Неудивительно, что в стране, где религия, как официальная, так и народная – культы, обряды, верования, суеверия всякого рода и даже ведьмовство, – была все еще распространена в XIX – начале XX века, культовая и обрядовая стороны жизни, в широком смысле, отличались насыщенностью и разнообразием. Нам особенно интересны женские фигуры этих верований, их влияние на женщин, а также та роль, которую играли женщины в этой сфере. В частности, мы рассмотрим культ, сознательное выражение общепризнанного почитания, и обряд, традиционное и часто малоосознанное выражение веры, которое нужно регулярно внешне проявлять. Русский или, говоря шире, славянский дух выражался в большей степени в целой системе обрядов, нежели через мифы и культы. В частности, отсутствовала сложившаяся народная мифология.

Тем не менее христианский культ Богоматери имел фундаментальное значение. Почитание земли, так называемой Матери – Сырой Земли, также было в основе всего. Наравне с этими культами, в центре которых находился образ матери, обнаруживаются суеверия, восходящие к глубокой древности, с их соблазнительными и волнительными персонажами – вечно молодыми русалками. Также встречаются многочисленные обряды, происходящие от культов плодородия/плодовитости и целого сплетения иных оккультных практик.

Но, прежде чем приступить к рассмотрению мира сверхъестественных существ и фантастических персонажей, обрядов и суеверий прошлых времен, нам необходимо вернуться к ткани, функциональное и экономическое значение которой мы уже обсудили, но которая, в частности благодаря вышивке, играла также важную культовую и ритуальную роль – по всей видимости, очень древнюю.

I. ТЕКСТИЛЬ

Прежде всего перечислим, для чего были нужны ткани, особенно вышитые, помимо практического и хозяйственного применения. Они играли важную роль в семейных обрядах (как на свадьбах, так и на похоронах), в христианских и языческих обрядах, а также магико-аграрных и апотропеических. Рассмотрим подробнее три последних пункта.

Когда поп приходил читать молитву или благословлять избу, ему дарили множество тканевых подношений. Они выполняли роль вотивных предметов в церквях, где (часто и по сей день) хранятся изумительные коллекции подобных тканей разных видов. В дохристианскую эпоху и в культах, восходящих к языческим традициям и еще существующих в XIX веке, тканевые подношения (в форме вышитых полотенец) делались различным лесным и водным духам, таким как леший и русалки[219], например. Также они делались некоторым святым, например Пятнице[220]. Часто во время религиозных процессий и в избах тканевый обрез с вышивкой укрывал или обрамлял икону, и мы еще будем говорить о том, что в этом кроется удивительное проявление «двойной веры».

В первый день сенокоса женщины надевали длинные рубахи с вышитым подолом, которым они «прометали» землю. Считалось, что эти вышивки благотворно влияют на урожай[221].

Обряд «обыденного полотенца»

Этот удивительный обряд был описан Дмитрием Константиновичем Зелениным[222]. Если где-то начинала бушевать заразная болезнь, то женщины собирались вместе, чтобы соткать и вышить за один день или за одни сутки (отсюда и произошло название «обыденное») вышеупомянутое полотенце. Затем они торжественно показывали его и проносили вокруг деревни, и, наконец, приносили в жертву, сжигая прямо на земле. Считалось, что этот обряд помогал предотвратить распространение болезни. Приведем описание:

«В назначенный день, до восхода солнца, собираются девушки со всего села в одну избу, и каждая из них приносит с собой по горсти льна. Они дружно, в глубоком молчании, принимаются за работу: прядут лен, снуют основу, ставят кросна и ткут полотно. Когда полотно готово, все жители выходят за деревню и обходят вокруг нее, причем девушки, ткавшие полотно, несут его над головой с заунывным пением: аю-га! Когда сделают полный обход, то на том месте, с которого вышли, раскладывают небольшой огонь из щепок или лучинок, принесенных с каждого двора. Две девушки держат за концы полотно над огнем, а все жители деревни переходят через огонь под полотном и переносят детей и больных. Когда все выполнят церемонию, полотно сжигают на том же огне. Все это должно быть проделано в течение одного дня, с восхода до захода солнца[223]».

В некоторых местах «обыденное» полотенце относили в церковь, где укрывали им икону Богородицы (ту, которую носили во время церковных ходов). В этом заключалась христианизация этого обряда. В других случаях[224] полученное полотно (четыре метра довольно узкой полосы ткани) расстилали поперек дороги, ведущей в деревню. В него вбивали гвозди, чтобы зафиксировать. Все это делалось с одной целью – напугать холеру, чтобы та не осмелилась переступить через полотно и продолжить свой смертоносный путь.

Мы видим, что льняное полотенце, сделанное девушками, играет важную магическую роль, поскольку считалось, что оно может отогнать болезнь. По мнению Дмитрия Константиновича Зеленина, это полотенце, особое, поскольку его надо было спрясть, соткать и вышить за один день, содержало в себе, как верили крестьяне, исключительную чистоту, позволявшую ему вобрать в себя все нечистоты, которые несла с собой эпидемия. В конце его надо было сжигать, поскольку огонь – это прежде всего очищающая стихия. Однако «обыденное полотенце» и само по себе было способно отпугивать болезнь. Мужчины во время подобных обрядов присутствовали, помогали, приколачивали полотенце к земле и устраивали костер, одним словом – принимали участие.

Вышивки

Вышивки, которые покрывали полотна, сами по себе играли засвидетельствованную культовую роль. Всякий раз, когда полотно имело не чисто утилитарную или хозяйственную функцию, его украшали вышивкой. За исключением «обыденного полотенца», украшенного простой красной лентой, вышивка была искусной, ею украшали и рубахи, и фартуки, и головные уборы, даже верхнюю одежду и валенки! Но самые красивые вышивки выполнялись на культовых тканях (убрусах[225], полотенцах). Вышивальное искусство, существовавшее на всей территории России, было особенно развито на севере, в землях с более суровым климатом, но в то же время более пригодных для выращивания льна. Тема вышивок этого скудного региона привлекла внимание многих исследователей.

По сути, это постоянно повторяющаяся трехчастная композиция с центральной осью симметрии, где изображен женский силуэт, стоящий к нам лицом, узнаваемый благодаря юбки-колоколу. С каждой стороны – одно и то же окружение: звери, деревья, всадники и небесные знаки в зеркальной симметрии. Тот факт, что мы имеем дело не с незначительным сюжетом, а с целой магико-религиозной системой, гармоничной и иерархичной, сначала заметили археологи, а затем и этнографы. Первый из них, Петр Алексеевич Городцов, полагал, что существует связь между этим повторяющимся сюжетом вышивок и изображениями великой скифо-сарматской богини. Такая связь не была подтверждена научно (впрочем, как и не была опровергнута). Однако с идеей о высокой сакральной ценности этого вышивального сюжета согласились. Другой археолог увидел в ромбе – также часто встречающемся символе – изображение Матери-земли, рожающей все живое. А еще один трактовал изображения самок оленя так же, как изображение сцены родов[226].

Когда крестьянок спрашивали о значении этих вышивок, они отвечали либо, что не знают, либо важным тоном: «А ты сам не видишь, это же хозяйка[227]». Большое значение имело и то, как они их использовали.

В этой трехчастной композиции хозяйка (или богиня) изображалась заметно выше остальных фигур, в частности скачущих по направлению к ней всадников, с поднятыми вверх ладонями, часто имела голову в форме ромба. Ее отличала юбка-колокол, вертикальные края которой могут напоминать ноги, между которыми стоит маленькое существо, также с расставленными ногами: мать и дочь? Но вместо антропоморфного божества можно встретить и зооморфное: или лягушку с раздвинутыми лапами, или олениху в той же непристойной позе. Малыш на изображениях был соединен с матерью пуповиной. Подобного рода изображения украшали верхушки головных уборов невест.

Отличительный архаизм подобной композиции, беспрестанно повторяющейся, не оставляет ни малейшего сомнения, что здесь перед нами, в том или ином виде, символ Матери-земли или женского божества, порождающего все живое. Использование этого узора для обрамления икон, большая часть которых изображает Богоматерь, подтверждает эту гипотезу.

Таким образом, мы можем видеть, насколько в сознании женщин (которые продолжали выполнять всю надлежащую им работу в группах) старые магические ритуалы оставались действенными, при этом не вступая ни в какое противостояние с христианской идеологией. С одной стороны, христианская идеология, конечно, стремилась подчинить женщин мужчинам, но, с другой стороны, она признавала всемогущество культа божественной прародительницы в образе Богоматери. Таким образом, церковь позволяла женщинам поклоняться своим старым божествам, но в иной, слегка замаскированной форме. Давайте подробнее остановимся на других воплощениях Богини-матери.

II. ОБРАЗЫ БОГИНИ-МАТЕРИ

Мать – Сыра Земля

Существует множество указаний на этот культ[228]. Образ влаги или сырости связан с идеей плодородия (источники и т. д.) Как правило, праздник земли устраивался либо весной, когда земля была «беременна», либо на Успение, в конце сбора урожая, и тогда он напрямую был связан с культом Богоматери. В эти дни было запрещено бить по земле, к ней относились так, словно это была беременная женщина: «грех ударять землю весной – она беременна весной: фруктами, рожью, цветами, травой», – говорили в Волыни[229]. Кто падал, тот должен был вернуться к месту своего падения и попросить прощения у земли за ту боль, которую он ей причинил. Было запрещено вставлять колы, ставить изгороди, была запрещена любая работа в поле, так как мать-земля отдыхала[230].

Земля, таким образом, олицетворяла собой женский организм, она была беременна и разрождалась урожаем. Первым начинал посев мужчина, назначенный деревенским собранием (миром), он сеял, сняв с себя всю одежду, кроме рубахи. Жатву же, соблюдая те же условия, начинала женщина (жатва – это роды земли, и именно женщины должны были помогать ей в такой момент)[231].

Земля чиста: у староверов было принято мыть руки землей, клясться землей, исповедоваться земле и просить у нее прощения[232]. В давние времена клятва землей была самой священной. Случалось, что землю ели в подтверждение своих слов[233]. Вот пример из Орловской губернии, который приводит Сергей Васильевич Максимов[234]:

«Одного непокорного сына мать выгнала из своего дома, и он, поступивши с женой на барский двор, повел тяжелую и скорбную жизнь. Стало ему невтерпеж и довело до раскаяния. Стал этот сын просить старосту заступиться за него у матери. Приходит мать на барский двор, просит непокорный сын у нее прощенья: кланяется и божится. Мать не сдается, не верит ему и говорит: “Если хочешь, чтобы я тебе простила, съешь этакую глыбину земли”. – “Ты меня, мать, подавишь”. – “Коли не съешь, меня, значит, не почтишь, и я не прощу, а коли съешь – иди опять жить домой”. Сын послушался, съел и стал после того жить так, что никому лучше того не придумать».

Этот пример примечателен не только верой в силу клятвы землей, но и той ролью, которую играет мать (и отметим, что дом принадлежал именно ей). Мы вернемся к этому вопросу позже.

В спорах о праве собственности на поле люди отмечали границы своего поля, держа на голове кусок дерна. Суд принимал это в качестве доказательства, так как, согласно народному поверью, если бы человек лгал, то обманщик был бы раздавлен этим самым куском земли. Согласно Александру Николаевичу Афанасьеву[235], подобная практика встречалась вплоть до XVI века, но ее отголоски сохранялись и в XIX веке[236]. Согласно Максимову, «этот прием кое-где сохранился и до наших дней, но 40–50 лет тому назад он практиковался весьма широко[237]».

Мать-земля принимает в свое лоно праведного покойника и отвергает нечестивого. Отсюда и типичное пожелание умирающему: «Пусть земля тебе будет пухом!», и вторящее этой фразе пожелание самого умирающего: «Мать-земля, прости меня и прими меня[238]!» Нечистый покойник – тот, кто умер случайной смертью, самоубийца, упырь, колдун, ведьма[239]. В отличие от церкви, которая хоронила таких мертвецов, но без отпевания, крестьяне служили службу по таким покойникам, но не хоронили их. Поскольку в их сознании, если случалось какое-то стихийное бедствие (засуха, наводнение и т. д.), это означало, что земля гневается. В таком случае, чтобы ее задобрить, нужно было откопать мертвеца, на которого падало подозрение, и выставить на всеобщее обозрение. Так и поступали вопреки официальным, церковным и полицейским запретам. Приведем несколько примеров из работы Дмитрия Константиновича Зеленина[240]:

«Русский народ избегает захоронения заложных [то есть умерших неестественной смертью] покойников в земле. Закапывание таких покойников в землю ведет за собою, по народному мнению, неблагоприятные для произрастания хлебов климатические явления. А так как церковь, ровно как и христиански настроенные родные заложных покойников, хоронила этих последних, по общему правилу, в земле, то трупы погребенных в земле заложных покойников нередко потом выгребались из земли». Это народное суеверие вызывало церковный гнев еще в XIII веке: в 1273 году Серапион Владимирский осудил этот обычай в своем пятом поучении: “Сим ли Бога умолите, что утопла или удавленника выгрести?” (“Тем ли Бога умолите, что утопленника или удавленника выроете?”)».

Выкапывание мертвецов почти всегда происходило вопреки воле гражданских и церковных властей, а потому подобное совершали в ночное время. Дмитрий Зеленин рассказывает о случае в Подольской губернии: полиция вмешалась, в то время как крестьяне выкапывали подозрительный труп, чтобы полить его водой. Но эта практика могла осуществляться и с согласия властей. Так, согласно, опять же, Зеленину, в Самарском уезде, когда наступала засуха, причиной тому считался последний похороненный пьяница. «Вся деревня со старостой[241] во главе ночью тайком выкапывают гроб, достают оттуда труп и бросают этот труп затем в болото[242]». Ругательства по матери имели очень богохульный характер, так как при этом оскорбляли и землю, а следовательно, и саму Богоматерь[243].

На этом примере мы прекрасно видим, что в народном сознании реальная мать отождествлялась с землей. Если мать отказывала своему ребенку в благословении на брак, отъезд и тому подобное и произносила при этом: «Чтоб тебя мать-сыра земля не приняла!» (подразумевается: мертвого) – то ребенок никоим образом не осмеливался переступить через это проклятие, так как был убежден, что именно это с ним и произойдет[244]. Некоторые высказывания Дмитрия Зеленина свидетельствуют о том, что ребенок, проклятый своей матерью, приравнивался к нечистому покойнику. Вот одно из них: «Проклятого матерью земля не принимает, и будет он всю жизнь трястись, как осиновый лист[245]». И автор приводит тому яркий пример:

«После ссоры мать прокляла своего сына, сказав: “Щоб ты на мисти остався!” Тот мгновенно умер, а она связала ему руки своей косою, которую он у ней только что оторвал в драке. Спустя несколько десятков лет на кладбище строили церковь и разрыли в могиле труп, нисколько не подвергшийся тлению: руки его были связаны женскою косою. Мать проклятого была еще жива, она рассказала, за что на ее сыне лежит проклятие и почему, значит, и земля не принимает его. Когда мать, помолившись, перекрестила труп сына и сняла с него свою косу, он мгновенно превратился в землю[246]».

Теперь мы убедились в большом значении приказов, благословений, запретов, произносимых матерью (или хозяйкой). Этот квазирелигиозный страх объясняет многие правовые аспекты отношений детей с матерьми[247]. Наталья Львовна Пушкарёва отмечает, что в XV веке назидательные тексты требовали от детей уважения к своим матерям, но осуждали матерей, проклинавших своих детей[248]. Это показывает, насколько древним является страх перед материнским проклятием. На нем и были основаны власть матери и подчинение детей. Если девушка выходила замуж без благословения матери, она могла от этого умереть[249]. Также Дмитрий Константинович Зеленин[250] полагал, что девушки, проклятые своими родителями, или те, кто поднял руку на родителей, становились русалками (или добычей лесного духа или лешего). Так что в жизни девушки благословение матери имело первостепенное значение в момент замужества: мы видим, что ее ожидало, если мать отказывалась ее благословить.

Другие фигуры первобытной богини плодородия

К этому фундаментальному культу матери-земли был привит православный культ Божьей Матери, очень могущественной Богоматери или Богородицы (то есть «матери Бога», «божественной матери»), бесконечно изображаемой на иконах. Само имя Богоматери указывает на значимость божества (термин «Дева Мария» был практически неизвестен в народе). В одной из центральных сцен театральной пьесы и оперы «Борис Годунов» юродивый отказывается простить царя, обвиненного в убийстве царевича Дмитрия. Правитель просит за него помолиться, но юродивый ему в этом отказывает, поскольку «Богородица не велит». Она не только обладала силой заступничества, но и определяла степень вины того или иного грешника, а смерть ребенка была непростительна.

Но у первобытной богини есть и другие воплощения: святая Параскева и более древний – Мокошь, богиня земли и прядения и богиня-мать. У нас мало информации о Мокоши, единственном достоверном женском божестве языческого пантеона Владимира[251], но зато очень много о Богоматери и о ее народном двойнике – Параскеве-Пятнице. В народном сознании эти две священные фигуры отождествлялись: обе защищали женщин, были устроительницами браков, помощницами в рождении детей, защитницами домашнего очага, помогали в женской работе по дому и в поле. Их фигуры так часто сливались, что в одном песнопении мы встречаем:

Параскева-Пятница почитается в пятницу (отсюда и народное имя святой[253], которое вытеснило ее христианское имя), также ей посвящались 12 пятниц. Иногда в день почитания святой Параскевы выносили на церковный ход икону Богородицы, а не самой святой. Эти две фигуры образовывали важнейшее женское божество очень древнего происхождения, корни которого уходят в языческую эпоху. Но это архаичное божество обнаруживается также в различных христианских святых, считающимися защитницами женщин. Так, с октября по декабрь женщины почитали нескольких сильных женских покровительниц: Параскеву-Пятницу – 14 октября, а затем 28 октября, святую Екатерину – 24 ноября, святую Варвару – 4 декабря и т. д. Просили их об одном и том же: защите, помощи во время родов…

Но вернемся к Пятнице, самой важной из них. Земля связана со святой Параскевой так же, как и с Богоматерью: «в пятницу, матушку Прасковью, грешно тревожить землю[254]». В часовнях часто ставили грубо отесанные статуи, которые называли пятницами: пятница изображалась как высокая худая женщина с длинными распущенными волосами, олицетворявшими лен. Пятница, как и Мокошь, была защитницей льна и покровительницей прядильщиц и ткачих. На перекрестках дорог также ставили часовни или даже простые столбы с именем святой. Помимо этого, часовни нередко возводились над чудодейственными источниками, и люди часто приносили туда подношения (полотенца, кудели и т. д.) для матушки Прасковьи. Образ Параскевы ассоциировался с водой и содержал в себе идею святой влаги, связанной с землей. Об этом свидетельствуют легенды о чудесном появлении иконы Параскевы Пятницы у того или иного источника или водоема. Стоит отметить, что те же легенды о чудесном появлении рассказывались и об иконах с изображением Богоматери, что еще раз подчеркивает родственную связь между Пятницей, Богоматерью, источниками и землей.

Еще одна общая черта между Пятницей и Богоматерью, женскими божествами, защитницами женской работы, милосердными, но устрашающими поборницами справедливости: были дни, в которые женщинам запрещено было прясть, ткать, стирать, в частности речь шла о пятницах, посвященных святой Пятнице. Любую, кто нарушал запрет, ждало безжалостное наказание: она подхватит глазную болезнь или, еще хуже, превратится в лягушку. Таким образом, святая Прасковья, как и Богоматерь, не только защищает и одаривает благами, она также является владычицей, не терпящей нарушения некоторых запретов. Наконец, эта святая, как и Богоматерь, способна излечивать некоторые болезни.

Итак, матушка Прасковья и Богоматерь воспринимались крестьянином как источник жизни, как земля, которая рожает, связанная с водой и источниками, как подательницы всех благ и суровые судьи. Это далеко от агиографической литературы и гораздо ближе к античному представлению о великой всемогущей богине плодородия. Единственное существенное различие между этими двумя божествами состоит в том, что Пятница никогда не изображалась с ребенком.

На иконах же Богоматери, напротив, изображался не только ребенок, но часто и «блаженное чрево»: так, в зале икон Третьяковской галереи в Москве можно увидеть тело младенца Христа, которое полностью окружено ореолом и изображено в чреве или на коленях матери: в конце концов, разве он не является «плодом ее чрева»? Хотя это не то толкование, которое дает официальная церковь, для которой это был символ абсолютного совершенства, эта версия очевидна для любого неподготовленного ума и уж точно для необразованных крестьянок. К тому же некоторые иконы Богородицы назывались «Блаженное чрево[255]».

Этот культ имел огромное значение для крестьянства, устраивавшего многочисленные крестные ходы, во время которых икона, изображавшая мать и дитя, сама по себе являлась объектом поклонения. Среди самых почитаемых икон следует указать Казанскую (день почитания – 8 июля[256]), Смоленскую (день почитания – 28 июля), Владимирскую (день почитания – 23 июня) и Тихвинскую (день почитания – 26 июня). Эти даты соответствовали различным этапам летних сельскохозяйственных работ[257]. Кроме того, во время процессий, являвшихся частью некоторых сельскохозяйственных обрядов, икону часто показывали и несли. Икону также клали в семена при посеве льна (вместе с яйцами, ведь яйца, как и икона, являются символом плодородия/плодовитости). Как мы уже упоминали, во время шествий икону часто окружали или укрывали вышивкой, представлявшей собой богиню-мать во время родов. Можно ли найти более прекрасный символ женского культа материнства, не прерывавшегося с древнейших времен?

Но атрибуты Богоматери могли быть еще шире. Согласно данным Ивана Плакидыча Калинского[258], также существовал праздник иконы Божией Матери «Неопалимая Купина», который отмечался 4 сентября. Эту икону использовали при пожарах (в таких случаях вокруг горящего дома организовывали шествие с иконой). По сути, Мария, как и пророк Илья, и в более древние времена их языческий эквивалент, бог Перун, повелевали огнем и молнией. В случае святотатства она угрожала обрушить на землю многочисленные камни, молнии, послать сильный град и ужасные землетрясения во время жатвы. Ее функция богини природы в ее самой ужасающей, карающей форме здесь абсолютно очевидна.

III. РУСАЛКИ

Важную роль в повседневной жизни крестьян играла вера в фантастических существ женского пола, которых некоторые авторы относят к низшей нечести. Речь идет о русалках, которых можно было бы сравнить с античными наядами, не будь их действия губительны для людей.

Русалки хорошо известны в романтической литературе благодаря Пушкину. Вспомним сюжет его пьесы «Русалка»: молодой князь соблазняет дочь мельника. Ради выгодного брака он оставляет ее, беременную, и она бросается в воду. Проходит несколько лет: девушка стала владычицей русалок, ее дочь, русалочка, приходит ухаживать за свои дедом, мельником, сошедшим с ума от горя. А князь, которому наскучила жена, часто приезжает бродить по берегам реки. Узнав правду, он терзается угрызениями совести… Это очень романтический подход к трактовке сюжета, но Пушкин верно уловил важность этого сверхъестественного персонажа в жизни и сознании крестьян.

Перейдем к научным исследованиям. Этнограф, посвятивший русалкам наиболее значительный анализ, – Дмитрий Константинович Зеленин, поскольку он уделяет им половину своего уже упомянутого труда о «нечистых мертвецах»[259]. Остальные исследования о русалках во многом восходят к этому источнику. Лишь Владимир Яковлевич Пропп[260] выдвигает несколько иную теорию[261].

По мнению Дмитрия Зеленина, русалки – это либо девушки и молодые женщины, умершие насильственной смертью (самоубийцы, утопленницы и т. д.), в результате несчастного случая или из-за сентиментальных причин, либо мертворожденные дети и дети, умершие некрещеными. Также это девушки, проклятые своими родителями или заблудившиеся и сгинувшие в лесу, девушки, умершие до свадьбы, женщины и мужчины, умершие во время Русальной недели (недели, посвященной русалкам[262]), дети, которых забрал дьявол до крещения, – одним словом, нечистые мертвецы, ставшие добычей нечистых сил. Таким образом, они относятся к категории вампиров, но с некоторыми нюансами[263].

Они существуют во всем русском мире или, говоря шире, славянском. В северной части России они обычно старые, отталкивающей наружности, одинокие. Они пугают больше своим уродливым видом (лохматые, с обвисшими грудями, которые они закидывают на плечи, когда бегут), нежели своими действиями[264]. В южной части России и на Украине они молоды и прекрасны, обнажены, с длинными зелеными или каштановыми волосами. Это могут быть и дети (иногда без волос)[265]. Эти существа чаще всего встречаются группами и могут иметь разные названия – термин «русалка» (возможно заимствованное латинское слово “rosalia”) встречался только на юге и на Украине[266].

Существует множество описаний, где они предстают как существа соблазнительные, и оттого тем более опасные. Они ходят голые, их тела белы как снег, их лица сияют, как полная луна, их волосы длинными локонами расстилаются по плечам. Они легки, как пух, быстро перебегают от дерева к дереву, перескакивают с ветви на ветвь и, ловко качаясь на ветвях, окликают друг друга низкими голосами. Они также могут иметь вид бледных, почти прозрачных маленьких девочек с длинными рыжими или зелеными волосами. Они могут обращаться в мелких животных (белок, крыс, лягушек)[267]. В Беларуси у них ласковые голубые глаза, но если попытаться поймать одну из них, то их глаза стекленеют и становятся неподвижными, как у мертвых[268]. Их видели у озер, кормящими грудью маленьких детей. На Украине они молоды и красивы, но когда заходят в дома, то принимают облик старух[269].

Их можно увидеть только в определенный период года. Они выходят из воды в день Троицы и разбредаются по лесам и полям. Во время Русальной недели, которая выпадает либо на неделю, предшествующую Троице, либо на следующую за ней неделю, устраивались празднования. Согласно различным источникам, они возвращаются в свои водоемы либо в конце Русальной недели, либо в день святого Петра (29 июня). Зиму они проводят подо льдом в компании своего хозяина, водяного духа (водяного), и потому перестают быть опасными. Согласно другим источникам, в Троицын день девушки завивали венки в лесу, но «спешили оставить лес до заката солнца, потому что с ночи Троицына дня на целую неделю лесом овладевали русалки[270]». Дмитрий Зеленин приводит следующую историю:

«Одному из отважных молодых людей сильно захотелось увидеть русалок. В этой связи он обращается к знахарю за советом и защитой. Тот советует ему дождаться глубокой ночи, чтобы все уже спали, раздеться догола и надеть два креста: один на грудь, другой на спину. Ведь русалки боятся креста и оттого и нападают на своих жертв со спины и хватают под мышки, чтобы защекотать до смерти. А если надеть два креста – один на грудь, другой на спину, – то русалки тебя не коснутся. И в самом деле, русалки окружают молодого человека, но не дотрагиваются до него вплоть до того момента, пока тот не теряет крест, что висел на спине. Тогда русалки бросаются на него, чтобы защекотать до смерти, но в итоге жалеют его и оставляют ему жизнь[271]».

Чаще всего эти обманчиво очаровательные существа причиняют вред своим жертвам, щекоча их, пока те не погибают в конвульсиях смеха. Однако вредить эти нечистые мертвецы могут и иными способами. Они могут испугать путника до такой степени, что страх вызовет у того конвульсии, жар или даже смерть. Они могут утопить человека в реке, особенно в полдень. Именно поэтому девушки не ходили купаться во время Русальной недели: русалки могли схватить их за ноги и утащить на дно. Они также могли схватить кого-нибудь неосторожного, закатить ему глаза и развернуть голову на 180 градусов.

Как мы уже видели, лучший способ защититься от них – это крест. Полынь тоже очень эффективна, поскольку русалки ненавидят запах этого растения. Потому девушки, которые ходили за водой на реку во время Русальной недели, вплетали веточки полыни себе в косы, а также носили полынь под мышками. Другой рекомендуемый способ – сесть верхом на кочергу и подъехать к ним таким образом. Русалки ненавидят все металлическое, поэтому убегут. Еще один популярный способ – взять нож и чеснок. В случае несчастливой встречи необходимо «тотчас съесть чеснок и, сделав ножом круг на земле, припасть в оном ниц на землю» – ни при каких обстоятельствах русалки не пересекут круг. Русалки, боящиеся железа, также страшатся межи, поскольку она обозначена металлом, и они не могут ее пересечь. В Беларуси, чтобы спастись от них, советовали идти вдоль межи поля, постоянно перепрыгивая через линию на одной ноге. Наконец, некоторые слова, заклинания, песни, а также свист могут иногда отпугивать русалок, как и любую другую нечисть[272].

Особенно буйны русалки в Русальную Пасху, которая приходится на первый четверг после Троицы[273]. Этот день – их праздник, и, следуя точной этимологии этого слова в русском языке (от «праздный», «пустой» – дня, когда ничего не делали), в этот день лучше было никуда не выходить. Также лучше и не работать, так как у того, кто будет пахать, заболеет скот, у того, кто будет сеять, урожай побьет градом, а у той, кто будет прясть, умрут овцы. Дети всех этих безбожников будут уродливы, и то же проклятие распространится и на приплод их животных. Наконец, в этот день все мертворожденные дети и дети, умершие до крещения, подглядывают за своими матерями, чтобы убедиться, поминают ли те их как должно. Если нет, то таких матерей можно также защекотать до смерти.

Русалкам необходимо делать жертву – оставлять хлеб на межах полей, вешать полотенца и венки на определенные деревья в лесу. Полотно, преподнесенное в дар, особенно ценится этими обольстительными существами; в песнях они требуют его у молодых девушек:

Но эти русские сирены не всегда приносят с собой беду и погибель. Возможен даже брак с молодым человеком, который отправляется жить на какое-то время на дно водоема, а если возвращается, то до конца дней своих грустит. Наконец, в некоторых случаях русалки благотворно влияют на крепкий рост цветущей ржи. У Сергея Васильевича Максимова мы находим:

«Оставляя с Троицына дня воды и рассыпаясь, вплоть до осени, по полям, перелескам и рощам, русалки выбирают себе развесистую, склонившуюся над водою иву или плакучую березу, где и живут. <…> Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее[275]».

Вера в фантастические существа такого рода сопровождала все культуры, по крайней мере индоевропейские (наяды, ундины, феи, белые дамы (призраки) и т. д.), со своими характерными особенностями для каждой страны. Эта универсальность веры, как вера в вампиров, их аналогов мужского пола, заставляет задуматься о ее древнем происхождении, предшествующем не только распространению христианства, но и аграрных обрядов. Зловредная сторона русалок вынуждает Дмитрия Зеленина относить их к категории злых мертвецов, неудовлетворенных покойников, которые, не обретя покоя в загробном мире, «возвращаются», чтобы мучить живых. Однако их некоторые положительные аспекты, а также их частичная интеграция в аграрный цикл (они появляются и исчезают весной, в период цветения хлебов) позволили Владимиру Проппу прийти к мысли, что они могли принадлежать к кругу божеств, умирающих и воскресающих в растительной форме, другими словами, в рамках аграрного цикла. Таким образом, они могут происходить из древних верований, позднее интегрированных в аграрную религию.

С нашей точки зрения стоит отметить огромный обвинительный потенциал, который несли в себе эти вымышленные существа, вернувшиеся мертвецы и другие неудовлетворенные мертвецы для всего крестьянского общества XIX века. Молодые девушки и женщины, покончившие с собой, утонувшие, умершие случайно или преждевременно (например, во время родов), мертворожденные дети, дети, умершие до крещения, «возвращаются» мучить родителей, семью, общество. Их нельзя забывать, их нужно поминать. Невозможно не думать о том, что, поскольку достижения медицины того времени были совершенно неспособны сдерживать иногда значительные человеческие потери вышеперечисленного рода, это сильно подрывало авторитет (и авторитаризм) глав семей (как мужчин, так и женщин). И в самом деле, как принудить молодую девушку к ненавистному браку, как можно резко и полностью исключить ее из общества, если она забеременела вне брака, когда вас преследует страх того, что она покончит с собой и затем превратится в русалку? В этой связи следует упомянуть обряд, в котором очевидно отождествление молодых девушек с русалками. Это аграрный обряд, состоявший из двух частей: встречи русалок и проводов русалок. Встречали русалок, развешивая венки в лесу и «завивая березу» (в Черниговской губернии). Во второй части обряда «русалок изгоняли»: их изображали молодые девушки в длинных рубахах и с распущенными волосами. «В течение всей Русальной недели, по вечерам, во время хороводов, они бродят то по улице, то по задворкам, то прячась в конопляники; стараются пугать людей, а поймав детей, трясут их. В полночь на заговенье все участники хоровода вооружаются палками, косами, кнутами и с криком: “Гони русалок!” с звоном в косы и щелканьем кнутов бросаются на русалок, которые утекают со всех ног» (Рязанская губерния)[276]. Приведем также поэтическое описание обряда в Могилевской губернии, сделанное Павлом Васильевичем Шейном[277]:

«На первый день Петрова поста, к вечеру, девушки плетут себе венки и выбирают из своей среды самую статную, крепкую и высокую девушку в русалки, которую они самым тщательным образом убирают цветами и лентами. Затем вечером, когда уже взойдет луна, девушки в белых сарафанах[278] и монистах, с распущенными волосами, переплетенными лентами, надевают себе на голову изготовленные венки, становятся в ряд, взявшись за руки, русалка впереди, и с пением […] идут длинной вереницей за село, к нивам. На пути передняя пара подымает, в виде дуги, руки, под которыми, наклонившись, проходят все остальные. Это проделывают все следующие за первой пары[279]».

И хотя эти обряды существовали не по всей России, они, кажется, очень ярко подчеркивают отождествление между молодыми девушками и русалками, и это отождествление оказывается столь же важным, как и то, которое мы уже обнаружили между землей и женщинами, и совершенно точно способствует большей сексуальной свободе, да и в целом просто свободе молодой девушки.

IV. АГРАРНЫЕ ОБРЯДЫ

Праздники Семик[280] и Троица

Эти праздники были одними из самых важных событий весны. Они были связаны с культом растений и, в частности, березы – символа не только русской природы, но и девушки. Дома и церковь украшали зеленью. Вся деревня превращалась в зеленый сад.

Для обряда с березой выбирали в лесу молодую березу, полную сока, сгибали молодые ветки в форме венков, которые перевязывали лентами таким образом, чтобы казалось, что росли они прямо из дерева. В этом обряде участвовали исключительно девушки (и иногда молодые женщины). Мужчины из него были исключены. Об этом ясно говорится в песне, которую пели по случаю:

Все участницы приносили с собой еду для общей трапезы, непременно яйца, чтобы приготовить из них гигантскую яичницу – обязательное обрядовое блюдо. Затем они срубали украшенную березку и торжественно шли с ней обратно в деревню. Во Владимирской губернии срубленную березку устанавливали на улице, под ней ставили столы, самовар, угощение, и начинался «бабий праздник»[282]. После различных танцев и церемоний в деревне девушки относили обрядовую березку к реке, где топили ее. Бывало, что березку относили к ржаному полю: поле обходили вокруг с березкой, а потом бросали прямо в рожь. Позднее, как уточняет Вера Константиновна Соколова[283], этот древний обряд соединился с церковным: поле обходили крестным ходом, у всех в руках были березки или березовые ветки. Все эти обряды (как и дни Рогации во Франции[284]) совершались, чтобы повысить урожай хлеба. Этот обряд восходит к магии плодородия или плодовитости, которую издревле практиковали девушки. Старики и сегодня, говорит Соколова, верят в него: если бросить березку в воду, это поможет вызвать дождь; если оставить во ржи – она будет охранять поле от града, вредителей и ранних заморозков, что сулит богатый урожай.

В Беларуси этот обряд заменили обрядом «куст». Девушку с ног до головы «убирали зелеными ветками и листьями; с ней во главе процессии девушки и женщины ходили по домам и собирали угощение, а потом, собравшись в одном доме, пировали до утра. «Куст» символизирует мощную растительность, а следовательно, предрекает богатый урожай». В песнях упоминается «войско девичье»: «Да через село Богдановское шло войско все же девоцкое…». У украинцев подобный обряд назывался «вождение тополя[285]». Эти песни прекрасно иллюстрируют характер праздника, а именно то, что он девичий:

Некоторые песни напоминают об изначальном, аграрном смысле этих праздников. Весной женщины, а чаще всего девушки, одетые в вышитые рубахи, гуляли по полям и пели песни следующего типа:

Иными словами: «Мы завиваем венки [из березки], чтобы земля рожала!» В этих случаях, согласно песням, именно девушки помогали земле разродиться. А в следующих случаях, напротив, помощи просили у земли: так, после жатвы женщины катались по земле, чтобы вернуть себе утраченные силы: «Жнива, ты, жнива, подай мою силу на овсяную жниву!»[289].

По мнению Владимира Яковлевича Проппа[290], эти весенние аграрные обряды ясно подчеркивают центральную идею, выраженную в обрядовых играх и песнях, – прямую передачу детородной силы от женщины земле и от земли женщине. Между землей и женщиной существовало отождествление, реализуемое непосредственно женщинами.

Другой обряд, также исключительно женский, исчез раньше обряда с березкой. Это обряд кумления, или договор о женской дружбе, посестримстве. Девушки, сплетя березовые венки и повесив их на дерево, целовали друг друга через венок и клялись в вечной дружбе:

В некоторых регионах, как отмечает Вера Константиновна Соколова[291], этот обряд был тайным, и, возможно, это одна из причин, почему он был быстрее забыт.

Этот обряд, отчасти тайный, объяснить сложнее. Владимир Яковлевич Пропп дает следующее прочтение: пожелания, высказанные девушками и женщинами, являлись выражением женской солидарности и просьбой к земле, представленной березовыми венками, способствовать материнству. Девушки обменивались пожеланиями следующего типа: «Чтобы не сидеть тебе по подлавочью (в девушках)!», «На лето тебе сына родить!» – обряд кумления был связан с будущим материнством. За этим обрядом, в котором, как мы уже сказали, представители противоположного пола не участвовали, следовал пир, на который уже приглашали молодых людей: «К яичнице допускают парней <…> Когда съедят яичницу, каждая девушка выбирает себе парня и, обнявшись с ним, гуляет у всех на глазах[292]». Как мы видим, после обряда допускалась определенная добрачная свобода, но единение с землей стояло на первом месте. Отношения женщина – земля оставались первостепенными.

Поскольку эти обряды плодородия не были целомудренными, по окончании трапезы девушки и парни собирались вместе, чтобы отправиться на посиделки, где разрешались определенные вольности. Наверняка там они переходили границы дозволенного, но только в рамках посиделок, в такие моменты могли зарождаться новые отношения, а иногда случалось и зачать детей. И все это происходило вдали от глаз старшего поколения (которое, надо заметить, в свое время занималось тем же самым[293]). В практическом плане эти праздники давали молодым людям свободу, разумеется, эфемерную, но которой они стремились воспользоваться. Впоследствии это могло спровоцировать напряженность внутри семьи, а иногда и молчаливое принятие, а значит, серьезно смягчить порой суровое, как мы уже видели, доминирование старшего поколения над младшим, а не мужчин над женщинами. В других жанрах устной традиции, более подробно затрагивающих семейные отношения, мы увидим другие примеры.

Но эти праздники носили не только радостный, идиллический и игровой характер, как это можно было бы подумать после знакомства с работой Веры Константиновны Соколовой. Ей, безусловно, следует отдать должное за обращение к более современным материалам по сравнению с другими авторами, однако именно поэтому в ее труде обнаруживаются определенные пробелы. Как метко замечал еще Николай Михайлович Гальковский[294], «вообще Семик – праздник русалок и мертвых». Владимир Яковлевич Пропп[295], вслед за Дмитрием Константиновичем Зелениным, напоминает, что в утро Семика хоронили заложных мертвецов, тела которых до этого (всю зиму) хранились в специально предназначенных для этого сараях[296]. Таким образом, Семик – это праздник мертвых, в частности умерших насильственной смертью. Дмитрий Константинович Зеленин, в свою очередь, уточняет, что в течение всей Троицкой недели русалки особенно активны и опасны, что нельзя ходить в лес или к реке и что в это время следует поминать заложных мертвецов. Эти праздники, чаще всего совершаемые женщинами, являлись одновременно как днями поминовения усопших, так и праздниками, посвященными весеннему обновлению. Здесь нет противоречия: после зимней смерти природы утверждается ее вечное возрождение – завершались похороны, мертвых поминали, а затем праздновали воскресение.

Это фундаментальное чередование можно найти в христианской Пасхе, с характерным для нее переходом от погружения в могилу до воскресения. Эти обрядовые действия и проявления – нечто гораздо большее, чем просто пасторальный очаровательный праздник (некоторые его аспекты даже жуткие), это культ, религия, построенная вокруг убитого существа, затем воскресшего в растительной форме. Одним словом, мы имеем дело с аграрной религией[297]. И еще: в России важность культа мертвых весной, а не осенью, связана с тем, что посевные работы проходили именно весной. Пшеница в России яровая, а не озимая. Посевные работы начинались 1 мая, в день святого Еремея [на последней неделе пахоты], а закончить посев надо было не позднее 15 июня, дня святого Фита («Кто сеет после Фита, тот прост бывает – хлеб не вызревает» – гласит поговорка[298]). Погребение зерна и его воскресение не только были напрямую связаны с этими религиозными действами, но и являлись их глубинной экономической основой. Когда зерно хоронили, его оплакивали, а затем провоцировали всплески радости, чтобы поспособствовать его «воскресению». Мы вновь встретимся с этими обрядовыми действиями в том, что этнологи называют «плачевой культурой и смеховой культурой». Они, в частности, проявлялись в семейных обрядовых песнях.

Все эти разбросанные по обрядам идеи формируют единый символический комплекс: смерть и воскресение природы, культ мертвых, помогающий новому урожаю, погребение и воскрешение зерна, роль первого плана, отведенная женщинам, поскольку женщина сама по себе является местом погребения и воскресения. Она сама есть жизнь и плодородие.

Отголоски обрядов и образ роженицы

«Бабьи каши»

Этот обряд был приурочен к 26 декабря, празднику Богоматери. Также это был праздник рожениц и повивальных бабок. У нас есть различные свидетельства. «На другой день Рождества Христова празднуют так называемые бабьи каши: многие крестьяне, имеющие детей, с женами вечером ходят к повивальной бабке и приносят ей водку, харч, блюда пирогов или блинов и всякой всячины, и здесь они едят и пьянствуют часто до бела света[299]». В этот день женщины, рожавшие в тот год, и повивальные бабки служили службу иконе Богоматери «Помощь в родах» или иконе «Блаженное чрево». Другой текст рассказывает, что после этой службы роженицы дарили повивальным бабкам подарки, приглашали к себе и угощали их кашей, почему и праздник носит название Бабьи каши.

Мотивы русских вышивок.

Роженицы. Мать и дочь

Православная церковь выступала против этих обычаев. Она запрещала приносить 26 декабря в церковь пироги в качестве подношения Богоматери, пытаясь объяснить, что та родила без участия тела, что, судя по всему, никак не меняло ситуацию. Данный обычай был широко распространен, о чем свидетельствует негодование Церкви в Средние века по поводу «второго пира» – застолья на следующий день после священного рождения[300]. В данном случае чествовалась именно мать-роженица[301]. По мнению последнего автора, эти праздники могли восходить к богиням-роженицам, матери и дочери, упомянутым в летописях и в изобилии присутствующим на вышивках.

«Бабий праздник», чествование материнства

Эти действа устраивали в мае, реже осенью (в этом следует усматривать связь с аграрным плодородием), во время сложных родов или болезни женщины (в качестве профилактической меры). Опьянение при этом было ритуальным, а потому обязательным.

В 1926 году этнографу Нине Ивановне Гаген-Торн довелось наблюдать в деревне бывшего Петергофского уезда, в 50 километрах от Санкт-Петербурга[302], необычный праздник (так называемый бабий праздник). В этой деревне жили ижоры, коренной финно-угорский народ. «Устраивается этот праздник в доме какой-нибудь вдовы. Ни мужчины, ни девушки, ни дети не имеют права присутствовать при этом. В старину, по рассказам, их даже близко не подпускали, и окна занавешивали, чтоб не смотрели».

Вместе собирались 40–45 женщин. Каждая приносила с собой заранее подготовленное угощенье, обязательно приносили по три яйца, из которых готовили гигантскую яичницу. Пили пиво и чай. Все должны пить допьяна, даже те, кто обычно воздерживается. Единственный мужчина, чье присутствие допускалось на пиру, – пастух, который наливал питье женщинам и дудел в рожок или играл на дудке, а женщины под эти звуки плясали. Женщины рассаживались за два стола, пока один стол ел, другой в это время пел песни. Потом они менялись. «Распорядительница, повивальная бабка Маланья, носится в голубой кофте и развевающейся юбке, как сияющий толстый шар. <…> она простоволосая, как, впрочем, и большинство женщин на этом празднике. Обычно они были в “сборниках” и платках.

Выкрикивали молодушек, только что вышедших замуж и, значит, присутствующих первый раз. Пели им песню, а затем начинали качать. Также качали тех, у кого родился первый ребенок и первый внук. Затем столы составляли в сторону и прикрывали ставни. Начинали танцевать. «Развевая юбками, махая платочками, скачут, раскачиваясь и приседая, поют все громче, ритм захватывает всех. Пляшут до изнеможения, часа два. Потом кто-то предлагает – “пора уж хороводом, на улицу”. Высыпав туда, берутся за руки и длинной цепью <…> идут по улице, распевая песни. Гулянье продолжалось до вечера. Разошлись уже к полуночи. На другой день “догуливали” остатки».

По данным этого автора, этот «бабий праздник» существует только в областях, населенных коренными финно-угорскими народами (то есть всегда жившими на русской земле и принявшими христианство через православие). Его нет у финно-угорского населения, пришедшего с внешних территорий и исповедующих лютеранство.

Аналогичный праздник встречается у другого финно-угорского этноса, у мордвы Пензенской губернии. Праздник устраивается пожилыми женщинами, которые готовят брагу и яичницу. А затем начинают молиться перед иконами:

«О Шкабавас, кормилец, дай нам здоровья, пусть уродится хлеб, размножится скот, чтобы было, чем родителей помянуть».

Затем с пением приходят молодые женщины. Старухи открывают для них настежь ворота и вводят в избу. «Каждую молодушку, вышедшую замуж в течение последнего года, подводят к столу с явствами и, наклонив ей голову, слегка стегут по спине три раза кнутиком, приговаривая: “алняк, алняк!” (несись, несись!) При этом молодушка вынимает из-за пазухи куриное яйцо и кладет на стол». Затем все начинают пить, петь и танцевать.

В качестве общих черт у этих двух праздников можно выделить: время, когда они происходят (весной), их замкнутость в среде замужних женщин, яйца в качестве обрядовой пищи (а яйцо является общеизвестным символом плодородия и плодовитости), обрядовое опьянение и признаки оргии, а также культ женского плодородия с добрыми пожеланиями недавно вышедшим замуж и недавно родившим.

Согласно Нине Ивановне Гаген-Торн и Дмитрию Константиновичу Зеленину, существуют многочисленные, но краткие упоминания о «бабьих праздниках» у восточных славян. Как правило, они справлялись весной. Сообщения о таких праздниках обнаруживаются от поселений донских казаков до северной Вологодской губернии. В некоторых случаях эти праздники были христианизированы, перенесены на неделю- следующую после Пасхи и приурочены ко дню поминовения жен-мироносиц[303].

Чудодейственная сила Троецыплятницы

Описание этого обряда сделал Дмитрий Константинович Зеленин[304], который узнал о нем в Вятской губернии. В случае болезни женщина давала обет провести Троецыплятницу. Она звала к себе своих соседок. Те приходили накануне обозначенного дня и приносили с собой куриц, одна из которых к тому моменту уже высидела три выводка цыплят. Куриц варили целиком. В назначенный день приходил священник, чтобы отслужить молебен. Затем женщины оставались одни: троецыплятниц(у) съедали старухи, вдовы и повивальная бабка, а других куриц съедали остальные женщины (девушки в этом обряде не участвовали). Ритуальным блюдом была троецыплятница (курица с тремя выводками птенцов); ее следовало есть без вилки и ножа, чтобы не поломать кости. Кости и другие отходы надлежало завязать в мешок, который затем шли выбрасывать в реку, подпрыгивая при этом на куриный манер, или закапывать в яме в лесу. В отличие от вышеописанных обрядов, этот проходил в тишине, без танцев и песен.

Добавим, что в очень ослабленном и немагическом виде в наши дни все еще существуют женские собрания – в том числе в городах – с застольем, водкой и песнями.

Удивляет в этих обрядах, уже в XIX веке являвшимися не более чем пережитками прошлого, не только их относительная частота, но и то, что они были приняты обществом в целом, то есть и мужчинами, и представителями церкви, которые в случае необходимости приходили отслужить службу. Кажется, в этом вопросе существовал общий консенсус, и обряд постепенно исчезал скорее из-за прогресса науки, медицины и техники, нежели из-за гонений или насмешек со стороны мужской части населения.

От эпидемии до женской борозды, Опахивание

Во время эпидемии женщины брали соху и пропахивали ей борозду вокруг села, «чтобы прогнать смерть». В состоянии полного исступления они набрасывались на любое живое существо, которое попадалось им на пути (кошку или собаку), и расчленяли его, приняв за обернувшуюся «смерть» (мужчины остерегались выходить на улицу). Об этом обряде упоминают многие авторы. У Даля[305], например, говорится: «в полночь нагие бабы собираются вместе и идут искать и убивать Коровью Смерть». А вот фрагмент описания этого вакхического обряда, которое Афанасьев привел в середине прошлого века[306]:

«Обряд этот совершается с общего согласия и по решению мирской сходки; в Волынской губернии плуг везут на паре волов, но во всех других областях в этом важном деле не употребляют животных. Старуха-повещалка, большею частию вдова, выходит в полночь, в одной рубахе, на околицу и с диким воплем бьет в сковородку; на ее призыв со всех сторон собираются бабы и девки с ухватами, кочергами, косами, серпами, помелами и дубинками. Ворота во всех домах запираются, скот загоняется в хлевы, собак привязывают. Сбросив с себя рубаху, повещалка клянет Смерть; другие женщины привозят соху, надевают на эту голую бабу хомут и запрягают ее в соху; потом начинается троекратное опахивание вокруг села, причем сопровождающая толпа держит в руках зажженные лучины или горящие пучки соломы. <…> Шествие происходит в таком порядке: впереди несут иконы Богородицы <…>, Власия – если бывает чума рогатого скота, Флора и Лавра – если бывает падеж на лошадей, так как эти святые почитаются патронами означенных животных; курят ладаном или целебными травами и даже в некоторых местах поют церковные гимны. Затем едет старуха на помеле в одной рубашке и с распущенными волосами; за нею двигается соха, и за сохой идет девка с кузовом разного зернового хлеба, собранного со всех домов, и сеет по пролагаемой борозде. Иногда, вместо передней старухи, несколько баб и девок едут на помелах и лопатах вслед за сохою и также в одних сорочках и с растрепанными волосами. Следующая позади толпа пляшет, вертится, кривляется, размахивает по воздуху принесенными орудиями, бьет в тазы, чугуны, заслонки и косы, свистит, хлопает кнутами; останавливаясь перед каждым двором, бабы и девки стучат в ворота и бешено вопят: “бей, секи, руби Коровью Смерть или Холеру! – сгинь, пропади Черная Немочь! – запашу, заколю, загребу, замету!” <…>

В Воронежской губернии женское население выбирает девять девиц, известных своим незазорным поведением, трех вдов, отличающихся толщиною, и одну беременную женщину; в полночь избранных девок впрягают в соху – они бывают в белых сорочках, с распущенными косами; ходом сохи управляют вдовы, а впереди идет беременная баба с образом Божьей Матери; все сборище поет:

В Курской губернии в соху впрягают бабу-неродицу (неплодную), управлять сохою дают девке, решившейся не выходить замуж, а вдовы набирают песку и рассеивают его по проведенной борозде. Посев песка совершается и в губерниях Воронежской и Орловской, при пении следующих стихов:

Если попадется тогда навстречу какое-нибудь животное (например, кошка или собака), то его тотчас же убивают – в полном убеждении, что это Смерть, поспешающая укрыться в виде оборотня; если кошка вскарабкается на высокое дерево, то его вырывают с корнем, а кошку убивают. <…> Во время опахиванья мужчины не выходят из домов ради беды великия, потому что бешеная толпа баб всякого встречного принимает за оборотня. Обводя село или деревню отовсюду замкнутою круговою чертою, верят, что за этот опаханный рубеж Смерть уже не в силах перейти».

В этом удивительном во многих отношениях тексте, ни в коей мере не поддерживающем идею того, что женщины – это слабый пол, описаны остатки обряда, пересказанные Афанасьевым (и он представлял этот обряд как «хорошо известный») и другими авторами. В разделе «Смесь» издания «Этнографическое обозрение» от 1897 года автор, школьная учительница, оставшаяся анонимной, сообщает следующее:

«Она проезжала мимо одного хутора, где как раз совершался этот обряд; издали она заметила множество каких-то блуждающих огней, а потом увидела, что извозчик, по мере приближения к тому месту, все сильнее дрожал. Расспросив его, она узнала, что это был обычный осенний обряд опахивания, совершаемый молодыми бабами и девками после жатвы с целью охранения от болезни животных. Она добавляет: “Из жителей никто, кроме участвующих в этом обряде, не рискнет выйти из хаты в день совершения обряда, зная, что вышедший, наткнувшись на обряд, подвергается смерти». Горе путнику: полудикая толпа баб, с визгом и писком, бросается на встретившегося и разрывает его в клочки, если последнему не удается бежать[307]».

Этот обряд просуществовал до конца XIX века в России, но не на Украине. Подобные свидетельства показывают, что женскую силу считало магической все общество, в том числе мужчины. Эта магическая сила была связана с земледельческими практиками (женщины, запряженные в плуг и/или направляющие его, пропахивали борозду вокруг деревни). Он очень четко показывает отождествление Богоматери с более ранним аграрным божеством, божеством плодовитости (икону держала беременная женщина), но также подчеркивает благотворную силу, которая в конечном счете исходит от этого оголтелого женского войска, способного отгонять болезнь и даже смерть. (Этот анализ противоречит мнению Ф. Конта, который, описывая этот обряд, рассматривал его как исключение в контексте, который, по его словам, «весьма значительно патриархален[308]». Мы уже разобрались с тем, что следует понимать под термином «патриархальный»).

Покров пресвятой Богородицы

Покров (1 октября) – это дата начала вечерних посиделок. Его еще называли девичьим праздником. Праздник Покрова – это отсылка к преданию о «чудесном явлении Богоматери, распростершей над Царьградом свой покров для защиты города от сарацин», но в народном осмыслении он приобрел совершенно иное значение и стал восприниматься по связи с обычаем покрывания женщиной головы после выхода замуж. В этот день молодые девушки шли в церковь и молились о скором замужестве. Именно в день Покрова начинался период свадебных гаданий и заговоров[309].

Святые Кузьма и Демьян

(Праздник Кузьмы-Демьяна)

Эти святые воспринимались как «податели плодородия, устроители браков, пособники и учителя преимущественно женских работ». Они часто упоминались вместе как «матушка Кузьма-Демьян» и были по факту синонимичны женскому божеству-защитнице. В народном сознании они также считались «курьими богами[310]». Девушки готовили угощения, среди которых обязательно был куриный суп. 1 ноября считался «девичьим праздником». Так, в песне говорится: «На Кузьму-то на Демьяна, на девичий праздник…».

Вот два описания этого праздника:

«Собираемся девчонки дня за два, за три. Ходим по деревне, собираем: кто даст солодку, кто мучки, ставим пиво. Пиво варим (дров-то мы накрадем). <…> Сварим пиво, сольем в бочонок. <…> Вечером мы собираемся в одну хату. Пойдут у нас игры. <…> Потом приходят ребята. У нас начинается игра. Сидим все девушки подряд. Одна выходит, и мы ей песню запоем, и она ходит вдоль избы, берет парня с собой[311]».

«<…> в некоторых местах существует даже обычай, в силу которого девушка-невеста считается в этот день как бы хозяйкой дома, они приготовляет для семьи кушанья и угощает всех, причем в качестве почетного угощения подается куриная лапша, отчего и праздник этот известен в народе под именем «кочетятинка» (от «кочет» – петух). Вечер этого дня деревенская молодежь проводит в веселье: девушки собираются в какой-нибудь большой избе и делают так называемые ссыпки, то есть каждая приносит что-нибудь из съестного в сыром виде: картофель, масло, яйца, крупу, муку и прочее. Из этих продуктов устраивается пиршество, к которому в качестве гостей приглашаются парни. Такие пирушки продолжаются до света[312]».

А какие же игры устраивались? Есть прекрасное описание игры, называемой «Женитьба Терешки»: «Она представляет свадьбу нескольких пар. Двое пожилых мужчин и женщин, изображающих родителей или посаженных отца и мать, одну за другой благословляют пары на брак. Молодые садятся за стол, и начинается обильное угощение, которое переходит в разгул. Нареченные мужья провожают своих нареченных жен домой. Тяжелые драмы бывают последствием таких игр[313]».

Очевидно, что все эти верования, ставшие христианскими праздниками, в то же время являются отголосками старых суеверий. С одной стороны, мы видим, что большое значение придавалось курице и яйцам, которые, полностью находясь в ведении женщин, являются символом плодородия. С другой стороны, эти обряды, имевшие целью возрождение природы, принимали форму любовных и брачных игр, где главную роль играли молодые женщины: девушки были зачинщицами игр.

Нас поражает частота проведения всех этих праздников, и мы видим, что практически каждая категория женщин имела собственные праздники (девушки, замужние женщины, пожилые женщины). При перечислении этих бесконечных праздников и обрядов задумываешься: «Когда же эти женщины и девушки успевали работать, а также заниматься семьей или мужем?» На этот закономерный вопрос существует несколько ответов. С одной стороны, обряд не был беспричинным праздником, просто развлечением, он был частью репродуктивной магии, в которой женщины, с согласия всего общества, должны были принимать самое активное участие. С другой стороны, их можно было бы проводить быстро и при помощи самых простых средств (ели яичницу, курицу, лепешки, а не икру).

Кроме того, описанные обряды существовали не в одном месте одновременно, одни были скорее северными, другие – южными (например, связанные с русалками). Встает проблема географического распределения этих обычаев, и мы сделали пока лишь небольшой набросок по этой проблеме. Как бы то ни было, эксплуатация барином мало фигурировала во всех этих отношениях; эксплуатация со стороны родителей, хозяина или хозяйки проявлялась очень сдержанно; что касается эксплуатации со стороны мужского пола, о ней, кажется, вообще не сообщалось. Противоречит ли это семейной организации? В любом случае такое противопоставление кажется вполне допустимым, и в конечном счете получается, что женщины имели довольно большой запас свободы. Леруа-Больё в свою очередь, также не опасаясь подобного противоречия, отмечал, насколько эти женщины, якобы эксплуатируемые, казались красивыми и сильными:

«Эти молодые девушки и эти молодые женщины Великой России не лишены изящества, когда, одетые в белые рубашки и яркие юбки, они возвращаются летним вечером с полей, держа стройную линию в один или два ряда, и, занимая всю ширину просторных улиц русской деревни, поют вместе одну из своих меланхоличных национальных песен[314]».

V. МАГИЯ, ВЕДЬМОВСТВО И ОДЕРЖИМОСТЬ

Как мы видим, женская вселенная полностью пронизана магией, и тому есть две причины: с одной стороны, подавляющее большинство аграрных обрядов совершались женщинами (обряды, связанные с охотой и рыболовством, оставались делом мужчин), а с другой стороны, различные возрастные этапы жизни женщины, ее способность к деторождению управлялась законами фертильности/бесплодия, которые представляются очень близкими обрядам плодородия.

Мы установили, насколько в женских весенних таинствах обряды фертильности и плодородия эквивалентны друг другу. Свадебный обряд, обряд погребения, семейные обряды во многом продиктованы тем, что фольклористы называют «плачевой культурой, смеховой культурой», символическим комплексом, характерным для аграрных обрядов. Мы вернемся к ним, когда будем говорить об устной традиции. Пожилые женщины, уже освобожденные от материнства, но при этом матери и бабушки, передавали свои магические знания. Они – повивальные бабки, знахарки, плакальщицы и т. д.

Знахарки

Мазалова много писала о народной медицине, которая и по сей день практикуется на Русском Севере[315]. Знахарок там называют бабками, это понятие не имеет мужского эквивалента (еще один пример его употребления – повивальная бабка). Это, как правило, пожилые женщины, которые знают и хранят заговоры либо в устной форме (в памяти), либо в письменной (в тетрадках)[316]. Они лечат все виды сглаза, болезни, связанные с нервами, кровотечения, нарывы, кожные заболевания, зубную боль и т. д. Больной должен «верить» в действенность магии. В наши дни он сначала обращается к врачу, не слишком ему доверяя. А потом идет к знахарке. Та долго разговаривает с больным (или его близкими) и использует различные методы, которые, как известно, помогают установить диагноз: кладет горящие угли в воду, горячий воск наливает в тарелку и т. д. Цель обряда исцеления[317] – установить контакт с «потусторонним миром», чтобы вырвать болезнь и изгнать ее во внешний мир. Обряд проводится на рассвете, на убывающей фазе луны. Если его проводят дома, то делают это рядом с печкой: знахарка стоит, повернувшись лицом к печной заслонке, что и позволяет установить желаемый контакт (это отверстие считается входом в царство мертвых). Через тексты заговоров она обращается к своим помощникам (животным, святым и т. д.), просит их изгнать болезнь. Она также обращается к болезни, заклиная ее уйти. Заговоры произносятся тихо, потому знахарку и называют шептуньей. Ни больной, ни возможные свидетели не должны слышать ее слова, предназначенные исключительно сверхъестественным силам. Целительница изображает некоторую сценку (например, делает вид, что топчет болезнь), ускоряет заклинание, входит в экстатическое состояние, которое передается больному: тот впадает в летаргический сон, а когда просыпается, часто чувствует себя лучше. Еще раз отметим, что этот обряд существует и сегодня и что он пережил, пусть и в отдаленных регионах, 70 лет советского режима и медицинского прогресса.

Идея о том, что болезнь – это чужеродный элемент, который проник в тело со злым умыслом и что его необходимо извлечь, сближает эти практики с практиками шаманов и “medecine men”, которые отправляются на поиски души больного. Об этом свидетельствует этот широко распространенный заговор, призванный прогнать болезнь:

«С ветру пришло – на ветер лети. С лесу пришло – на лес поди. С народу пришло – на народ уходи!»[318]

Другой пример – вера в икоту, якобы вызывающую определенную форму истерии: это все красная лягушка, которую больной случайно проглотил, а может, ее подослал к нему колдун. От нее можно избавиться, только выпив заговоренный деготь. Это соответствует мифологическим представлениям о соотношении здоровья и болезни, очень древним языческим представлениям[319]. Во многом женщины, обладающие магическими знаниями, являются неофициальными жрицами дохристианских культов, дошедших до наших дней. Отметим также, что это не мешает им быть иногда искренне верующими, так же как это не мешает служителям православной веры иногда прибегать к услугам этих знахарок.

Существуют, разумеется, и колдуны. Добрые колдуны имеют более четкую специализацию: иногда они связаны с определенными профессиями, например пастушеством, или занимаются защитой домашнего скота[320]. А у злых колдунов (в исторических текстах[321] мы их находим примерно столько же, сколько и злых ведьм) одинаковые свойства и качества, и они подвергаются одним и тем же гонениям[322].

Любовная магия

Любовная магия также входит в набор умений ведьмы. Любовные заговоры встречаются возможно даже чаще, чем заговоры от болезней. Любовные зелья и отвары, которые дают выпить мужу или возлюбленному, а также заговоры, цель которых привязать к себе этого мужчину или, наоборот, отворотить от себя, – во все времена и на всех широтах эти практики остаются широко распространенными и универсальными. При этом женщины используют их гораздо чаще мужчин. Приведем пример заговора на любовный приворот:

«На море на Океане, на острове Буяне[323] живут три брата, три ветра, один северный, один восточный, третий западный. “Навейте, нанесите вы, ветры, печаль, сухоту рабу/рабе (имя), чтобы он(а) без рабы/раба (имя) дня не дневал(а), часа не часовал(а)”. Слово мое крепко»[324].

Достаточно быстрого взгляда на эти заговоры, чтобы увидеть, насколько действующая мораль и регламентация любовных чувств браком оказываются смешны и нелепы на фоне внезапно вспыхнувшей страсти, желания или ревности, которые долгое время сдерживались. В этом случае магические практики являются предохранительным клапаном, каковым становится и разгул в праздничные дни. В этом следует усматривать открытую насмешку над всеми моральными, религиозными, семейными, административными и научными (медицинскими) авторитетами. Остальные заговоры касаются в основном сглаза, а именно – способов наложить его или уберечься от него.

О помощи заклинали сверхъестественные силы и зачастую стихии. Эти заговоры по-прежнему использовались в XIX – начале XX века, что говорит нам о том, что очень древняя вера во всемогущество слова никуда не исчезала. Слово колдуна или ведьмы обладает созидательной силой. Считается, что волшебница и волшебник способны направлять как во благо, так и во зло бушующие стихии, способствовать выздоровлению или болезни, счастью или несчастью, процветанию или бедности, а также регулировать, на свой лад, отношения между людьми.

Ведьмовство

Как известно, женщинам всегда приписывали этот род занятий, и ведьмы считались опаснее колдунов. Эти практики и суеверия уходят своими корнями в глубокую древность и подчеркивают темную, извращенную и крайне опасную сторону Женщины, по крайней мере в том виде, в каком их представляет себе общество.

Для начала проникнемся атмосферой романтической повести писателя Ореста Сомова «Киевские ведьмы» (1833), довольно точно отражающей суеверия XIX века. История следующая:

«Молодой казак Киевского полка, вернувшись после доблестных сражений с ляхами в родное село, женится на Катрусе, очаровательной дочери женщины, считающейся на селе ведьмой. Катруся – примерная жена, муж в нее безумно влюблен. Однако всякий раз, когда луна достигает последней четверти, очаровательная супруга делается грустной, меланхоличной, не терпит ласки мужа. А сам он странным образом засыпает, а потом просыпается лишь два дня спустя. В конце концов он обнаруживает, что в эти вечера она подкладывает ему под подушку узелок с сонными травами. В следующем месяце он выбрасывает узелок и, притворившись, что крепко спит, наблюдает, как жена его раздевается, намазывается мазями и улетает на метле через трубу. Он в точности повторяет все ее действия, после чего вихрь уносит его на Лысую гору[325], место сбора ведьм, вампиров, русалок и прочей нечисти. Он видит свою супругу, неистово отплясывающую с козлом. Вдруг один из чертей кричит: “Здесь русским духом пахнет!” Все принимаются искать незваного гостя, его почти обнаруживают, но тут жена кидается к нему, делает его невидимым и отправляет в их дом. После болезненного пробуждения и напряженных объяснений между супругами Катруся, используя свои чары, прижимается к нему и начинает сосать кровь у его сердца. Казак умирает, но в состоянии блаженства. А ведьмы во главе с матерью Катруси нападают на нее и сжигают на костре».

Перед нами типичная борьба добра в лице казака со злом, воплощенным ведьмами, а Катруся находится между ними и расплачивается своей жизнью за то, что сначала хотела спасти мужа, а затем позволила умереть ему мягкой смертью. Смерть самой же Катруси будет очень нелегкой. Каким бы романтичным ни был подход автора к сюжету, он все равно четко отражает деление на добро и зло, привнесенное в Россию христианством.

Перейдем к реальным верованиям, таким, какими их описывает Афанасьев[326]. Слова «ведьма» и «знахарь/знахарка» в русском языке происходят от корней «знать», «ведать». Ведьмы умеют излечивать раны, останавливать кровотечения, лечить укусы змей и бешеных собак, вывихи и переломы. Они знают свойства растений и собирают их главным образом в ночь на Ивана Купалу[327]. Они используют мешочки, амулеты и узелки. В мешочки кладут травы, мази, фрагменты тел (змеиные головы, высушенное крыло летучей мыши и т. д.) или еще, например, кусочек бумаги, на котором написано заклинание. Узелки, завязанные нитки не дают пройти опасному злу: так, чтобы уберечь ребенка от скарлатины, его заставляют носить девять завязанных красных нитей[328]. Аналогия – наиболее часто используемый образ мыслей в практиках знахарок. Так, чтобы сглаз не коснулся жениха или невесты, они носили ремни с узелками; если кто-то ломал руку или ногу, молодое дерево расщепляли надвое, раз или два продевали пострадавшую руку или ногу в расщелину, а затем соединяли обе части дерева. Если на поля нападали черви, шли за знахаркой, которая нашептывала заклятия и делала узлы на колосьях: это называлось «заламывать червей[329]».

Считается, что ведьмы и колдуны способны насылать грозовые тучи, вихри и град; они могут красть росу, дождь и звезды; в народных представлениях они летают по воздуху и собираются на Лысой горе[330]. Они неистово пляшут и устраивают оргии. Ведьмы крадут молоко у коров, влияют на плодовитость и могут принимать другой облик. Если ведьма хочет вызвать засуху, ей достаточно взмахнуть своим передником при первом появлении дождевой тучи, и та улетит подальше. Во время бури ведьмы бьются друг с другом прямо посреди туч. Это из-за них происходят затмения, поскольку они крадут звезды. В одном причитании 1842 года говорится:

Таким образом, ведьмы и колдуны управляют природными стихиями и перемещаются вместе с облаками со скоростью ветра. Следовательно, они наделены силой демиургов. Всем известно, что перемещаются они верхом на метле или на кочерге и вылетают через трубу (Гоголь, «Ночь перед Рождеством», 1832). Самые распространенные способы улететь – побрызгаться водой, вскипяченной вместе с пеплом «купальского костра», или намазать подмышки мазью из особой травы. В XIX веке на Украине все еще верили, что ведьмы могут задерживать дождь, вызывать град и неурожай.

Ведьмы, как мы и говорили, зачастую оказываются сильнее колдунов. Афанасьев рассказывает следующую любопытную историю: один колдун, из ревности к парню, наслал на него стремительный вихрь. Когда парень, наконец, вернулся на землю (в жалком состоянии, надо полагать), он обратился за помощью к колдунье, та тоже вызвала вихрь, который унес колдуна безвозвратно. Ведьма может заставить своего возлюбленного (или любого другого человека, кого она пожелает) прийти к ней, сжигая определенные травы.

Также ведьмы выбивают белье: в Галиции они используют для этого свои большие свисающие груди. Они портят кудель и гребни для чесания. По мнению Афанасьева, эти женские занятия объясняют, почему во все времена женщин и девушек чаще обвиняли в колдовстве, чем мужчин.

«Лысые горы» также называли «бабьими горами»[332]. Полеты ведьм к этим горам главным образом случались в ночи солнцестояния (на Рождество, на Ивана Купалу) и весеннего равноденствия. В это время крестьяне крепко привязывали своих лошадей в конюшнях, чтобы ведьмы их не украли. Шабаш ведьм в основном состоит из диких и непристойных танцев, совокупления с чертями, бурных споров, во время которых они решают погубить такого-то человека или такую-то скотину. Именно это и происходит в повести, о которой мы говорили.

В сказке «Елена Премудрая»[333] дочери нечистого духа, а вслед за ними и солдат, главный герой этой истории, превращаются в птиц и летят на луг, где собираются волшебницы, принявшие облик птиц. Их королевна, Елена Премудрая, прилетает на золотой колеснице и «начинает учить их всяким премудростям». Во всех этих историях Сатана как князь Тьмы не появляется, руководство действиями возлагается на кошку, на козла, на повелительницу ведьм, а на Украине, например, на Вия[334], самого главного демона с испепеляющим взглядом.

Колдунам и ведьмам очень тяжело умирать. Они ужасно страдают и должны заранее передать свои знания. Вся природа сотрясается от их смерти[335].

Сходство между ведьмовскими оргиастическими праздниками и непристойными календарными праздниками очевидно. Об этом уже говорил Афанасьев, опираясь на тот факт, что женщины раздевались и расплетали свои волосы, плясали полупьяные и скакали верхом на кочерге[336]. Заклятья против ведьм следуют у печной заслонки[337].

Среди других пакостей, которые устраивают ведьмы, следует упомянуть их способность лишать мужской силы жениха и прятать половой орган невесты. Поэтому жениха и невесту необходимо защитить в момент заключения брака (тщательно закрыв все двери и печные отверстия)[338]. Они могут сделать пару (как и поле) бесплодной, завязав узлы, и задача знахарки развязать эти узлы. Их также обвиняют в краже плода у беременных женщин, вызывании трудных родов – причем всегда одним и тем же способом. Нужно развязать узлы, открыть двери, затем воззвать к Богоматери или любой другой святой помощнице в родах, чтобы открыть «телесные врата» роженицы.

Колдуны и ведьмы могут превращаться в животных, чаще всего в волков (волчиц), медведей, но также в коров, быков, лошадей. Они всегда сохраняют какие-то признаки этих обращений (маленький хвост, обрубок рога и даже шерсть под языком!). Встречаются истории о ведьмах, обратившихся в лошадей, которых главный герой изнуряет. Есть версии, в которых ведьмы обратились в собаку, кота, птицу. Ведьма может превратить всех присутствующих на свадьбе в волков, завязав узел у себя на ремешке и положив его на порог.

Украинцы верили в особый вид ведьм, называемых «марами». Они нападают на спящих, угнетают их и сосут их кровь. Пересказ сказки «Казак и ведьма» представлен ниже:

«Приехал один казак в село, где по ночам ходит смерть. Его пустили переночевать в одну избу, но хозяева предупредили его, что в их селе по ночам смерть ходит, в какую избу ни заглянет – так наутро клади всех жильцов в гробы да вези на погост; нынешнюю ночь за нами очередь. Но казак оказался себе на уме, спать не лег и притаился. В самую полночь в окне показалась ведьма и стала было кропить избу кропилом, как казак отсек ей руку своей саблей. На утро все проснулись живые и несказанно этому обрадовались. Казак со всем селом решил отправиться на поиски ведьмы. В конце концов они нашли девушку с отсеченной рукой, стонущую у себя в кровати. Ее утопили»[339].

Процессы над ведьмами и колдунами

Наказания, которым подвергались последователи оккультных наук, должны были быть соразмерны силе веры в их всемогущество и силе страха, который они внушали. А. Н. Афанасьев рассказывает об обычае, который еще в середине прошлого столетия существовал на Украине. Если женщину подозревали в ведьмовстве, ее бросали в воду; ей на шею надевали камень и удерживали ее при помощи веревок. Если она тонула, ее поднимали и отпускали, а если всплывала – становилось ясно, что это ведьма, и ее утапливали. Известен один случай, когда на Украине женщину сожгли за колдовство (за кражу росы). В других случаях помещики сжигали кого-то из своих крестьян[340].

Также считалось, что ведьмы насылали болезни при помощи ветерка. Согласно данным Афанасьева, если случалась эпидемия, то женщину, заподозренную в злом волшебстве, всем людом казнили. Эту якобы ведьму завязывали в мешок вместе с собакой, черной кошкой и петухом, а затем топили в реке или заживо зарывали в землю. Во время засух и холеры предполагаемую виновницу могли сжечь на терновом огне.

Одержимость

Первые случаи одержимости были зафиксированы не раньше XVII века. От них страдали представители обоих полов, но прежде всего женщины. Одержимых очень боялись: им достаточно было указать, что тот или иной человек ответственен за их беды, чтобы этого человека схватили, заперли и пытали до тех пор, пока он не признавался в своем предполагаемом участии в несчастии своего обвинителя. В XVIII веке демонстрации одержимости часто бывали лживыми, что доказывает, что в нее уже больше не верили. В 1715 году Петр I издал указ, согласно которому всякого одержимого (-ую) было необходимо задержать, с тем чтобы определить, имела ли место симуляция.

Так, в 1714 году некая Варвара Логинова, жена плотника, стала одержимой и начала выкрикивать имена. После ареста она в итоге призналась, что хотела таким образом отомстить за своего деверя, которого оскорбили и избили в ее присутствии на свадьбе. Спустя несколько дней после свершившегося она начала выкрикивать, с совершенно бессознательным видом, имена тех, кто избил ее родственника, и так по два-три раза на дню. С 1770 года, во времена царствования Екатерины II, тех, кто был убежден в своей одержимости (чаще всего это были женщины), били кнутом, и это постепенно положило конец подобного рода приступам[341].

Даниил Лукич Мордовцев[342] приводит более современные случаи осуждения и наказания ведьм за одержимость. Например, он сообщает[343], что в одной из деревень Саратовской губернии арестовали одну замужнюю крестьянку с детьми по фамилии Козырева. Она обвиняла себя в том, что у нее на службе было штук 30 чертей, завещанных ей бабушкой по отцовской линии. Козырева утверждала, что сначала она благочестиво, если так вообще можно выразиться в данном случае, использовала их для пересчета песчинок на холме напротив. Затем, когда им надоела такая неблагодарная работа, а одна из соседок стала ей докучать, обвиняемая, по ее же словам, в итоге воспользовалась своей силой и отправила одного из чертей неотступно преследовать эту соседку. Вскоре, войдя во вкус, она стала одного за другим отправлять их преследовать и сводить с ума столько крестьян (и особенно крестьянок), сколько было чертей. Члены деревенского суда сначала приговорили ее к избиению, а потом, признав свою некомпетентность (и, может быть, опасаясь, что ужасная ведьма сменит жертв и примется за них), они отправили всю компанию (ведьму и одержимых) в Саратовский суд, члены которого были более компетентны, более здравомыслящи, а главное, жили дальше от мест одержимости, а значит, находились в меньшей опасности. Этот суд решил приговорить всех к обязательным работам на несколько недель, что, судя по всему, рассеяло безумие.

Во втором случае свекры обвинили молодую женщину восемнадцати лет в том, что она прибегла к ведьмовству, чтобы отравить своего мужа, их сына. Якобы она воспользовалась мышьяком. Тем не менее муж чувствовал себя хорошо. Обе женщины были отданы под суд, было проведено расследование. Никаких следов мышьяка в доме ведьмы не нашли. В конце концов она призналась, что использовала обыкновенную заговоренную соль. Обеих женщин отпустили, но поместили под строгий надзор попа. Мордовцев приходит к выводу, что здравый смысл в конце концов возобладал и в народе, хотя то тут, то там оставались еще очаги неконтролируемого суеверия[344].

Таким образом, несколько моментов отличают деяния ведьм на Руси от поступков ведьм на Западе: считается, что ведьмины шабаши, проходившие на «Лысых горах», устраивались во время оргиастических праздников, соответствующих солнцестояниям и весеннему равноденствию, периоду, когда сами крестьяне устраивали праздники; Сатана, как таковой, на эти праздники не является, его заменяет черный кот или козел, или главный демон по имени Вий, довольно бледное подражание западному князю Тьмы. На Руси мало присутствует сатанинская традиция (характерно, что в романе «Мастер и Маргарита» Сатану по имени Воланд постоянно сопровождают черный кот и «подозрительный тип с козлиной бородкой»).

Православная церковь, окруженная языческими верованиями, которые у некоторых нерусских этнических групп Руси были в ходу до XIV и даже до XVII века, не смогла сделать эти примитивные культы предосудительными и часто довольствовалась тем, что прятала их под оболочкой поверхностного христианства. Наказания носили более спорадический характер, чем на Западе. Обряды, часто совершаемые женщинами, оставались в своей первоначальной форме поклонения природе. Добавим к этому, что некоторые этнические группы, как, например, карелы, соседствовавшие с русскими и принявшие христианство через православие, повсюду имели репутацию колдунов[345].

* * *

Рассматривая большую часть культов, обрядов, верований, суеверий и оккультных практик, где первостепенную роль играют женщины, либо как деятельные субъекты веры или суеверия, либо как объекты преклонения, мы поражаемся их важности для всего общества. Различные категории девушек/женщин, молодых и пожилых, свободно в них проявлялись. Они обладали реальным могуществом, частично магического и сверхъестественного порядка. Очень часто, из-за веры мужчин в действенность женских практик, эти действия сдерживали возможное доминирование мужчин над женщинами и даже позволяли тем в чем-то опередить мужчин. Все эти обряды часто противоречили социосемейной организации, которая, по крайней мере, официально ставила выше мужчину. Сила и повсеместное распространение этих проявлений, а также обширность их географии также объясняют, по крайней мере частично, почему различные политические, административные и иерархические силы так мало повлияли на менталитет крестьян, крепко державшихся за старые верования, которые в большей или меньшей степени сохранились до наших дней.