Средние века суд проходил в форме поединка, обе стороны считались истцами. Устав князя Владимира сделал женщину полноправной участницей судебного процесса. Мужчина должен был принести присягу и биться на поединке либо сам, либо выставить вместо себя наймита. Аналогично поступала и женщина, которая чаще прибегала к помощи наемного бойца. Вместе с тем ей предоставлялась привилегия: она приносила присягу у себя дома. Были даже случаи судебных тяжб между двумя женщинами.

У княгинь были собственные восковые печати, они могли вершить правосудие. Существует акт, в котором указано, что «княгиня великая, выслушав суд по списку и по судьину слову, велела …»[487].

Обязательства

Женщины, чья вина была доказана, несли правовую ответственность, если только они не были рабынями (в этом случае ответственность переходила на хозяина). Прелюбодеяние женщины приводило к разводу. Попытка аборта сурово каралась церковью[488].

Поскольку женщины часто участвовали в ссорах, устав князя Ярослава подразумевал разные наказания за побои, нанесенные женой мужу, и за побои, нанесенные одной женщиной другой. В первом случае штраф составлял три гривны, во втором – шесть. В Новгородской летописи приводится случай, когда женщина сама пришла на вече (народное собрание, наподобие агоры в Афинах), чтобы отомстить. Факты были таковы: в 1418 году некий Степанко схватил боярина Данилу Ивановича и стал кричать народу: «О друзи! Пособьствуйте мне на злодея сего». Народ бросился на Данилу (на чьей совести, должно быть, было не одно преступление). Тогда «жена некая, отвергши женскую немощь, вземши мужскую крепость, выскочив посреди сонмища, дасть ему раны, укоряющи его, яко неистова глаголющи: яко обилима есми им»[489].

Также были предусмотрены наказания за воровство между супругами, а также за попытку жены поджечь или разграбить дом мужа. Если мужчина пил или растаскивал имущество жены, она имела право потребовать раздельного проживания (это косвенно доказывает раздельное владение супругами имущества).

Здесь мы следовали описанию Натальи Пушкарёвой. В свете последних данных автор подтверждает, что положение женщин в XV веке почти аналогично положению мужчин. Некоторые ситуации играли им на руку, а другие ограничивали их права.

V. НЕКОТОРЫЕ ЗНАМЕНИТЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Заметный след в истории Древней Руси оставили «мудрые» княгини и другие знатные женщины. Они были образованные и проницательные правительницы, при этом они обладали сильным, иногда даже жестоким характером[490].

Ольга, княгиня Киевская

Именно с рассказа о ее жизни и княжении на страницах летописи Нестора начинается история Руси X века. Об этой княгине, которую восхваляли за ее «мудрость», сложено много преданий. Более поздняя легенда, относящаяся к XIX веку, гласит, что она была крестьянкой и встретила князя Игоря на лодке, которой сама же управляла. Князь хотел переправиться через реку, она пустила его в лодку, а он, не проявляя излишней щепетильности по отношению к ней, попытался воспользоваться ситуацией, но натолкнулся на категорический отказ. И тогда он предложил ей выйти за него замуж. На самом деле Ольга происходила из знатного псковского рода, и ее брак с Игорем был традиционным браком между знатью. Она родила Игорю сына, Святослава, и научилась править. У Ольги был собственный посол в дипломатической миссии, отправленной в Константинополь.

Осенью 945 года Игорь, собрав дань с древлян – племени, которое еще не окончательно покорилось Киеву, – решил вернуться, чтобы собрать дань повторно. Его жестоко убили. В соответствии с древнерусскими правовыми нормами Ольга, его вдова и мать его сына, взяла бразды правления в свои руки.

Княгиня Ольга.

Икона XIX века

Кровавая месть, которую она учинила против древлян, осталась в истории. Причиной тому, как сообщает летопись, стало то, что князь древлян предложил Ольге выйти за него замуж. Такое предложение оскорбило не только память ее мужа, но и саму Ольгу: выйдя замуж повторно, она рисковала потерять право на княжение в Киеве. Вдова проявила коварство и сказала послам, что они могут посылать сватов к ней во дворец на лодках. Такой вид перемещения считался одновременно и оказанием чести, и погребальным обрядом. Посланники древлян доверчиво покорились. Ольга приказала бросить их всех в яму и закопать заживо. Второе посольство было сожжено заживо. Затем грозная вдова организовала карательный поход во вражеские земли, и, опять же, согласно легенде, ее воины убили 5000 человек из вражеского войска.

Назидательность легенды соответствует духу времени. Обман и жестокость Ольги прославляются летописцем как проявление справедливости и акт заслуженного возмездия. Но некоторые детали в рассказе исторически достоверны: военный поход Ольги на столицу древлян имел целью полностью уничтожить их огнем и мечом, а из их города сделать свою столицу. Она принудила врагов выплатить две крупные дани, одна из которых должна была пойти в Киев, а другая – в Вышгород, ее вотчину.

Затем летописец переходит к административной деятельности Ольги. В отличие от Игоря, который взимал дань «воровством и грабежом», Ольга установила более справедливую систему налогообложения, при которой дата сбора четко устанавливалась на всей территории. Вскоре подвластные ей территории разрослись до Новгорода. Она превратила разрозненные куски империи потомков Рюрика в единую страну с крепким финансовым положением. Ее борьба с язычеством и раздробленностью привела к переходу к государственности и централизованной идеологии. Ее желание стать христианкой было не только политического, но и религиозного характера. Она хотела, чтобы ее крестили византийский император и византийский патриарх в Константинополе. Ее целью было укрепить власть и международный авторитет страны.

Она совершила два путешествия в Константинополь. Они описаны летописцем, который спутал исторические факты с преданиями. Первое путешествие состоялось в 946 году: ее приняли довольно плохо, об этом свидетельствует то, что ей и ее сопровождению пришлось прождать два месяца в константинопольском порту, прежде чем их приняли. Переговоры на предмет обмена товаров на воинов не увенчались успехом.

Император Константин пригласил ее снова приехать в 953 году, поскольку ему срочно требовались наемники. На этот раз был оказан более пышный прием. Княгиню сопровождало большое количество женщин. Император принимал ее, сидя на троне, в то время как она стояла перед ним, но во время церемонии все остальные участники преклонили колени. В ее честь был устроен грандиозный парадный обед. Она попросила крестить ее, и ее просьбу удовлетворили. Согласно преданию, император предложил ей выйти за него замуж. Это маловероятно, но возможно она хотела женить своего сына Святослава на одной из принцесс, что стало невозможным из-за отказа сына перейти в христианскую веру. Крещение Ольги в Константинополе стало важным политическим шагом, который предопределил выбор ее внука Владимира в пользу православия в качестве государственной религии.

Во время регентства Ольги Русь не вела войн. Ольга была первой правительницей (и даже правителем), которая активно занималась законотворчеством. Особый интерес для нас представляет то, что она отменила право первой ночи и заменила его на налог, который семья жениха должна была платить князю (или землевладельцу).

В 964 году Ольга передала трон своему сыну. Но тот, находясь почти все время в военных походах, фактически оставил политическую власть матери. Летопись говорит о хорошем взаимопонимании между матерью и сыном.

Горделивая Рогнеда

В языческой Руси конца X века многие хотели взять молодую полоцкую княжну Рогнеду в жены. Почти одновременно она получила предложение от Ярополка, старшего сына Святослава, а значит, киевского князя, и от его сводного брата, незаконнорожденного Владимира, который не без трудностей правил в Новгороде. Понимая, какой разрыв может существовать между титулованным князем, старшим и законным сыном, и сыном незаконнорожденным, еще очень молодым и конфликтным, Рогнеда горделиво ответила отцу Рогволоду: «Я не хочу разувать сына рабыни. Хочу выйти замуж за Ярополка». Тогда она еще не подозревала, кем станет этот сын рабыни, но очень скоро ей предстояло это узнать.

Но желанной невестой делали Рогнеду не только ее прекрасные глаза. Ее отец, Рогволод, владел городом Полоцком, расположенным на полпути между Киевом и Новгородом, и он-то как раз и являлся главной целью враждующих братьев. Жениться на Рогнеде означало взять под контроль Полоцк и его воинов и использовать их в сражении с противной стороной. Ответ Рогнеды подлил масла в огонь и привел Владимира в ярость. С помощью дяди по материнской линии и наставника Добрыни он осадил Полоцк, убил Рогволода и двух его сыновей, женился на Рогнеде против ее воли, и она родила ему четырех сыновей и двух дочерей. Он также убил Ярополка и женился на его первой жене, которая стараниями Владимира стала вдовой.

Печальна была жизнь Рогнеды: сначала на ее глазах убили ее семью и разрушили вотчину, а потом она терпела постоянные измены мужа. Ее обида достигла такой силы, что однажды, когда Владимир пришел к ней на ночь, она достала кинжал, чтобы убить его. Благодаря предчувствию Владимир вовремя проснулся. Он остановил занесенную руку жены. Затем он приказал ей надеть свадебные одежды и ждать его на богато убранном ложе, решив предать ее смерти. Рогнеда повиновалась, но повелела привести своего юного сына Изяслава, дала ему обнаженный меч и сказала: «Когда отец твой войдет, выйди вперед и скажи: “Думаешь, один здесь ходишь?”» Изяслав так и поступил, а отец, не ожидавший его увидеть, бросил свой меч. Затем он созвал бояр, рассказал им о случившемся и попросил совета. Они ему сказали: «Не убивай ее ради дитяти сего, но воздвигни отчину отца ее, и отдай ей с сыном твоим!»

Владимир не убил Рогнеду и хотя не вернул ей родные земли, но построил город Изяславль, названный в честь их сына, и разрешил жить там вместе с детьми. Но бескомпромиссный характер этой гордой и несчастной княгини проявился еще один раз. Когда Владимир, отказавшись от разврата языческой жизни, принял христианство и женился на Анне, сестре византийских императоров, он сказал Рогнеде: «Теперь, когда я принял христианскую веру, у меня может быть только одна жена; выбери кого хочешь из моих бояр, и я выдам тебя за него замуж». Ее реакция и в этот раз была бескомпромиссна, она ответила:

«Неужели ты думаешь, что только тебя коснулась вера, неужели ты думаешь, что мне довольно того, что ты не дал мне царства здесь, на земле, и не хочешь дать его мне и на небесах? Я хочу быть невестою Христовой!»

Она приняла постриг под именем Анастасия. Обиженная судьбой, она проявила характер, столь же стойкий и пылкий, как и у ее навязанного мужа. Ее несчастную судьбу можно сравнить только с судьбой царевны Софьи, сводной сестры Петра I[491].

Но история Рогнеды также свидетельствует о жестоком характере Владимира: тот действовал вопреки традиции, которая в принципе уважительно относилась к желаниям девушки: отец Рогнеды предоставил ей свободу выбора, что соответствовало обычаю. Однако Владимир этот обычай преступил. Князь преследовал очевидные политические цели, и можно задаться вопросом, не сыграло ли свою роль его унизительное положение незаконнорожденного сына, которое позволяло ему править, сидя на очень шатком престоле. Ведь ему досталась Новгородская республика, которая слишком дорожила своей независимостью, чтобы доверить свои интересы князю на долгосрочной основе.

Марфа-посадница

До монгольского ига Новгородская республика была сильным и очень богатым политическим образованием (новгородцы вели морскую и речную торговлю с Западом, имели обширные колонии на Русском Севере). По влиянию и силе Новгород уступал только Киевскому княжеству. Республика держала князей на расстоянии, но ее правительство, при наличии демократических элементов (вече), на самом деле было олигархическим. Одной из особенностей Новгорода являлся равный доступ мужчин и женщин к богатству. Чаще, чем в каком-либо другом месте, встречались женщины – собственницы имущества и богатые землевладелицы (вотчинницы).

Монгольское иго, приведшее к падению Киева, мало затронуло Новгород, который географически располагался в стороне от вторжения. Начиная с XV века стремительно набиравшую силы Москву беспокоит влиятельность Новгорода, она пытается присоединить его к себе и завладеть его богатствами. Борьбу с Москвой возглавила Марфа. В 1471 году Новгород был разрушен Иваном III, а затем еще раз Иваном IV. Промосковские историки были склонны демонизировать новгородских лидеров, особенно Марфу.

Марфа Борецкая была одной из выдающихся фигур новгородского боярства XV века. Эта «злохитрева жена», как называл ее московский летописец, происходила из боярского рода. Вторым мужем Марфы был посадник Исаак Борецкий, принадлежавший к известной в Новгороде семье, которая имела обширные земли и уже выступала против княжества Московского.

Похоронив подряд двух мужей и, по обычаю республики, получив от них наследство, Марфа оказалась во главе огромных владений, которые она в дальнейшем значительно увеличила, покупая земли, в том числе на колонизированных территориях. К 1470 году богатство Марфы намного превышало богатства других бояр и уступало по величине лишь богатству архиепископа и монастырей (оно состояло из мехов, тканей, зерна и главное – денег). В Новгороде Марфе принадлежали двухэтажные каменные палаты (если учесть, что строительный камень привозили, иногда из Франции, то становится понятно, насколько значительным было ее состояние).

Вопреки наличию двух взрослых сыновей (или, возможно, как раз из-за этого) богатство вдовы Марфы придавало ей значительный политический вес. О ней вспоминали как о властной правительнице, которая не стеснялась наносить удары. Легенда рассказывает, что, узнав о смерти сыновей от первого брака в Заонежье и заподозрив местных жителей в их убийстве, она приказала сжечь несколько деревень. Марфа без колебаний захватывала имущество и земли. Она отказалась передать Соловецкому монастырю несколько островов и безжалостно расправлялась с теми, кто вставал у нее на пути: один человек был вынужден бежать с семьей из Новгорода, спасаясь от нее, а другой поплатился заключением в подземелье за попытку судиться с ней…

С 1465 года Марфа-посадница (так ее называли по привычке, потому что она была вдовой предыдущего посадника) создала партию, которая открыто отвергала перспективу объединения с Москвой. Отношения ухудшились, и новгородский посланец, вернувшийся из Москвы, сообщил, что великий князь Московский Иван III назвал Новгород «своею отчиною». Марфа перешла к решительным действиям. Ее дом стал местом бурным политических собраний, а сама она – их вдохновительницей. И летописец, и, позднее, историк Николай Карамзин отмечали ораторские способности посадницы.

Возможно, новгородская аристократия хотела создать православное наместничество, зависимое от Литовского государства, с центром в Новгороде. Имеющиеся сведения позволяют предположить, что этот план должен был быть скреплен браком между будущим наместником и Марфой. В 1471 году Марфа и ее сыновья выступили на вече против подчинения Новгорода Москве и призвали присоединиться к великому князю Литовскому Казимиру. Не теряя времени, новгородское боярство немедленно отправило послов с дарами к Казимиру. Иван III увидел в этом законный предлог для военного вторжения и 20 июня 1471 года выступил с войском на Новгород. На реке Шелони состоялась кровопролитная битва. Новгородцы в ней потерпели поражение. Сын Марфы Дмитрий был казнен. Новый новгородский посадник Фома Андреевич преподнес Ивану III 1000 серебряных рублей.

Против Новгорода было организовано еще несколько карательных походов. Был один характерный момент: в 1478 году всех бояр и купцов, не только мужчин, но и женщин, заставили присягнуть на кресте великому князю Московскому. Это явно свидетельствует о независимости новгородских женщин и о страхе, который они внушали Московскому княжеству. Что касается судьбы Марфы, то ее наказание было столь же заметным, как и ее роль предводительницы восстания: в феврале 1488 года Марфу с внуком схватили и отослали в заточение. Марфу казнили на пути в Москву. Огромные владения Марфы, разумеется, перешли Ивану III.

Если московский историк Сергей Соловьев поспособствовал созданию неблагоприятного образа Марфы, сравнивая ее с Далилой, Иезавелью и другими «злыми женами» из Библии, то петербуржец Николай Карамзин был склонен идеализировать «величавую республиканку» и, по выражению Александра Герцена, «возлагать иммортели на могилу Новгородской республики». Истина скорее всего лежит где-то посередине: какими ни были ее устремления к независимости Новгорода, она была жесткой правительницей, действующей без зазрения совести, но при этом разве она применяла не те же средства, что и ее современники мужчины?

Нам здесь интересен в том числе тот факт, что Новгородская и Псковская республики, города с самыми феминистскими законами, которые когда-либо существовали на Руси (а возможно, и во всей средневековой Европе), покорились Московскому княжеству, нравы которого были гораздо менее благосклонны к женщинам. Победа Ивана III над Марфой была, помимо прочего, триумфом маскулинного княжества над феминистской республикой.

IV. УЧАСТИЕ ЖЕНЩИН В ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ И РЕЛИГИОЗНЫХ ДВИЖЕНИЯХ

Ведьмовство

Даже раньше рассматриваемого периода ведьмовство и оккультные практики в равной степени затрагивали все слои общества и почти в равной степени касались и мужчин, и женщин. Однако исторические свидетельства о причастности представительниц знати к ведьмовству в раннем Русском Средневековье немногочисленны[492].

Существует несколько свидетельств, касающихся веры в целительные способности женщин, которые можно в равной мере отнести ко всем слоям общества. Духовенство долгое время вело борьбу против ведьм, знахарок, женщин, которые разбирались в пользе и вреде растений, женщин, околдовавших своих мужей, и т. д. Религиозные власти жаловались, что прихожане чаще всего несли новорожденных не к священнику, а к ведьме, которая вешала им на шею мешочки и амулеты. Митрополит Фотий дал церковным властям следующее наставление: «Учите (прихожан), чтобы басней не слушали, лихих баб не приимали, ни узлов, ни пирмовленья, ни зелиа, ни вороженья»[493].

Ограничимся документами, касающимися зажиточных женщин. В 1071 году летопись рассказывает, как волхвы захватили богатства некоторых женщин, обвинив их в ведьмовстве. Они обвинили их в том, что те вызвали голод, украли урожай и разорили охотничьи запасы и запасы рыбы. В XI веке вера в такую губительную силу женщины была столь сильна, что люди сами выдавали матерей, жен, сестер. Посмотрим на текст ниже:

«… “знаем мы кто держит обилье”, – говорят они [волхвы] и, ходя по погостам, указывают на лучших (значит, самых богатых) жен: “Эти держат жито, эти медь, эти рыбу, эти шкуры”. Народ верит, приводит своих матерей, жен, сестер; волхвы разрезают у них за плечом и вынимают, по-видимому, или жито, или рыбу; так погибло много жен, именье их волхвы отбирали себе. Ян, княжий дружинник, представитель новых христианских понятий, изобличает обман. “Поистине это ложь, – говорит он. – Бог сотворил человека из земли, составлен он костями, жилами от крови, нет в нем ничего, и ничего он не знает, знает только один Бог…”. Под влиянием этой проповеди те, которые недавно сами приводили жен к волхвам, теперь мстят им за смерть своих родных»[494].

Этот текст, судя по всему, соответствует идеологии воинствующего христианства: злодеи тут, разумеется, волхвы.

Вера в силу сглаза иногда распространялась на мужчин и даже на представителей духовенства: в 1228 году, например, новгородцы прогнали своего владыку, которого посчитали виновным в том, что стояла слишком сильная жара; первого епископа Ростовского убили при попытке евангелизации населения; в 1227 году в Новгороде изгнали четырех волхвов[495]. Таким образом, богатых людей (в данном случае женщин, а также епископов) лишали имущества и даже убивали, обвиняя в колдовстве.

Вернемся к женским примерам: в XII веке в Галиции сожгли княгиню Настасью, жену князя Ярослава, обвинив ее в чародействе[496]. В конце XIII века женщин подвергали испытанию водой (социальный слой не указан): если они начинали тонуть, то, значит, не были ведьмами, и их спасали; если же они всплывали, значит, были ведьмами – их доставали из воды и сжигали. В XIX веке все еще можно было столкнуться с пережитками этих верований[497].

Княжеские семьи не оставались в стороне от подобных практик: по преданию, мать Всеслава Полоцкого родила сына с раной на голове; она обратилась за помощью к волхвам, которые велели ей не трогать ее. Предание объясняет этим фактом кровожадность, которую позже проявлял князь[498]. Подобные случаи происходили периодически.

Монахини и «летописицы»

Их существование относится к рассматриваемому периоду. Их набирали из знати и княжеских кругов. Те из этих женщин, которые оставили свой след в истории, были образованны, что было редкостью в то время.

Янка, дочь Всеволода, приняла постриг в совсем юном возрасте и позднее стала игуменьей. Отец построил ей церковь (начало XII века). Янка совершила поездку в Грецию[499] и вернулась оттуда с митрополитом Иоанном.

Ефросиния, княжна Полоцкая, еще до 12 лет выучилась чтению и письму, отвергла замужество, постриглась в монастырь и стала заниматься перепиской книг. Она учила других грамоте и основала собственный монастырь недалеко от Полоцка. Она состояла в переписке с византийским императором и патриархом и посетила святую землю.

Среди образованных мирянок стоит упомянуть Василису, дочь Тверского князя. Она вышла замуж за князя, умела читать и писать, изучала Ветхий и Новый завет[500].

Светлана Кайдаш[501] рассказывает историю двух сестер из образованной семьи, а именно – семьи князя Михаила Черниговского, где девочек учили читать и писать (начало XIII века). Жених старшей сестры неожиданно умер в самый день их свадьбы. Потрясенная этим событием, которое она расценила как предзнаменование, девушка постриглась в Суздальский монастырь, где приняла имя Ефросиния. В ее житии упоминается, что она хорошо знала античную литературу (Гомера, Платона, Виргилия и т. д.), а также изучала врачевание. В своем монастыре она занималась уходом за больными. Она стала святой и известна под именем Ефросиния Суздальская[502].

Ее сестра Мария вышла замуж за Василько, племянника великого князя Владимирского. Василько был ростовским князем, в браке с Марией родились двое сыновей. Дело происходило в начале XIII века, когда началось монголо-татарское нашествие. Соседние города пали. В 1237 году сожгли Рязань, князь был убит, а княгиня, спасаясь от врагов, бросилась с маленьким ребенком с башни. Затем был взят Владимир: князя не было, и княгиня со всей семьей заперлась в церкви. Церковь сожгли. В самом Ростове были замучены и убиты муж и отец княгини Марьи. Наша героиня осталась в живых, в одиночку воспитала детей, а затем постриглась в монастырь. По мнению Светланы Кайдаш, есть все основания предполагать, что ростовская летопись, описывающая трагические события того времени, была написана ею, печальной свидетельницей произошедшего. Таким образом, она являлась одной из немногих русских «летописиц» (они, как и было положено, оставались безымянными и назывались «летописцами»[503]). Еще одно «замалчивание» в истории? А есть ли другие примеры?

VII. ПРЕДАНИЯ И БЫЛИНЫ

Некоторые предания и большинство былин, хоть и зафиксированные в крестьянской среде в XIX веке, относятся, по признанию историков и фольклористов, к интересующей нас эпохе. Они являются ценным свидетельством мировоззрения того времени и предоставляют достаточно достоверный образ женщины. Так, Александр Добряков и Виталий Шульгин смело используют былины при рассмотрении женского вопроса в Средних веках.

Предания

В легендах речь идет о женщинах-воительницах. Серафим Шашков[504] пересказал выразительное предание о Перепетовом кургане. Перепет был князем. Он отправился на войну, оставив бразды правления жене, которая тоже была доблестным воином. Устав ждать его и опасаясь худшего, она увидела сон, предвещавший гибель ее мужа. После этого она взяла в руки оружие, вскочила на коня и отправилась в поход. Она скакала что было сил. Ей встретилось войско, которое она приняла за вражеское, и яростно расправилась с ним, не пощадив никого… и убила своего мужа, который возвращался с войны и нес ей добрую весть о своей победе. В отчаянии она лишила себя жизни прямо над его телом, и затем их вместе похоронили. Безусловно, это легенда, но не лишенная исторического обоснования. Так, Юрий Шевченко в своей недавней статье[505] описал Черную могилу, самый большой курган Чернигова и Юга России. Он датируется концом X века. В его центральной части находятся останки воина и воительницы в доспехах. На могиле были найдены следы тризны. По мнению археологов, основанном на количестве оружия и украшений, погребенные были важными фигурами. Быть может, это были князь и княгиня, погибшие в бою.

Впрочем, в Чернигове также существует легенда об основании города, изложенная в летописи, согласно которой княжна Черная, дочь князя Черного[506], боролась против христианизации города с оружием в руках. А недалеко от Черной могилы была возведена церковь. Возможно, эта легенда имеет под собой реальное основание.

В Восточной Волыни легенда о Перепете и его жене была переложена, и ее героями стали Ольга и Игорь[507]. Княгиня Ольга повела дружину на поиски мужа Игоря. Она повсюду жгла и убивала, но также создавала источники. Согласно другой версии, Игорь и Ольга искали друг друга, каждый со своим войском. Они встретились, но не узнали друг друга. Ольга убила Игоря и тут же повелела своей дружине возвести курган. Мы видим, насколько тесно иногда переплетаются предания и исторические факты[508].

Былины

Отчасти вымышленные события, о которых идет речь в былинах, по-прежнему относятся либо к эпохе правления князя Владимира, либо к расцвету Новгородской республики, иными словами – к домонгольской Руси. Ядро былин восходит к раннему средневековью.

Исследуя женский вопрос в домонгольский период, Александр Добряков посвящает главу IV «Женщине былин». Становится ясно, насколько важным автор считал подобное исследование для понимания менталитета того времени. Народное мировоззрение часто разрывалось между концепциями, все еще основанными на язычестве, и новой христианской идеологии, что и привело к многочисленным противоречиям в подходе.

Брак или свободный союз?

Существовали разнообразные формы союза между парами.

В различных версиях, посвященных сыну или дочери главного героя, Ильи Муромца, мы видим, что отпрыски – это бастарды, которых Илья, сам того не зная, зачал во время бесчисленных походов с чужеземной воительницей. Он занимался с ней любовью после сражений. Таким образом, брака не было, но имел место свободный и временный союз, также имелся ребенок, воспитанный матерью при полном отсутствии и неведении отца. Затем этот ребенок, воспитанный в чужой и вражеской стране, придет призвать своего отца к ответу, и это закончится трагически[509].

Часто женщина сама предлагает взять ее в жены и/или инициирует любовную связь. Например, в былине «Добрыня и Маринка» Марина сама предлагает Добрыне:

Забава, племянница князя Владимира, также сама себя сватает:

Жена Святогора прямо говорит Илье Муромцу:

Что до Настасьи-богатырши, одолев Добрыню, она пускается в следующие рассуждения:

Другая Настасья, также удалая воительница, перед боем говорит:

Как видно из этих последних двух примеров, брак (или союз) часто являлся результатом сражения, в котором иногда побеждал мужчина, а иногда – женщина. Так было и в случае свободного союза Ильи Муромца (нигде не говорилось о заключении этим героем настоящего брака).

Брак можно было заключить, вместе обойдя священное дерево: «Они в чистом поле женилися, вкруг ракитова куста венчалися» (былина «Добрыня и Маринка») – описывается явно языческий обряд.

Верность в браке весьма сомнительна. Добрыня роняет совершенно лишенное иллюзий замечание: «Муж – по дрова, а жена – со двора».

Однако существует брак с похищением с согласия невесты: князь Владимир отправляет Дуная Ивановича в качестве свата к королю Литовскому. Поскольку король отказывается выдать свою дочь Опраксу-королевичну, богатырь сам проникает в терем, где та сидела взаперти, и спрашивает: «Ай же ты, Опракса Королевична! Идешь-ли ты замуж за князя Владимира?» Опракса прыгает от радости и целует Дуная: «Три года я Господу молилася, чтоб попасть мне замуж за князя за Владимира». Затем они отправляются в путь. С другой стороны, похищение невесты без ее согласия заканчивается плохо. Герой другой былины, Иван Годинович, силой увозит дочь богатого купца Дмитрия, просватанную за другого, и последствия этого поступка оказываются для него губительны: невеста использует все доступные ей средства, чтобы отомстить[511].

Насилие в сексуальных отношениях с женщиной осуждается в былинах: когда Владимир, пользуясь своим положением владыки, убивает своего соперника, мужа Василисы, чтобы овладеть ею, Василиса, верная мужу до самой смерти, совершает самоубийство над телом мужа, обращаясь к свидетелям этой сцены:

Эта тема верности жены до самой смерти и вероломства сюзерена во многом напоминает реальную историю Иулиании[512]. Но встречаются также и традиционные свадьбы с женихами, подарками и свадебными пирами. Например:

И начинается пир. Как мы видим, ситуации очень разнообразны и не соответствуют никакой схеме. То же самое относится и к идеалу женской красоты. Таким идеалом можно представить Афросинью, жену Владимира:

Но эта красота обманчива, ведь во всех женщинах есть доля врожденной испорченности, особенно если они иностранного происхождения. Апраксия, сопровождающая Владимира на всех пирах, обладает многими чертами королевы Гвиневры. Она засматривается на Чурилу: «Да не дивуте-ка вы, жены господские, да что обрезала я руку белу правую: да помешался у мня разум во буйной голове, да помутилися у мня-де очи ясные, да смотрячись-де на красоту Чурилову». Она воспылала преступной страстью к предводителю 40 калик, а когда он отвергает ее, то она закапывает его по плечи в землю. Она заигрывает с Тугарином Змеевичем, заклятым врагом земли русской[515].

Сильная женщина

Мы уже упоминали об этом в первой части нашей работы. В сказках женщины могут быть сильными – как физически, так и благодаря магической силе. Обычно они делятся на две категории: благодетельницы, которые сначала выступают противницами, но затем становятся союзницами или женами героя, и злодейки – типичные противницы, которых следует уничтожать без пощады.

Среди благодетельниц следует отметить прежде всего овдовевших матерей мальчиков, то есть матерей героев различных историй. Нам встречаются мать Дюка Степановича, мать Василия Буслаевича и мать Добрыни. Мать Дюка владела землями, размер которых невозможно было оценить и которые принадлежали именно ей (а не ее взрослому сыну). Мать Василия, как и большинство овдовевших матерей, давала ему советы и благословение, а если от советов он уклонялся, то отправиться испытать судьбу без благословения матери не мог. Только она смогла его успокоить, когда ему взбрело в голову отправиться с несколькими соратниками воевать со всеми новгородцами разом. Они пришли просить помощи у вдовы Амелфы, матери Василия, и та отправилась на место битвы, взяла Василия за белы руки, повела его на мягкую постель, надела на руки и ноги оковы, и Василий погрузился в глубокий сон. Вдовствовавшая мать Добрыни также давала сыну мудрые советы и свое благословение, она стала воплощением христианских ценностей, противопоставленных злым деяниям чаровницы Марины[516]. Как мы видим, образы вдов и особенно матерей мальчиков отражают историческую реальность[517].

Но есть и другие сильные женские фигуры, вызывающие симпатию. Возможно, эти образы были навеяны сказками. Например, новгородская былина о Василисе, жене Ставра, восходит к сказочному сюжету о переодетой женщине, которая спасает своего мужа. Узнав о несправедливом заточении мужа, Василиса переоделась в «грозного посла из Золотой Орды», то есть татарского посла, и именно так и представилась князю Владимиру, который удерживал ее мужа. Князь, подозревая, что это женщина, предложил ей пройти ряд испытаний, с которыми Василиса блестяще справляется. Ей противопоставляют борцов – она вывихивает плечо одному, ломает ногу другому, а третьему – позвоночник. Она полностью положительный персонаж, одновременно сильная женщина и волшебная помощница, соответствующая определенному идеалу сильной красоты. И неслучайно эта былина происходит из Новгородской республики, которая, как мы убедились, оставалась в высшей степени феминистской вплоть до падения в XV веке[518].

Мы уже рассказывали о двух Настасьях – обе были доблестными полени́цами[519], но с разным происхождением и разными судьбами. Первая, дочь богатыря-пахаря Микулы, садится на коня и отправляется сражаться, а Добрыня, второй по доблести из русских витязей, как будто случайно оказавшись рядом, наносит ей удар сзади, которого она даже не чувствует. Он наносит второй удар. На третий она оборачивается и говорит: «Я думала меня комарики покусывают, а это русский богатырь пощелкивает». Тогда она хватает Добрыню за «желты кудри», вырывает его из седла и запихивает в свой большой кожаный карман. Продолжение мы знаем, она решила выйти за него замуж. Вторая Настасья – дочь литовского короля и сестра Евпраксии. Она тоже отправляется сражаться в чистое поле, бьется с богатырем Дунаем и, побежденная им, решает выйти за него замуж: «Тут они обручалися, круг ракитова куста венчалися». Но на этом боевая ярость пары не исчерпывает себя. Настасья – лучшая лучница во всем Киеве. Взбешенный этим превосходством, Дунай устраивает между ними состязание в стрельбе, во время которого каждый из них по очереди должен держать на голове золотое кольцо, а стрелок должен в него попасть. Когда Дунай держит кольцо, а Настасья стреляет, все проходит хорошо; когда кольцо держит Настасья, а стреляет Дунай, он убивает молодую жену. Хотя она пыталась его предупредить:

Состязание заканчивается трагедией, тем большей, что Настасья была беременна. Дунай убивает себя, стоя над ее телом[520].

Как правило, союзы в былинах счастливые, когда жены русские, чего не скажешь ни о второй Настасье, ни о ее сестре Евпраксии.

Этот закон подтверждается некоторым количеством примеров сильных, но зловредных женщин, присутствующих в былинах. Эти женщины – типичные противницы: чужеземки, еретички, всякого рода женщины, которых следует убивать.

Дочь Ильи Муромца, о которой мы уже говорили, впечатляет своим видом, наводящим страх на всех воинов: «Конь под нею как сильна гора, поленица на коне будто сенна копна». Она размахивает огромной палицей и бросает вызов всем воинам, которые в ужасе смотрят на нее, прячась друг за друга. Только Илья Муромец осмелился ответить на ее вызов, да и то лишь потому, что помнил, что «на бою смерть ему не написана». Он убивает ее в ходе драматичного поединка[521].

Когда Илья Муромец победил Соловья-разбойника и уже уезжал, привязав своего пленника к седлу, дочь последнего, доблестная воительница по имени Пелька, ухватила дверную доску весом в 40 пудов[522] и бросила ее в Илью Муромца. Тот едва сумел уклониться[523], чуть не упав с коня.

Однако многие зловредные женщины обладают магической силой, иными словами, являются ведьмами. В русской былине не существует волшебной женщины-помощницы, которую так легко встретить в сказках[524].

Былина «Добрыня и Маринка» считается русской версией истории о Церцее: Добрыня попадает в сети зловещей колдуньи, которая превращает всех своих возлюбленных в животных:

Она сама предлагает свою любовь Добрыне, которую тот имеет неосторожность принять: происходит его превращение. Добрыня возвращает себе прежний облик благодаря вмешательству своей тетки (или матери), которые сами являются волшебницами. Добрыня жестоко мстит Марине, разрывая ее на части[525].

Былина о Михайло Потыке начинается, как сказка о Василисе Премудрой. Герой выходит на охоту, встречает белого лебедя и хочет выстрелить в него, как вдруг белый лебедь просит его:

Свадьба состоялась после того, как Михайло Потык крестил Марью, – она сама рассказала, что еретичка. Но девушка-лебедушка поставила перед свадьбой непременное условие: «Если одному из нас придется умереть первым, пусть другой последует за ним в могилу». И конечно же, она умирает вскоре после свадьбы. Герой, имевший неосторожность согласиться на такое предложение, велит построить склеп, достаточно большой, чтобы там уместиться. Из внутренностей жены вылезает змея и хочет его поглотить. Михайло Потык, предусмотрительно взявший с собой клещи и кнут, сражается, убивает змею и возвращает жену в мир живых. После этого брак может быть счастливым (в редких случаях). Но чаще всего коварство жены не знает границ: она сбегает с чужеземным царем. Потык догоняет их, и они подвешивают его на стену (или на дерево). С помощью спутников ему удается выбраться из этого затруднительного положения, остается только разрубить жену и ее любовника (которые к тому же имели наглость миловаться у него под носом!) на мелкие кусочки. Он разбрасывает их в чистом поле[526].

Мы по-прежнему не уверены, как именно следует трактовать эти два последних сюжета, один из которых связан с историей Цирцеи, а другой – с темой девы-лебедя, так хорошо представленной в сказке сильной и благодетельной фигурой Василисы Премудрой. Мы видим, что здесь вырисовывается решительно мизогинная идеология, делающая все возможное, чтобы предотвратить любой вид женского возвышения. Учитывая общий контекст русского общества, которое, как мы видели, отнюдь не было настроено против женщин, за исключением, пожалуй, периода второго Русского Средневековья, можно задаться вопросом, не относятся ли эти былины скорее к этому второму периоду, а не к первому, и не являются ли они отголоском непрекращающейся борьбы, которую вело русское государство, официально православное, не только с татарами, но и со всевозможными этническими группами, еще языческими, которые оно постепенно христианизировало и интегрировало. Таким образом, здесь мы имеем дело не столько с беспощадной борьбой между мужчинами и женщинами, сколько с символом этнической и религиозной борьбы, которая постепенно привела к укреплению и расширению Российской империи.

Как бы то ни было, число этих женщин-воинов впечатляет. Следом возникает вопрос: существовали ли эти доблестные поленицы, образы которых возникают как в сказках, так и в былинах, на самом деле или были плодом воображения? Женщины-воины, задиристые, сильные, состоящие на службе, встречались в России во все времена, в том числе во время последней войны. Мы уже упоминали, что женщины могли вступать в драку между собой или с мужчинами (этот факт был достаточно распространен для того, чтобы быть зафиксированным в юридических документах). Также засвидетельствовано, что у степных народов было принято, чтобы молодые девушки до замужества скакали на лошадях и участвовали во всех мужских играх и поединках. Что касается Русского Средневековья, то у нас мало письменных свидетельств, хотя мы уже видели рассказ о Черной могиле. Светлана Кайдаш отмечает, что в известном и трагичном Мамаевом побоище (битве против татарского войска) 1380 года принимали участие несколько женщин, и автор полагает, что может назвать имена некоторых из них[527]. Снова скажем, что былина преобразует реальность, безусловно, но она всегда основана на реальных событиях, которые не обязательно были зафиксированы в летописи.

* * *

Данный исторический период был относительно благоприятным для женщин: групповые браки постепенно трансформировались в религиозные, которые ни в коей мере не были неблагоприятными для женщин.

Принцип наследования покровительствовал мальчикам, но не исключал девочек. Приданое иногда представляло собой значительную компенсацию и принадлежало только женщине. Если у нее рождался сын, она могла стать главой семьи или рода.

В правовом и финансовом плане свободная женщина могла самостоятельно продавать, покупать, закладывать, обменивать и дарить имущество; она также могла составлять завещания и затевать тяжбы, так же как и мужчина. Она была самостоятельной социальной и правовой единицей.

В уголовном праве мы даже обнаруживаем более благосклонное отношение к женщинам, по сравнению с мужчинами, вероятно потому, что женщины считались потенциальными или реальными носителями будущего поколения. Как следствие, ее физическая неприкосновенность была очень хорошо защищена. Разница в правах между женщинами в основном объяснялась разницей в их социальном статусе.

Наконец, в устной традиции предпочтение отдавалось образу сильной женщины: в этом следует усматривать отголосок исторической реальности, которая не может не влиять на менталитеты, в том числе сегодня. Положение, которое может показаться идиллическим для женщин и гендерных отношений, не должно, однако, вводить в заблуждение: братоубийственная борьба, политические и уголовные преступления, существование рабов, эксплуатация одного класса другим, кровопролитные войны – все это оставило большой след в истории России, и женщины были жертвами всех вышеперечисленных явлений в той же степени, что и мужчины.