В традиционном крестьянском обществе женщина (как и мужчина) не могла существовать вне семьи. Нам предстоит проанализировать значение женщины в этой базовой ячейке. Для начала разберемся, что представляет русская крестьянская семья в XIX и даже в начале XX века.
Многие авторы сходятся во мнении, что нуклеарная семья в том смысле, в котором мы понимаем этот термин (отец, мать, дети, иногда бабушка или дедушка по одной из линий), либо отсутствовала вовсе, либо встречалась крайне редко. Существовало большое патриархальное семейство, а чаще род или «семейная община». Род мог включать до 25, а иногда 40 членов (или больше). Собственность рода была коллективной.
Точку зрения историка Леруа-Больё[25] принято считать классической[26]. По его мнению, а также мнению многих последовавших за ним авторов, крестьянская семья состояла из отца, его женатых сыновей, их жен и детей. Подобную семью он называет патриархальной, она патрилинейная и патрилокальная (совместное проживание с семьей отца). Глава семьи (как правило, отец, но это может быть и старший брат), «большак», руководит другими членами семьи. Ему помогает хозяйка, или «большиха», как правило, его жена, которая руководит женщинами в доме во всех внутренних работах. Глава семьи представляет общину на всех деревенских собраниях, он занимается всеми вопросами, связанными с внешним миром. Он сидит во главе стола на свадьбах. По мнению историка, он обладает почти абсолютной властью над членами семьи, включая право первой ночи с невестками. Согласно высказыванию историка, судьба женщины плачевна: «Женщина лишь рабыня раба»[27]. Леруа-Больё признает, тем не менее, что вдова полноправно участвует в деревенских собраниях, представляя неженатых детей[28].
Семейные общины действительно были широко распространены на севере России, в Белоруссии, в южных степях, на Урале и среди русских поселенцев в Сибири. Земельная собственность была не индивидуальной, а коллективной. Напротив, в средней полосе России и на Украине малая семья встречалась чаще, земли там плодороднее, их меньше, они более востребованные. Переход к малой семье происходит чаще всего после Крестьянской реформы 1861 года. Среди причин – зарождение индивидуализма и протест молодых женщин против угнетения. Но чаще всего подобное разделение приводило к обеднению односемейного двора (у которой чаще всего не было ни скотины, ни орудий труда, ни достаточного количества рабочих рук для обработки земли).
Как бы там ни было, исследователи выделяют два типа семьи, большую и малую, и иногда переходный тип общины, состоящий из нескольких малых семей, живущих по соседству. В противовес тому, что думали об этом некоторые русские славянофилы, Леруа-Больё[29] вполне обоснованно утверждает, что семейные общины существовали не только у русских, но и у большинства нерусских народов в Российской империи (карелы, финны, северные ненцы, мордва, чуваши, марийцы в центральной полосе России и т. д.). За пределами Империи семейные общины можно обнаружить в Грузии, на Яве, в Индии и Египте. В прошлом они существовали и в северном, и в южном полушарии – Мексике и Перу, Китае и Европе. Есть следы семейных общин и в Западной Европе (Германии, Швейцарии, Скандинавии, Англии и непосредственно Франции).
А теперь коротко сравним русскую крестьянскую общину с французской. Работы Лавелея (1872), Генриетты Дюссур (1979) и Брюрона (1994) показали, что вся центральная часть Франции, начиная с феодальной эпохи до конца XVIII века и даже в XIX веке, была поделена на общины (называемые товариществами, коттами, сельями, кондоминиумами…). Некоторые просуществовали до 1930 года. Многие топонимы подобных поселений совпадали с семейными фамилиями: «Жолты», «У Трусса»… Объясняя происхождение данных общин, Генриетта Дюссур ссылается на патриархат, но она упоминает также другие причины совместного проживания: борьба против сеньора, бедность и невозможность для маленькой семьи обрабатывать горную местность. Она отмечает существование женитьбы «на зяте», когда девушка оставалась в родительском доме, а зять с приданым приходил жить к ней. Среди примеров, приведенных автором[30], четверо юношей на семь девушек получали свой «удел», то есть часть наследства, чтобы жениться и уйти жить в другое место.
В этих французских общинах был глава, обычно избираемый членами сообщества, так называемыми персоннерами. Он принимал решения о необходимых работах, продаже урожая, организации свадеб. Его знали только внешние люди (из администрации), он избирался на всю жизнь, пользовался большим почетом и его хоронили в церкви.
Существовала также «хозяйка», либо жена главы общины, либо та, которую выбирали женщины. Она занималась всем, что касалось дома, приготовления пищи, одежды. Садовые и огородные работы, свиноводство, овцеводство и птицеводство, некоторые полевые работы (жатва серпом), а также забота о детях были в ее ведении.
Хозяйство было натуральным и изолированным. Во внешнем мире ничего не покупали, кроме соли и изделий из металла. У «пайщиков» была своя специализация, кто-то пас быков, другой занимался ткачеством и т. д. Все ели за одним столом. Это был огромный стол с длинными скамьями, за которыми могли поместиться около 30 человек. Неподалеку стояла печь, в которой запекался хлеб. Свинью или корову закалывали несколько раз в год. Главная комната называлась жаровней, это была общинная комната, она находилась в доме хозяина. По вечерам все собирались у центрального камина, «канту», где допоздна рассказывали сказки.
Изба и образ жизни русских крестьян очень похожи на это описание. Начнем с краткого обзора славянского жилища[31]. Изба – типичное для русского и более широкого славянского мира четырехугольное жилье, построенное из неотесанных стволов деревьев, уложенных горизонтально одно на другое и вставленных на концах. Русское слово «изба» этимологически связано с немецким “stuba” и латинским “extuva” (см. французское “étuve”). В узком смысле это главная комната, отапливаемая печью, где всей семьей едят и проводят вечера. В широком смысле это название всего дома: он включает в себя первый этаж, где хранятся припасы, а также лестницу и крыльцо для входа на жилой этаж. Избы на Руси строили с незапамятных времен. Во время раскопок Великого Новгорода были обнаружены избы, датированные VIII веком.
Основное отличие от западных деревенских домов заключается в наличии печки, настоящем очаге, используемого для обогрева помещения, приготовления пищи, а также для сна. Построенная из огнеупорных кирпичей печка занимает важное место в главной комнате, ведь в других комнатах, если они имеются, собственного отопления нет. Изба, в узком смысле слова, – это помещение, где все едят и спят вместе, как минимум зимой, и где проводят совместное время по вечерам. В широком понимании слова – это весь дом, где находится печка. Существует два способа расширения жилого помещения: «удлинить» дом так, чтобы пристроить неотапливаемые комнаты по длинной стороне под двускатной крышей, а также построить маленькие отдельные домики на территории, принадлежащей семье, «клети», то есть однокомнатные и неотапливаемые домики, где спят супруги. На севере чаще встречаются дома на два-три этажа: каждой нуклеарной семье отведена жилая комната. В таких общинах, живущих под одной крышей или одним хозяйством, есть и хозяин, и хозяйка; к этой теме мы еще вернемся.
Обратимся к описанию общины Антона, составленному этнографом Иваном Краснопёровым[32][33]. Деревня, образованная коммуной, состояла из девяти домов, один из которых был просторнее остальных. Там жил хозяин, и там же вся община собиралась во время приемов пищи. По прибытии этнографа вся община (около 25 человек) собралась в общем зале:
«Старушка 80-ти лет сидела во главе (на месте под иконами), далее, в соответствии с рангом, располагались члены общины. На столе стояли две большие деревянные лохани щей: горы ржано-пшеничного хлеба возвышались с двух сторон стола. Вокруг стола (на полу или на полати) сидели дети».
Все вечера, праздники и церемонии, по словам автора, проходили в центральном доме. В остальных восьми домах из убранства висела лишь икона в переднем углу, а также лежала одежда членов нуклеарной семьи, и больше ничего. Все было общим.
Но вернемся к интересующему нас вопросу, а именно к мнению Леруа-Больё о положении женщин в русских крестьянских общинах[34]. По мнению историка, а также других исследователей, интересы женщины не учитывались при разделе хозяйства, если таковой происходил (в случае смерти хозяина, например), в разделе имущества участвовали лишь женатые мужчины. Женщина не могла притязать ни на имущество своей семьи, ни на имущество семьи мужа (но у нее было приданое и небольшое личное имущество, которое хранилось в коробье – к этому вопросу мы вернемся чуть позже).
Отец (глава, большак) семейства был владыкой в своем доме «словно царь всея Руси». Сын подчинялся отцу, независимо от возраста обоих. Леруа-Больё ссылается на «Домострой»[35], в соответствии с которым жила не знать, а основная масса народа. Никакой демократии или выборов главы семейства не существовало. Во всем, что касалось дома, большаку помогала жена. Тем не менее историк признает, что сельская община жила не по писаному закону, что влекло за собой большое разнообразие обычаев от региона к региону.
Патриархальные нравы, по словам Леруа-Больё, предполагали промискуитет и, в частности, право свекра вступать в половую связь с невесткой (так называемое снохачество с невесткой, то есть со снохой). Можно с уверенностью сказать о падении нравов и унижении женщины. Автор ссылается на заметки о Московском княжестве XVI века[36], а также на мнения прогрессистов XIX века, например Белинского, который считал, что мужик ищет в жене прежде всего рабочую силу и может ее купить, похитить и т. д. Среди неопровержимых доказательств этого факта, выдвинутых Леруа-Больё, фигурирует свадебный плач.
При внимательном изучении данного подхода мы обнаружим некоторые противоречия.
– По словам историка, лишь женатые мужчины получали долю при разделе хозяйства[37]. Это ложный вывод: на самом деле, лишь пара, то есть мужчина и женщина, состоящие в браке, имеют право на долю при разделе. Брак был обязательным. В браке состояло абсолютное большинство как мужчин, так и женщин. Дети получали юридические права лишь после свадьбы, по словам Довнар-Запольского[38]. Существование холостяка или незамужней является исключением и вызвано, скорее всего, серьезным недугом, являющимся помехой для работы. Принуждение к браку одинаково как среди юношей, так и среди девушек, об этом свидетельствует присказка «без меня меня женили» (глагол «женить» используется только, когда речь идет о мужчине[39]). Значение имеет рабочая сила: инвалид скорее примкнет к попрошайкам. Женщина, ставшая главой семейства вследствие смерти или продолжительного отсутствия мужа, платит налог и имеет право наследования, чего лишен холостяк[40].
Отсылки Леруа-Больё на XVI–XVII века используются без учета контекста. Строго говоря, они относятся к московской привилегированной знати того времени и совсем далеки от крестьян XVI века или более позднего времени[41].
– Свадебный плач более правдоподобный аргумент, так как крестьянки действительно исполняли произведения данного жанра на свадьбе. Однако эти плачи выражают скорее не реальное положение дел, а отношение, продиктованное ритуалом, который в современной этнологической науке называют «культурой плача»[42].
Становится ясно, насколько преждевременно, а точнее, обманчиво, полагаться в своих рассуждениях на недостаточно подкрепленные данные или так называемые доказательства, собранные тут и там без учета контекста и противоречий разного порядка, включая лингвистические. Но Леруа-Больё – далеко не единственный, кто продвигал эти стереотипные представления, они встречаются и среди русскоязычных авторов. В действительности, до недавних пор большинство исследователей не помещали женщину в центр своих интересов, считая эту тему второстепенной, призванной подкрепить ту или иную их теорию. Вместо того чтобы руководствоваться клишированными идеями, нужно найти более обстоятельные источники, более современные и менее тенденциозные.
Однако отметим, что, рискуя вступить в противоречие с самим собой, Леруа-Больё избегает термина «патриархальный» и использует в качестве синонимов: семейный, клановый (или родовой[43]), государственный[44].
Среди других значительных работ на французском языке стоит упомянуть статью Михаила Ковалевского[45], который считает большое семейство неблагоприятной средой для женщин, а чтобы лучше это продемонстрировать, умалчивает о роли «хозяйки» дома. И все же автор дает интересные уточнения об украинской семье, перешедшей к нуклеарному типу быстрее, нежели в России и Белоруссии, благодаря плодородным землям. В более свежей и довольно обстоятельной статье Пьера Шаля[46] о роли «хозяйки» тоже ничего не сказано.
И снова появляется ощущение, что искаженный смысл слова «патриархальный» в совокупности с некоторыми аргументами (например, существование свадебных плачей или мнение западных путешественников XVII века о положении знатных женщин в Московском княжестве) или же андроцентричный взгляд послужили своеобразной ширмой, позволив утверждать об априорном господстве, порой слишком прямолинейном, мужского пола над женским. В результате чего появилась готовая «правда», удобная модель отношений мужского и женского. Реальность гораздо сложнее, мы попытаемся ее продемонстрировать.
Этимологические данные могут также привести к ангажированным интерпретациям. Некоторые лингвисты[47] подчеркивают, что выражения в русском языке «выйти замуж» и «выдать замуж» свидетельствуют о пассивности женщины, если понимать их дословно. На самом деле эти выражения, исторически появившиеся в XI веке, указывали на вступление юной девушки в касту знати/военных, ведь слово муж некогда обозначало благородного человека, воина. Для 90 % населения брак не существовал[48]. Вместе со смещением смысла слова муж к современному значению и распространением официального и религиозного брака на все более и более значительную часть населения привычный смысл выражения получил широкое распространение без дополнительных значений. В крестьянском языке XIX века выражение означало, что молодая девушка, выходя замуж, уезжает из своей семьи. В противном случае (если она остается в семье) использовалось другое выражение: «принимать мужа». Аналогичным образом, если юноша, женившись, уходил из своей семьи, говорили «выйти за жену»[49]. Эти выражения более эгалитарные, чем может показаться.
Стоит ли удивляться, что Э. Бенвенист[50], склонный искать термины родства, демонстрирующие господство мужского пола над женским, «забыл» о двух больших семьях слов: одной, основанной на корне «род» (с первоначальным значением «роды»), и другой, образованной от слова «жена».
Вернемся к этим двум группам слов.
– Слово «род» (во множественном числе – «роды») первоначально означало физиологический процесс рождения ребенка. Затем понятие «род» приобрело значение «клана» (изначально по материнской линии), а также «пола». Среди многочисленных производных можно отметить глаголы «родить»/«рожать» и «родиться». К этой же семье слов относятся «родина», «народ», «урожай», «Род» и «Рожаницы», божество плодородия и богиня родовспоможения и т. д.
Если у слова «род» появилось значение клана в общем маскулинном смысле, это не носило абсолютный характер. В народе главой клана могла быть женщина[51]. В кланах благородного происхождения (или у их потомков) наследницей могла стать женщина, в отсутствие наследника мужского пола[52]. Подобного порядка придерживалась и царская семья, доказательством тому служит русская история XVIII века. На самом деле понятия «род» или «династия» перевешивали понятие пола: мы увидим это на примерах из истории России.
– Слово «жена» значит «супруга» (греч. gunē,; санскр. gnā, «богиня»; ср. английское queen[53]).
Производных от этого слова много, они часто используются. Например, «женить»/«жениться» (для мужчины), «женитьба» (свадьба), «женатый», «жених», «зять».
Другими словами, разные категории мужчин определяются через их отношения к жене или к мужчинам, находящимся под влиянием жены (разных титулов), что подразумевает скорее пассивность с их стороны, чем активность.
Отметим, что выражения «выйти замуж» и «жениться» отличаются в зависимости от пола, и как в первом случае, так и во втором – это говорит о некоторой пассивности индивида. Мы вернемся к этому вопросу.
Не стоит игнорировать литературные отсылки, даже если мы должны попытаться выявить коэффициент ошибки, свойственный писателю.
Повесть Чехова «Мужики» (1892) долгое время считалась классическим произведением о крестьянской семье. Взгляд Чехова, жителя города, врача и человека с хрупким здоровьем, мрачен и даже пессимистичен.
Однако эта повесть позволяет довольно точно обрисовать устройство типичного крестьянского семейства. Здесь мы видим отца и мать, троих женатых сыновей с невестками и детьми. Мать всем отдает приказы, и ее власть гораздо шире власти отца, к которому она относится как к бездельнику, на что имеются все основания, – признает автор. Что касается трех невесток, судьбе двух из них не позавидуешь: одна, Саша, муж которой болен, после его смерти уходит из дома и просит милостыню[54]; у второй, Марьи, матери шестерых девочек, муж пьет и избивает ее; третья невестка Фекла – солдатка, ее муж ушел служить, и, пытаясь брать от жизни все, она заводит ухажеров на стороне. Две последние невестки, тем не менее, остаются сильными женщинами, которые на своих «широких плечах» способны вынести множество страданий. Что касается мужчин, они не демонстрируют стремления к власти: Кирьяк, супруг Марьи, просит прощения, когда он не пьян. Власть, как и труд, находятся в женских руках, и это особенно правдиво для бабушки, матери трех сыновей. Итак, мы видим вполне патрилинейную и патрилокальную структуру семьи, в которой власть находится в руках женщины: родить сыновей кажется если не необходимым, то крайне желательным условием (у несчастной Марьи, которая терпит побои, только дочери), чтобы стать хозяйкой (большихой).
Этнографические источники подтверждают существование такого семейного уклада, при котором немолодая женщина возглавляла патрилинейную семью. Игорь Фроянов[55] приводит два примера, относящихся к концу XIX века: в Полтавской губернии было имение, где жили вместе три женатых брата, один холостяк и их мачеха. Мачеха вела хозяйство, а старшая невестка отвечала за кухню и продовольствие. Ели все вместе. В Миргородском уезде семья состояла из дяди и двух женатых племянников. Хозяйством опять-таки занималась женщина, жена дяди. Хотя подобный уклад встречался нечасто, он показательный: если после смерти отца семейство сохранялось, пишет Довнар-Запольский[56], то ведение хозяйства переходило к старшему сыну, брату, зятю, реже – к вдове или хозяйке.
Подобных свидетельств много. Пьер Паскаль[57][58] описывает рабочий день крестьянки, встававшей с первыми лучами солнца, и ее обязанности: подоить коров и отвести их к деревенскому пастуху, разжечь печку, приготовить корм скотине, еду, сходить за водой, испечь хлеб, присмотреть за детьми, поработать в поле и на огороде, навести порядок в избе, обработать лен. Он уточняет, что женщины работали больше, чем мужчины, и добавляет, что они пользовались всеобщим уважением и могли распоряжаться плодами своих трудов. Фольклорист Александр Гильфердинг[59][60] отмечал, что женщины в Северной России вели такую же тяжелую жизнь, как и мужчины: помимо женских обязанностей они гребли, ловили рыбу, сжигали лесной и садовый мусор. Женский труд был незаменим для общества. Он добавляет, что в этом заключается причина глубокого уважения к женщине. Такой же вывод делает Алексей Балов[61][62], рассказывая о городе Пошехонье:
«Крестьянка практически равна мужчине <…> она даже более незаменима <…>. Когда мужчины уходят на охоту, рыбалку и т. д., большинство женщин берут на себя всю работу, как мужскую, так и женскую. Они заготавливают дрова, убирают сено, некоторые даже пашут. Неудивительно, что женщины, особенно хорошие хозяйки, пользуются большим уважением».
Обратите внимание, как часто используется слово «уважение». Подобный порядок описан и у братьев Бориса и Юрия Соколовых[63]:
«С мая по сентябрь крестьяне заняты в поле. Трудится вся семья – и мужчины, и женщины. Женщина работает столько же, сколько и мужчина; физический труд делает ее голос и осанку мужеподобными. Женщина – прежде всего работница, и это влияет на общие представления об идеальной женской красоте: сила и здоровье – вот самые необходимые качества».
Подобное положение дел справедливо и для современного российского населения в Иркутской области. В рассказе «Василий и Василиса» (1967) Валентин Распутин описывает нескончаемый поток дел героини Василисы:
«Василиса срывается и начинает бегать. Она затапливает русскую печь, лезет в подполье за картошкой, бежит в амбар за мукой, ставит в печь разные чугунки, готовит пойло для теленка, дает корм корове, свинье, курам, доит корову, процеживает сквозь марлю молоко и разливает его по всевозможным банкам и склянкам – она делает тысячу дел и ставит самовар»[64].
Несмотря на то что Василиса рожала семь раз, она в состоянии справиться с пьяным мужем, который может поднять на нее руку:
«Случилось это года за два до войны. Тогда Василий вдруг задурил: через день да каждый день приходил домой пьяный, а как-то раз попытался избить Василису. Он загнал ее на русскую печку, где деваться ей было уж некуда, и полез вслед за ней. В последнюю секунду под руку Василисе попался ухват[65], она схватила его, наставила рогами в приподнявшуюся шею Василия и изо всех сил саданула вперед. Василий упал, а она, не выпуская ухвата, спрыгнула и успела прижать его шею к полу. Он извивался, вытянув шею, как петух на чурке перед тем, как ему отрубят голову, хрипел, матерясь, но вырваться из-под ухвата не смог. Василиса выпустила его только тогда, когда он пообещал не трогать ее»[66].
То же наблюдение мы находим в статье этнографа Александра Мышко за 1914: «Женщины работают так же, как и мужчины. Некоторые летние работы, например сбор урожая, выполняются исключительно женщинами»[67]. «Женщины энергичнее мужчин и командуют ими», – утверждает Наталья Коробка[68] в исследовании о Восточной Волыни.
Посмотрим, о чем говорят этнографические данные. Случаи избиения женщин присутствуют, но они встречаются не так часто, как пытаются представить это некоторые авторы. Процитируем Ольгу Петровну Семёнову-Тян-Шанскую[69]:
«Вообще замечено, что более всего бьют жен пьяницы: бьют либо за то, что жена скажет что-нибудь “поперек” (упрекнет, напр., в пьянстве: “опять нализался” или “нажрался кобель”); бьют из ревности. Бьют и палкой, и рогачом (ухватом), и сапогами, и ведром, и чем попало – кулаками, пинком. По поводу битья: бьют не только жену, но иногда и старого отца […]. Считают долгом бить свою жену, если она “принесет” чужого ребенка в отсутствие мужа (что чаще всего случается с солдатками) […]. Если муж слабый или болезненный, неспособный к работе, то ему нередко достается от более сильной, чем он, супруги…»[70].
Этнограф Евгений Якушкин приводит следующий пример в исследовании о Волынской губернии: «Жена одного зажиточного крестьянина обращается в губернский суд с жалобой на побои и издевательства мужа». Суд выносит решение о невиновности мужа, ведь «у него есть право избить жену, чтобы она поняла, кто в доме хозяин». Якушкин возмущается подобным постановлением в духе «Домостроя»[71]. Как правило, суд был благосклонен к жертве, а мужа сажали на несколько дней в тюрьму или он подвергался порке. Ф. Покровский[72] отмечает, что, когда женщина подавала жалобу на побои в суд, муж подвергался порке или попадал в тюрьму, иногда даже жена уходила из семьи (Костромская губерния)[73]. Но жертвой не всегда была женщина, мы уже написали об этом выше. Встречались и сильные женщины. Так, Александр Григорьевич Смирнов приводит следующий пример из жизни донских казаков, чьи женщины были физически очень развиты:
«Бывают случаи, когда жена оказывается сильнее мужа, и тогда муж обращается в суд с просьбой о разводе из-за жестокого обращения со стороны жены: “У нас есть одна женщина, – говорит казак, – которую ни один казак не может одолеть, всех без разбора она кладет”»[74].
Это совсем не то представление, которое мы обычно имеем о казаках! Итак, мы видим, что, хотя существуют случаи избиения (или даже убийства) женщин, встречаются и обратные ситуации. Мы еще вернемся к образу сильной женщины в историческом разделе. Как бы то ни было, единой модели отношений между мужчинами и женщинами не существовало. Вот почему выводы Леруа-Больё или Максима Ковалевского о превосходстве мужского пола над женским среди русских крестьян кажутся нам все менее достоверными.
Многие русские журналы конца XIX – начала XX века (в частности, «Живая старина», «Этнографический вестник», «Записки Русского географического общества по отделению этнографии») публиковали подробные этнографические отчеты, касающиеся отдельных уездов различных губерний, а иногда и нерусских этнических групп, проживавших в России (например, по Архангельской, Самарской, Минской, Саратовской областям). Там публиковали в основном сырые факты, порой противоречивые, собранные из свидетельств крестьян, протоколов народных судов, опросников самих авторов. Описания и, соответственно, факты варьировались не только от губернии к губернии, но и от района к району. В целом авторы (Балов, Всеволожская, Довнар-Запольский, Ефименко, Матвеев, Минх, Пахман, Покровский, Тесленко, Шеин, Шустиков…) не пытались вписаться в рамки какой-либо заведомо выбранной теории. Есть также несколько важных монографий, например монография Евгения Якушкина[75].
В XX веке два этнографа попытались собрать и систематизировать эти источники, но и они не были абсолютно беспристрастными: речь идет о двух трудах – Марка Косвена[76] и Эвелино Гаспарини[77]. Оба автора, независимо друг от друга, подробно изучили уклад большой семьи и роль женщин в нем. Название книги Гаспарини несколько провокационно, автор бросает вызов избитому термину «патриархат». Тем не менее это очень подробное исследование содержит множество ценных сведений. В свою очередь, Марк Косвен уделяет много внимания понятию «патриархат», чтобы поместить российские реалии в контекст всех европейских и мировых явлений, с одной стороны, и потому, что он верен теории эволюционизма, согласно которой «патриархат» пришел на смену «матриархату», с другой стороны. Что касается Гаспарини, он акцентирует внимание читателя на «матриархате», чтобы вычленить русско-славянский феномен из европейских и поместить его в азиатские рамки – он приверженец такого подхода. Несмотря на то что обе эти концепции несколько устарели, в этих двух книгах приведено множество аналогий и сведений, представляющих большой интерес и дополняющих друг друга. В последние годы были опубликованы и другие исследования, но чаще всего они сделаны на старом материале и не представляют подлинно нового вклада в науку.
Отметим, что на протяжении всего интересующего нас периода (XIX – начало XX века) существовали народные суды. Некоторые авторы, в том числе Довнар-Запольский, работали в основном с судебными протоколами. Социокультурная и семейная жизнь крестьянства сложна, она регулировалась многочисленными законами, большинство из которых были основаны на обычном праве. В исполнении законов участвовали различные органы: семейные советы (в больших семействах), деревенские советы и народные суды. Каждый, кто считал себя пострадавшим, мог обратиться к ним. Брачные контракты и завещания тоже составлялись, но не всегда. Нельзя назвать реалии той эпохи полным беззаконием.
На основании всех этих источников мы можем выделить несколько типов семьи, а также общин, основанных на соседстве.
Первый тип семьи, самый древний, если не самый распространенный, – это семейная община, живущая по принципу совместной собственности на землю и сельхозпродукцию. Этот принцип выражен в самом названии общины: «дом», «изба», «двор». Есть также термины, обозначающие экономическую единицу: «очаг», «единый хлеб» («дым», «огнище», «в едином хлебе»). Наконец, есть термины, обозначающие единство по крови: «род», «братство», «племя».
Большое семейство состоит из трех, а то и четырех поколений родственников, как правило, по мужской линии, с женами и детьми[78], что в древние времена или в отдаленных регионах могло составлять до двух-трех сотен человек, позднее – от 30 до 50. Хозяйственной деятельностью и личной жизнью членов общины (особенно в вопросах брака) управлял семейный совет, состоявший из одного представителя от каждой супружеской пары, обычно мужа, но в случае его отсутствия или смерти представлять семью могла и жена. Глава семьи – Хозяин, Старший, даже если он не самый старый. Он руководит работой членов семьи, но трудится и сам, подавая пример остальным (“primus inter pares”[79]). Его власть не безгранична. Он учитывает мнение семьи, и самые важные вопросы решает не он, а семейный совет. Он обладает некоторой дисциплинарной властью, но не абсолютной[80]. В случае конфликта он обращается к семейному совету и приводит в исполнение принятое решение. Он сидит во главе стола и пользуется большим уважением. После его смерти его заменяет брат или сын, как правило, в результате выборов.
Во главе женской части домохозяйства (а иногда и всей общины) стояла Хозяйка, или Старшая. Она вела домашнее хозяйство и руководила женским трудом (работа по дому, огород, коровы, мелкий скот, жатва серпом, обработка льна, ткачество и т. д.). Хозяйка распоряжалась предметами и продуктами этого производства. Она также имела влияние в частной жизни, особенно во всем, что касалось женщин (и брака). Без ее согласия хозяин не мог распоряжаться ни женскими руками, ни плодами их труда. В авторитете хозяйки и в оказываемом к ней уважении можно обнаружить несомненные следы женской власти: в некоторых случаях она является настоящей главой семьи. «Воля отца, матери[81] или старшего дяди, старейшины – священна для всей семьи», – пишет Довнар-Запольский[82]. Обычно это старшая из женщин, но не всегда. Случалось так, что, когда хозяин умирал, хозяйка становилась единственной главой семьи, даже если у нее были взрослые, женатые сыновья. В Архангельской губернии после смерти хозяина женщина, которая ранее занимала должность хозяйки, оставалась при власти, сохранив свой авторитет и влияние на нового хозяина[83].
Положение главы семьи – будь то мужчина или женщина – считалось пожизненным. Однако в случае длительного отсутствия или очевидной неспособности к управлению (что, по-видимому, относилось лишь к мужчинам) глава мог быть смещен по решению семейного совета. По мнению Гаспарини, отстранить от власти можно было только главу семьи мужского пола[84].
У власти были черты демократии. Могущество главы семьи превосходило влияние родного отца. Власть мужа в отношении жены и детей была неполной[85]. Как правило, в семье не было ни мужской ревности, ни мужского деспотизма. Кроме того, узы моногамного брака были не так уж прочны – разводы происходили сравнительно легко, по инициативе как мужа, так и жены. Невестка сохраняла связь с родной семьей.
Эвелино Гаспарини[86] уточняет этот момент: брак не был окончательным и мог быть легко расторгнут. В таком случае молодая женщина без затруднений возвращалась в родную семью. Гаспарини подчеркивает важность родного клана для молодой женщины: она никогда не рвала отношений с родными, те могли потребовать ее возвращения, если с мужем ей жилось плохо. Свадьбу могли сыграть в доме родителей девушки, роды тоже могли принять там. Если муж отсутствовал долгое время, брак аннулировался и для девушки подыскивали другого мужа. То же самое относилось и к молодой вдове. Законность потомства не оспаривалась, не было и дискриминации по отношению к незаконнорожденным детям[87]. Мужчины и женщины имели равные права на брак, раздельное проживание и развод. Этнографы Александра Ефименко[88] и Митрофан Довнар-Запольский[89] подтверждают этот тезис, отмечая, что, хотя юридически разводов не существовало, фактическое раздельное проживание было довольно обычным явлением. Эвелино Гаспарини[90] приходит к тем же выводам относительно финно-угорских народов Российской империи. В частности, среди остяков[91] брак считался официально вступившим в силу только после рождения первого, а иногда и второго ребенка. Таким образом, чтобы узаконить союз, люди ждали либо рождения первого ребенка, чтобы удостовериться в репродуктивных способностях пары, либо рождения второго, поскольку первый ребенок мог быть незаконнорожденным.
На основании этого анализа можно сделать вывод, что существовала большая разница в отношении к осиротевшей молодой женщине, не имевшей семьи, способной ее поддержать, и к той, за которую могли заступиться родственники.
Существовал и второй тип семьи – менее многочисленный, но отличающийся от нуклеарной. Михаил Алексеевич Матвеев[92] назвал ее «семьей промежуточного типа». Марк Осипович Косвен[93][94] рассматривал ее как вырожденную форму большой семьи, превращающейся в так называемую отцовскую (отцовская семья), где устанавливается тирания главы семьи. Эвелино Гаспарини со своей стороны подчеркивает, что главой семьи могла быть и женщина; он описывает случаи тирании вдовы – матери сыновей – по отношению к остальным членам семьи[95]. В обоих случаях коллективная собственность постепенно превращалась в личную собственность главы семьи. В частности, овдовевшая мать могла кого угодно лишить своей доли в наследстве. Чаще всего суды вставали на сторону матерей[96]. Мы еще рассмотрим причины этого явления[97].
В связи с этим будет уместно привести здесь рассказ Семена Пономарёва о семейных общинах Урала с их крайне суровыми обычаями, но идущими вразрез с идеей систематического угнетения женщин[98]. На Урале, в частности, встречаются фамилии вроде «Вдовкины» (то есть сыновья или дочери вдовы[99]), что само по себе свидетельствует о существовании семей, где главой рода была вдова-матриарх. Уточним, что Урал и Сибирь – это регионы, где у маленькой семьи не было шансов выжить в одиночку, поэтому общины русских поселенцев сохранялись там дольше, чем в других регионах. Вот пример:
«Во главе одной из таких общин – старуха. Она изводит одну из невесток, а та жалуется на нее мужу. Муж советует жене не обращать внимания на оскорбления свекрови, потому что “та стара”. Свекровь слышит их разговор. Как глава семьи, она созывает деревенское собрание и требует публичного избиения сына. По ее приказу на него надевают саван и забивают до смерти, несмотря на протесты собрания, которое не осмеливается нарушить приказ старухи: “Я его породила и буду делать с ним все, что хочу”»[100].
Автор приходит к следующему заключению: сила традиции была столь велика, что члены сельского собрания не осмелились прервать наказание. Конечно, можно было бы, подобно Пьеру Паскалю, счесть, что речь идет о «старухе, лишенной рассудка», – но главное здесь то, что этот чрезвычайно серьезный акт происходит на глазах у всей деревни, и никто не решается вмешаться. Традиция (автор называет ее «патриархальной»!) оказывается сильнее и наделяет главу семьи – будь то мужчина или женщина – абсолютной властью.
Тиранические наклонности нередко приписывались главам провинциальных мещанских и купеческих семейств, если верить литературным описаниям этих социальных слоев. О подобных семьях осталось мало этнографических сведений, зато художественных произведений предостаточно (в основном Островского, Лескова, Мельникова-Печерского, Горького и т. д.). Во многих отношениях такие семьи можно отнести к типу традиционной русской семьи (как мы указали во Введении). Для них характерна фигура невестки, угнетенной деспотичной свекровью: например, несчастная Катя в упомянутой выше «Грозе»: жестокость свекрови и слабохарактерность мужа доводят ее до самоубийства. Похоже, что лишенная родной семьи, которая могла бы оказать ей поддержку, Катя попадает в семью второго типа. Этот сюжет также часто встречается в народных песнях. Заметим, что в этих случаях драму провоцирует не столько невестка, пытающаяся бунтовать, но и ее муж, который перед лицом матери ведет себя, словно маленький мальчик.
А вот пример столкновения между сестрами в пьесе «На дне» Горького (1903): Костылев – хозяин ночлежки для нищих. Его жена Василиса – настоящая хозяйка, хоть и младше мужа, но держит всех в узде. Она насмехается над мужем, которому пытается изменить с другим. Когда Василиса понимает, что другой предпочитает ей ее младшую сестру Наташу, она решает погубить соперницу, вылив на ее ноги ведро кипятка. При анализе женской преступности, когда одна наделенная властью женщина убивает другую, молодую и беззащитную, внимание обычно заостряется на несчастной жертве, и мы забываем, что в конечном счете тираном была тоже женщина, а значит, речь идет не об угнетении мужским полом женского, а об угнетении младшего поколения старшим, наделенным властью. Это относится и к рассмотренному выше случаю, когда пожилая женщина убила молодого мужчину. Поэтому отметим здесь, что случаи тирании и даже женской преступности действительно существовали.
Третий тип большого семейства – договорная семья. Довнар-Запольский подчеркивает, что многие общины Минской губернии[101] были скреплены в основном общим трудом и натуральным, самодостаточным хозяйством, при котором семья производила все необходимое самостоятельно[102]. Хотя в основе таких общин, как правило, лежал союз отца и женатых сыновей, нередко встречались семьи, основанные на других типах связей. В частности, в состав подобных домохозяйств входили сдольники (семьянин), переселявшиеся в дом на основании соглашения, заключенного с главой семьи. Это происходило в случае нехватки мужской рабочей силы по тем или иным причинам. Сдольник мог, если это предусматривалось договором, стать хозяином после смерти главы семьи или унаследовать имущество наравне с другими сыновьями[103]. Автор рассказывает об одной вдове, унаследовавшей землю мужа. У нее был маленький сын. Она заключила соглашение со сдольником: он должен был заниматься хозяйством, уважать хозяйку, воспитывать ее сына, а в случае ее смерти он унаследовал бы имущество в равных долях с сыном. Если одна из сторон не была бы удовлетворена, договор подлежал расторжению[104].
Односемейные дворы (или нуклеарные семьи) встречались в основном в богатых регионах и стали чаще появляться после крестьянской реформы 1861 года. Они были типичны для Украины. В других регионах они быстро разорялись из-за нехватки рабочей силы и переформировывались в другие типы общин.
Наконец, в регионах, где приходилось распахивать целину, общины возникали по соседству, через усыновление, к общине мог примкнуть любой приезжий, ему давали фамилию и называли сыном/дочерью. В отдаленных районах (Урал, Сибирь, Север России) жизнь в общинах была обязательной, и такие объединения скреплялись либо кровным родством, либо договором. Как отмечает Пономарёв[105], каждый, кто был способен трудиться, принимался в общину и становился ее полноправным членом. Все носили одну фамилию. Любой приемный ребенок становился сыном или дочерью. Земля же, не принадлежащая никому, переходила в пользование тому, кто ее обрабатывал. В менее отдаленных регионах, где землю трудно обрабатывать, небольшая, в нашем понимании этого слова, семья тоже не могла справиться своими силами. Семья как экономическая единица нуждалась в большом количестве рабочих рук, как мужских, так и женских. Это не только экономический, но и политический императив, это было требованием правительства и землевладельцев. Большие семьи богаче, в них больше пар, несущих повинность, что выгодно как самой семье, так и властям[106]. Экономический фактор был определяющим в формировании такого семейства.
Таким образом, в русских крестьянских семьях существовало множество других связей, помимо системы отношений «отец – сын», не столь фундаментальной, как могло показаться на первый взгляд.
Речь пойдет не о зяте, оставшемся жить в отцовском доме (то есть женатом сыне), а о зяте, примкнувшем к семье жены, то есть о примаке. Само существование этого феномена доказывает, что дочери могли остаться жить в доме родителей. Эта деталь упомянута в работе Довнар-Запольского[107]. Такие зятья могли наследовать одновременно с дочерями и могли стать хозяевами, как и сдольники[108]. Обычно они происходили из бедных семей или из семей с избытком сыновей и, как правило, приносили с собой в семью приданое – скот. Были также приемные сыновья (и дочери) («приемыши»), которых принимали в новую семью на тех же условиях, но зачастую без имущества[109]. Известный пример – знаменитый сказитель былин Трофим Рябинин, который, осиротев в раннем возрасте, поступил на службу к дяде, затем к будущему тестю и благодаря трудолюбию и упорству занял завидное положение главы семьи[110]. Здесь невольно вспоминается библейский Иаков. Зеленин[111], в свою очередь, упоминает сказителя Ломтева, у которого была единственная дочь и зять, живший в его доме[112]. Зятья или сдольники чаще всего жили в семьях, где отсутствовал мужчина-работник, то есть это была относительно обеспеченная семья, в которой не было сыновей, либо семья, состоящая из вдовы, одиноко живущей на участке земли с маленькими детьми, либо дочери, оставшиеся на родительской земле после смерти родителей. Довнар-Запольский приводит пример семьи, состоявшей из вдовы и ее дочери. Обе вышли замуж и пригласили в дом по примаку, которые переехали к ним жить. Когда между женщинами возник спор за имущество, дело дошло до суда – так эта история и стала нам известна[113].
Отметим, что подобное явление встречалось и в купеческих семьях. Писатели Лесков и Мельников-Печерский описывают такую семью относительно обеспеченных купцов, где дочери – наследницы, а зятья переезжают жить к жене. В рассказе Лескова «Маленькая ошибка» (1883) у купца и его жены три дочери. Первая из них замужем, зять живет с родителями жены. Сюжет строится вокруг замужества двух других дочерей. В центре романа Мельникова-Печерского «В лесах» (1881) купец Потап Максимыч и две его дочери: преждевременная смерть первой делает вторую наследницей отца, и он женит ее, решив оставить ее мужа в качестве партнера.
По наблюдениям этнографа Павла Семеновича Ефименко, такие зятья, овдовев, могли – как и невестки – либо покинуть семью супруги, либо остаться и унаследовать имущество как родные сыновья, а порой даже стать главой семьи. При условии хороших отношений в семье, наличии детей и выполненной работы. Пришлые зятья обычно брали фамилию новой семьи. То же самое относилось и к сдольникам. Таким образом, фамилия передавалась не только от отца к сыну.
Ефименко приводит дополнительные подробности: переезжая в дом тестя, зять отказывался от права наследования в родной семье[114], но получал долю скота, зерна и т. д. Иногда, хотя и не всегда, отец невесты выплачивал отцу жениха компенсацию за утрату работника. Обычно с зятем заключался официальный договор. Самый ранний известный юридический документ подобного рода датируется 1515 годом[115]. Поэтому, если в семье не было сыновей, наследниками имущества становились дочь (дочери) и зять (зятья). Если бездетная дочь умирала первой, зять должен был жениться во второй раз, чтобы гарантированно остаться наследником. Все его дети, сыновья и дочери от первого и второго брака, становились наследниками тещи и тестя.
Переезд зятя в семью жены (бытовало выражение «вышел за жену» по аналогии с «вышла замуж»[116]) схож с традицией ухода невестки. Как зять, так и невестка, получив приданое, отказывались от наследства в родной семье. Их ценили, скорее, как дополнительные рабочие руки, чем за материальные блага, которые они привозили с собой и которые оставались их собственностью. Разница в том, что по договору зять мог наследовать землю своего тестя так же, как и его сыновья, тогда как с невесткой никакого договора не заключали. Если же зять вдовел, то, как и овдовевшая невестка, он мог остаться на земле при условии, что снова вступит в брак. Здесь заметна экономическая значимость супружеской пары, которая в одиночку обрабатывала землю и платила налоги. Что наглядно доказывает, что семейная корпорация, безусловно, была обусловлена кровными узами, но в не меньшей степени и принципом труда[117].
В собственности невестки были продукты и орудия ее ремесла (лен, шерсть, пенька, молочные продукты и урожай с огорода). Все это она могла продавать, а кроме того, она была единственной владелицей личного имущества (особины), которое принадлежало только ей и которое она забирала с собой, если по каким-либо причинам возвращалась в родительскую семью[118]. Однако в случае вдовства она также могла получить наследство – особенно если у нее были дети, в частности сыновья.
Как правило, при разделах официальными наследниками были сыновья, а не дочери, но в действительности предпочтение отдавалось женатому сыну, поскольку женитьба была переходом к взрослой жизни. Поэтому фактически наследовала семейная пара. Девушка, вышедшая замуж за примака, также могла стать наследницей. Другой пример этого порядка – гораздо более равноправного, чем может показаться на первый взгляд: овдовевшая невестка с детьми приравнивалась к супружеской паре, имела право участвовать в семейных собраниях и наследовать имущество. Мы особенно подчеркиваем этот момент, так как он часто (возможно, намеренно) упускается.
Любопытно, что даже авторы, выступающие в поддержку женщин, считают полноценными семьями только патрилинейные и патрилокальные семьи, а семьи со сдольниками называют матрилинейными и матрилокальными: в действительности во всех семьях были сдольники, поскольку в состав первого и второго типа семьи входили люди, не связанные кровными узами (невестки, зятья). Нельзя ли счесть подобное утверждение предвзятым?
Как правило, фамилия передавалась от отца к сыну. Однако происхождение некоторых фамилий, особенно крестьянских, часто противоречит этой теории. Фамилии могут происходить от прозвища (например, «Кривоноги» – «люди с кривыми ногами») или от географического названия («Боровичи» – «люди из соснового леса»); подчеркивать принадлежность помещику («Демидовичи» – «люди Демидова», богатого землевладельца); происходить от имени патриарха или матриарха («Софроночи» – «люди Софрона»; «Уличи» – «люди Улии»); обозначать статус матриарха («Вдовкины» – «люди вдовы»). Сыновья и дочери, зятья и невестки и другие сдольники именовались аналогичным образом (см. «Жолты» или «у Трусса», упомянутые выше). Здесь мы снова сталкиваемся с предвзятостью первых исследователей: они были убеждены, что фамилия передавалась только от отца к сыну, и повсюду видели только патрилинейные семьи, поскольку не могли представить себе зятя, живущего в семье тестя и носившего его фамилию. То же самое касалось сдольников или приемных детей. Вот почему в русских семьях, по их мнению, и оказывалось так много «сыновей»!
Разделение труда между полами было обязательно: одни виды работ считались мужскими, другие – женскими. Поэтому оба пола были взаимозависимы. А значит, все ощущали настоятельную необходимость жениться, причем жениться рано. В больших семействах разделение труда между полами строго соблюдалось, в маленьких семьях за этим следили не так строго. Мужчины пахали, сеяли, боронили, сушили и возили сено, снопы и навоз. Они молотили хлеб, валили лес и перевозили дрова. Рыбалка и охота также входили в их обязанности. Женщины занимались приготовлением пищи, таскали воду, ухаживали за огородом, выращивали лен, картофель и коноплю. Они собирали урожай зерновых, пряли, ткали и шили, а также доили коров и делали молочные продукты[119].
В больших семьях разделение труда между мужчинами и женщинами соблюдалось лучше, чем в маленьких. Некоторые девушки из маленьких семей косили, молотили и даже пахали. Данный труд не был под запретом для женщин, закон диктовала нужда. Для мужчины, напротив, считалось зазорным выполнять некоторые женские обязанности: ни за что на свете мужчина не стал бы вынимать из печи приготовленное блюдо, это считалось обязанностью хозяйки, не говоря уже о шитье или вышивании. Мужчина не мог вынуть из сундука свою рубашку или угоститься хлебом или салом. Довнар-Запольский[120] приводит в пример пожилого мужика, старшину волости, который пропустил собрание из-за отсутствия хозяйки: он не мог самостоятельно переодеться в одежду, соответствующую его положению на собрании. Когда автор спросил его о причине такого затруднения, он ответил: «Она [подразумевается хозяйка] стирает и шьет одежду и приносит мне, что я в этом смыслю?» Другими словами, это подтверждает правило отношений между мужчиной и женщиной, то есть то, что продукт труда каждого человека принадлежит ему одному и именно он (она) его распределяет. Зачастую мужчине труднее обойтись без женщины, чем женщине без мужчины.
В исправно функционирующих общинах разделение обязанностей иногда доведено до чрезмерной точности. Например, исследователь Краснопёров[121] с восхищением говорит о том, как готовится еда под эгидой хозяйки в богатой общине Антона:
«По утрам на рассвете все уже на ногах. Хозяйка хлопочет у квашни. Через пару минут появляется молодая девушка с охапкой дров, которые она молча кладет в печь и зажигает. Еще через минуту появляется другая девушка с двумя ведрами воды, она выливает их в ушат, ставит рядом тару с картошкой для чистки, затем входят четыре девушки и начинают чистить картошку самодельными ножами. Две из них остаются помогать хозяйке. Тем временем один из старших братьев, оставшихся дома, взял каравай и начал нарезать ломти хлеба, которые одна из девочек заворачивает в подол передника и раздает на завтрак маленьким детям. Тем временем мужчины занимаются лошадьми и ремонтируют телеги. Женщины ухаживают за коровами, овцами, свиньями и домашней птицей. В одной из смежных изб 15-летняя девушка штопает одежду».
Такой уклад, напоминающий работу муравейника, вызывает восхищение автора, который отмечает, что эта община достаточно зажиточна, ведь ее члены едят хлеб в апреле и даже одалживают (деньги, хлеб) соседним крестьянам.
Дележка имущества становится логичным продолжением описанного нами уклада. Ольга Петровна Семёнова-Тян-Шанская[122] подчеркивает, что изба, зерно, лошади, телеги, соль, средства отопления принадлежали мужчине, который также плел корзины и лапти; посуда, гончарные изделия, текстиль и все сопутствующие орудия принадлежали женщине, которая одевала всю семью. Автор отмечает, что подобное разделение имущества подстрекало и мужчину, и женщину к воровству. Мужчина крал деньги из женского сундука; женщина отсыпала муки или крупы, чтобы купить мыло или вату; когда муж был пьян, она таскала деньги из мошны (мошну хранили в сапоге). Что касается домашней скотины, то лошади и свиньи принадлежали мужчине, коровы – женщине[123]. Что касается овец, то их делили пополам: осеннее руно принадлежало мужчине, весеннее руно – женщине; поэтому неудивительно, что кража шерсти – обычное дело у супругов.
Однако члены общины не всегда ладили друг с другом, мы уже говорили о злоупотреблениях власти. Описания семейных общин отчасти зависят от мнения автора о них: одни стремятся превозносить достоинства «примитивного коммунизма», другие видят лишь вырождение нравов из-за половой распущенности и авторитаризма глав семейств. Один пример мы уже рассмотрели. Другой пример – право первой ночи с невесткой (или снохачество), которым мог воспользоваться глава семьи (свекор). Существует довольно много описаний снохачества, поэтому это явление вряд ли можно списать на предвзятое мнение того или иного автора. Александр Смирнов[124] подчеркивал, что эти преступные сношения существовали уже в Средние века и что на протяжении всей истории крестьянской России они даже принимали форму института: чтобы избежать конфликтов, свекор женил своего малолетнего сына на девушке постарше и пользовался преимуществами такой ситуации. Сергей Семенович Шашков приводит в пример такой любопытный анекдот:
«Когда недавно приобретенный колокол в очередной раз не получилось поднять на колокольню, пономарь предположил, что причина неудачи – в количестве грехов, совершенных прихожанами. Тогда он попросил всех присутствующих мужиков, которые спят со своими невестками, отойти в сторону. Ко всеобщему удивлению, почти половина мужчин так и поступила»[125].
Учитывая то, что рассказчики анекдотов склонны преувеличивать, чтобы насмешить или удивить собеседника, мы можем лишь констатировать, что само существование подобного анекдота иллюстрирует определенный образ мыслей и даже положение дел. В некоторых отдаленных регионах такие отношения даже не считались грехом. В конце XIX века они карались судами лишь в легкой форме. Однако повзрослевший сын был вправе потребовать раздела. Что касается невестки, без поддержки собственной семьи она вынуждена была терпеть посягательства свекра. Любопытно, однако, что баллады и лирические песни, в которых так подробно рассказывается о плохих отношениях между свекровью и невесткой, странным образом умалчивают о подобном серьезном злоупотреблении властью со стороны свекра. О нем иногда упоминается лишь в сатирических сказках: например, в одной сказке говорится о том, с каким усердием свекор осаждает свою невестку; та сговаривается со свекровью, чтобы обмануть старика под покровом ночи: старика поднимает на смех его жена, переодевшаяся невесткой[126].
Как бы то ни было, описанные нами злоупотребления властью касались как юноши, так и девушки. Прежде всего, они свидетельствуют не об угнетении одного пола другим, а, повторим, об угнетении младшего поколения старшим. Именно этот вид угнетения ошибочно и неправомерно называют «патриархальной традицией». Напомним пословицу, речь в которой идет о мужской доле: «Без меня меня женили».
Но эти злоупотребления властью могли затрагивать и непосредственно мужчин. Мы видели, что в семейной общине существовали «пайщики», простые работники. У этих работников не было никакого личного имущества, даже рубашек, в то время как у всех женщин, по крайней мере замужних, было личное имущество. Если такой рабочий нанимался на сторону и зарабатывал немного денег, то даже эта прибыль ему не принадлежала, поскольку мужская собственность считалась исключительно коллективной. Единственное, чем он мог распоряжаться, – это результатами собственной охоты или рыбалки[127].
Таким образом, можно сделать вывод о злоупотреблении властью не только по отношению к женщинам, ведь те порой оказывались в выигрышном положении.
Митрофан Довнар-Запольский приходит к следующему заключению: как таковой эксплуатации женщины не было. Женщины действительно много трудились, но ее дела не выходили за пределы ее сферы влияния (одно из самых серьезных оскорблений – «белоручка», то есть та, которая не хочет пачкаться). Женщина заботилась о детях, и они оставались под ее опекой и в том случае, если она вдовела и становилась главой семьи. В таком случае она наследует в семье мужа. Что касается родной семьи, женщина могла унаследовать имущество родителей, если не было наследника мужского пола, или в качестве исключения (по завещанию). Поэтому положение женщины нельзя назвать плачевным. Митрофан Довнар-Запольский приходит к выводу, что положение мужа и жены по отношению к владению и наследованию было равное. Такое состояние дел подтверждал этнограф Федор Покровский, который писал о Костромской губернии, где мужчины часто отсутствовали зимой:
«Крестьянка – не рабыня мужа и мужика, как это часто представляется. Правовой обычай наделил ее независимостью и правами, которым позавидовала бы не одна интеллигентка или горожанка»[128].
Другая причина преимущества, которым пользовались женщины в сельской местности, заключалась в том, что женское население было намного многочисленнее мужского. Это отмечают различные авторы, в том числе и этнографы Соколовы относительно региона Белоозера в конце XIX века, М. Родителева в отношении Уфимский губернии[129], и, по моим наблюдениям, это относится и к текущему периоду[130]. Такие факторы, как воинская повинность (даже если мужчина оставался жив, он не обязательно возвращался в деревню), войны, большая мобильность мужчин, их тяга к занятиям, связанным с риском для жизни, и крепким напиткам, приводили к нехватке мужчин и избыточной смертности.
Пока сохранялась семейная община, не было разделов: земля была неделимой, а владение коллективным. Хозяин/хозяйка дома руководил/руководила домашним хозяйством и ежедневными работами, но не мог/могла ни присвоить, ни продать землю, принадлежавшую семейной общине (роду). Семейный совет состоял из мужчин определенного возраста, а также из женщин, заменяющих мужей в случае отсутствия или смерти последних[131]. Таким образом, в совете были представлены не муж и жена, а семья, и жена была уполномочена представлять мужа, если тот не присутствовал на собрании. Аналогичное положение дел обстояло с деревенскими собраниями: на нем присутствовали хозяева (хозяйки) дома, вдовы-налогоплательщицы, а также жены и работники отсутствующих хозяев, пишет Евгений Якушкин в 1908 году об общине Погорелово[132]. Рассказывая о Пошехонье, Алексей Балов идет еще дальше: «По местным обычаям жена представляет интересы мужа и голосовала от его имени на деревенских собраниях»[133]. Само право женщин на представительство позволяет лучше понять права вдовых матерей: официально землю при разделе получали только женатые мужчины, хотя на самом деле речь шла о супружеских парах, а значит, и вдовых матерях в случае смерти мужа. Таким образом, права вдовы вытекали из женских прав.
Кроме того, только женщины могли иметь личную собственность (коробья) и продавать продукты своего труда[134]. В случае смерти или смены хозяина избирали нового главу, и система продолжала существовать, как и прежде, либо происходил раздел имущества. Раздел совершался исходя из количества женатых мужчин (и вдов с детьми) в семье, при этом утративший авторитет хозяин, если он был жив, получал ту же долю, что и остальные. Это более эгалитарный подход, чем могло показаться на первый взгляд.
Однако, анализируя обычаи Саратовской области, Александр Минх сообщает, что женщины не имели права на долю при разделе[135]. Григорий Потанин[136], в свою очередь, пытается выявить региональный фактор: по его словам, в северных регионах к женщинам относились лучше и у них было больше прав, чем в зерновых. Причина – экономическая: на севере, где процветала льняная промышленность, женщины обладали реальной властью; в монокультурных регионах, где крестьянство задавлено налогами, женщины – «всего лишь недочеловеки»[137].
Наследование было возможно только в малых или средних семьях. Это непростой вопрос. Все зависело от категории, к которой относилась конкретная женщина. В случае отсутствия наследника мужского пола (или по завещанию) дочь могла унаследовать имущество, оставшись в своей семье и выйдя замуж. В этом случае она становилась опекуншей своих детей и распоряжалась всем имуществом. Повзрослев, ее сыновья не могли изменить этот порядок[138]. Однако она теряла свои права, если переезжала в дом мужа, но могла восстановить их, если после смерти мужа возвращалась домой. Если после смерти отца/матери малолетних дочерей земля доставалась чужаку, дочери могли вернуть ее себе, когда становились совершеннолетними, то есть выйдя замуж. Во время раздела дочь или мать, живущая с примаком[139], становились самостоятельными наследницами. Главное – это наличие пары[140].
Что касается редкого случая старой девы (вековухи), живущей в отцовском доме, то она считалась работницей (пряхой, ткачихой и т. д.), а ее отец (глава семейства) платил за нее налог[141].
Положение вдовы весьма примечательно (вопрос о вдовце не стоял, потому что он быстро женился, если был не слишком стар). Лучше всех судьбу вдов описал Митрофан Довнар-Запольский[142]. Исследователь выделил два типа вдовы. Так, в большом (неразделенном) семействе, если вдова занимала доминирующее положение (например, имела сыновей – женатых или нет), она оставалась во главе домохозяйства. Если же вдова была работницей, у нее было два варианта: либо остаться работницей в доме свекра, либо вернуться в свою родительскую семью. В последнем случае ей возвращали приданое, семья мужа должна была обеспечивать детей, при этом сама вдова не имела прав на наследство семьи мужа, но такие права сохранялись за ее детьми. Вдова могла попросить, чтобы ей заплатили за те годы, которые она проработала в семье мужа.
В маленькой семье (после раздела) вдова либо является пожилой женщиной, которая живет у одного из своих сыновей (реже – у дочери), и тогда этот ребенок получает большую долю наследства. Либо у вдовы есть малолетние дети – тогда надел и дом мужа переходят к ней. Она может вновь выйти замуж или взять сдольника для обработки земли. Если она уходит в дом нового мужа, то теряет право на наследство, но оно сохраняется за ее детьми (в том числе за дочерьми).
Если же у вдовы был один или несколько сыновей, она оставалась хозяйкой имущества мужа. Если у нее только одна или несколько дочерей, свидетельства противоречивы. Согласно одним сведениям[143], она оставалась хозяйкой имущества мужа при условии, что выйдет замуж или найдет сдольника на землю мужа или выдаст замуж свою дочь (одну из дочерей), то есть, в конечном счете, появится супружеская пара. По сведениям Владимира Николаевича Добровольского[144], ситуация была менее однозначной: в одних регионах только вдова с сыновьями могла претендовать на сохранение имущества мужа, тогда как вдова с дочерью(-ми) должна была уехать, в других регионах вдова с дочерью(-ми) сохраняла надел мужа (Смоленская область). Хотелось бы, чтобы автор лучше осветил эту проблематику, но подробных сведений не зафиксировано.
Как правило, вдова не была под опекой, а наоборот, осуществляла опеку над своими детьми. При этом к детям не приставляли опекуна мужского пола, за исключением случаев, когда вдова снова выходила замуж и уезжала в дом мужа, бросив детей. Уже этот факт ставит под сомнение всю «патриархальность», в строгом смысле слова, русского крестьянского общества.
Что касается бездетной вдовы, то единственным свидетельством ее положения являются данные Николая Васильевича Тесленко[145]: если супруги жили на своем участке (после раздела), вдова могла оставаться владелицей дома/надела при условии, что она возьмет себе мужа/любовника/зятя, чтобы он жил в ее доме и обрабатывал землю. В этом случае также было достаточно, чтобы снова появилась пара, и вдова получила бы наследство (обратите внимание, пара, совершенно посторонняя первоначальной семье).
Подобную ситуацию, но в жанре мрачной мелодрамы, мы находим в рассказе Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» 1865 года: Катерина, двадцати четырех лет, из бедной семьи, вышла замуж за мужчину лет пятидесяти, которого не любит и от которого у нее нет детей. Он, как и отец, ее единственный родственник, много путешествует и часто отсутствует дома. Героиня скучает и увлекается привлекательным работником Сергеем. Вместе, но по инициативе Катерины, они убивают свекра и ее мужа. Они могли стать единственными наследниками, если б не появился юный племянник, претендующий на наследство по линии отца. Коварная парочка убивает его, после чего их арестовывают. Эта история превратилась в криминальную хронику сомнительного вкуса с резким осуждением жены-узурпаторши, но факт остается фактом: бездетная вдова могла получить наследство в маленькой семье, если бы нашла нового мужа/любовника.
Мы видим, что судьба вдовы зависела от размера семьи, возраста, наличия или отсутствия детей, а также от того, осталась ли она на земле мужа. Но и здесь снова нет готовой схемы. Нам представится еще возможность рассказать о том, какими полномочиями наделялась вдова на протяжении всей истории. В любом случае, было бы неверно, описывая участь вдовы, взывать к жалости, как это делали некоторые фольклористы, основываясь на текстах причитаний: бедная вдова сравнивалась с кукушкой, которая в устной традиции символизирует одинокую женщину, бесконечно возвещающую о своей печали; или снова она описывалась как обездоленная, с целым выводком, цепляющимся за подол юбки, и домом, настолько обедневшим, что сквозь доски пола прорастает трава[146]. Еще один избитый образ[147].
Народные суды считались с правами вдов. Приведем два примера судебных дел, инициированных вдовами или возбужденных против них.
Митрофан Довнар-Запольский[148] описывает случай с пожилым отцом, который разделил имущество между своим женатым сыном и дочерью. После смерти сына отец подал жалобу в суд на то, что невестка и дочь не заботятся о нем. Суд постановил, что дочь должна одевать отца, а овдовевшая невестка – предоставить ему кров, кормить и ухаживать за ним, так как сын получил большую долю, чем невестка. Таким образом, вдова наследует не только все права, но и все обязанности покойного мужа.
Дмитрий Яковлевич Самоквасов[149][150] описывает семейную общину Софроничей в Курском уезде: это патрилинейная, патрилокальная семья во главе с «патриархом» Софроном. Семья богатая и процветающая. В ней насчитывалось семь супружеских пар, две вдовы и 21 ребенок. Одна из вдов, у которой был маленький сын, решила отделиться от семьи и потребовала свою долю. Выделенная ей доля не удовлетворила ее, она обратилась в народный суд. Патриарха Софрона приговорили к трем месяцам тюрьмы. Это так задело его гордость, что он потерял рассудок и умер через четыре года, так и не придя в себя. Несмотря на то что деревенское собрание отменило приговор.
Народный суд, по словам Федора Покровского[151], защищал невестку-вдову, обиженную свекром и свекровью, но иногда и родителей мужа, притесненных невесткой. Мы рассмотрели примеры обоих случаев.
Приведем еще один пример, когда мужчины и женщины одной народности жили практически раздельно, занимаясь совершенно разными задачами. Далее будет приведена цитата из рассказа Льва Толстого, отрывок о противоречивых отношениях между мужчинами и женщинами среди терских казаков – русского населения, состоявшего из солдат-земледельцев или, скорее, как явствует из текста, солдат и их жен, которые занимались земледелием (рассказ «Казаки», 1863). Терские казаки охраняли границы Российской империи на Кавказе:
«Казак большую часть времени проводит на кордонах, в походах, на охоте или рыбной ловле. Он почти никогда не работает дома. Пребывание его в станице есть исключение из правила – праздник, и тогда он гуляет. Вино у казаков у всех свое, и пьянство есть не столько общая всем склонность, сколько обряд, неисполнение которого сочлось бы за отступничество. На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния; […], бабу же заставляет с молодости и до глубокой старости работать для себя и смотрит на женщину с восточным требованием покорности и труда. Вследствие такого взгляда женщина, усиленно развиваясь и физически и нравственно, хотя и покоряясь наружно, получает […] влияние и вес в домашнем быту. […] Казак, который при посторонних считает неприличным ласково или праздно говорить со своею бабой, невольно чувствует ее превосходство, оставаясь с ней с глазу на глаз. Весь дом, все имущество, все хозяйство приобретено ею и держится только ее трудами и заботами. Хотя он и твердо убежден, что труд постыден для казака и приличен только работнику-ногайцу и женщине, он смутно чувствует, что все, чем он пользуется и называет своим, есть произведение этого труда и что во власти женщины, матери или жены, которую он считает своею холопкой, лишить его всего, чем он пользуется. Кроме того, постоянный мужской, тяжелый труд и заботы, переданные ей на руки, дали особенно самостоятельный, мужественный характер гребенской женщине и поразительно развили в ней физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. Женщины большею частию и сильнее, и умнее, и развитее, и красивее казаков. […] В отношениях к мужчинам женщины, и особенно девки, пользуются совершенною свободой».
В этом тексте, посвященном одной из русских народностей, ярко показана диалектика взаимоотношений между мужчиной и женщиной в обществе, где мужчины часто отсутствуют, а основной доход в семью приносят женщины – земледельцы. Под внешней покорностью женщины физически и нравственно крепнут и фактически берут власть в свои руки.
Не являются ли подобные отношения, столь блестяще описанные, уделом большинства обществ, где у мужчин и женщин совершенно разные занятия: мужчины – солдаты, рыбаки, охотники, моряки – зачастую отсутствуют, а женщины ведут домашнее хозяйство? Такой порядок не случаен, ведь его придерживались на Севере России, в обществе охотников-земледельцев, или во Франции в Средние века, когда сеньор уходил на войну, а основная власть переходила к даме (Деко называет такую власть альтернативной[152]), или же в таких регионах, как Бретань или Страна басков, традиционно состоявших из моряков и их жен, занимающихся земледелием[153]. Единственная серьезная ошибка историков заключается в следующем: они не заметили, что во всех этих примерах земледелием занимались женщины, и ошибочно называли членов общества крестьянами-рыбаками (или охотниками). Такой проницательный писатель, как Толстой, уже в прошлом веке разглядел то, чего не заметили ученые-специалисты. Д'Обонн[154], в свою очередь, говорила о полупатриархальных обществах, в которых у каждого пола была своя сфера влияния[155]. В таких обществах мужчины убеждены, что властвуют, тогда как на деле власть принадлежит женщинам.
Этот анализ показывает, насколько сложно нарисовать простую картину семейного быта, которая варьируется в зависимости от регионального обычного права, состава семьи, характера каждого члена семьи и т. д. В любом случае, очевидно, что женский вопрос не может рассматриваться как простое дополнение к мужскому превосходству. Если Гаспарини зашел слишком далеко в своей попытке выделиться, он был прав в том, что подчеркнул все, что противоречило гармоничному, душеспасительному и успокаивающему представлению о чистом патриархате.
Мы видели, что свобода крестьянок (относительная или более полная) была обусловлена разделением сфер влияния и имела экономическую природу. В частности, в одной сфере жизни власть женщин можно назвать практически полной. В своей главе о «Разменном сукне» Эвелино Гаспарини[156] устанавливает преобладание женщин в льняном и текстильном промысле. Фактически все этапы работы со льном, начиная с разведения, выполняли женщины.
Северный климат особенно благоприятен для выращивания льна, ведь лен – это «женская» сельскохозяйственная культура, его можно было вырастить при помощи мотыги. Хотя, в общем, этнологи подтверждают этот факт, историки обходят его стороной и безучастно пишут: «Лен выращивали крестьяне» (энциклопедии или учебники истории). По крайней мере, в России лен выращивали именно крестьянки.
Древнейшая одежда славян, по словам Гаспарини[157], изготавливалась, помимо меха, шерсти и кожи, из льна. Крестьяне обоих полов носили рубахи, а женщины – фартук или пояс и клетчатую шерстяную юбку[158], сотканную на семейном ткацком станке, разработанном ими самими. Эти предметы одежды были запашного типа (как одежда древних римлян). Сарафан[159] и штаны, шитые и без застежек, появились позже и были привезены с чужбины (турецкое происхождение). Так же обстояли дела и у местных финно-угорских народов (мордва и т. д.).
Некоторые историки утверждают, что производство текстиля оставалось второстепенным. Конечно, когда часть тканей или одежды покупается в городе, значимость этого семейного занятия уменьшается (хотя именно производство текстиля породило городской женский пролетариат). Но в то время, в условиях натуральной и закрытой экономики, в некоторых регионах текстильный промысел имел первостепенное значение, от него зависели мужчины, так же как женщины зависели во всем остальном от мужчин.
По сведениям братьев-этнографов Соколовых[160] о Русском Севере:
«Женщины прядут и много ткут из льна, который они выращивают сами <…>. Даже сейчас вся одежда на крестьянине изготовлена мастерицами. В некоторых избах есть два ткацких станка, что касается прялок, то их столько же, сколько женщин».
Все это объясняет экономическую важность льна и побочных продуктов от его выращивания и, следовательно, значимость женщин, которые контролировали эту сферу почти единолично. Но и это еще не все. Важность льна обусловлена тем, что его можно продать, тогда как зерно – нет. Итак, землей официально владели мужчины, но надел находится в коллективной собственности, поэтому землю нельзя было продать. Следовательно, зерно не могло стать предметом торговли. Глава общины сам управлял общим имуществом, но не имел права на отчуждение[161]. Земледелие – священное занятие, хлеб «божественен». Жернова скорее сгниют на месте, чем будут проданы. А деньги, если они есть, скорее закопают в земле, нежели потратят. Люди обменивались друг с другом предметами первой необходимости, а в качестве платы за услугу предпочитали соль[162]. Рассказывая о суевериях, связанных с покупками, Федор Зобнин ссылается на следующий случай: один крестьянин купил у другого семена пшеницы, посеял ее и два года подряд получал хороший урожай; у продавца, наоборот, пшеница не уродилась. Покупателя прозвали «колдуном», потому что он купил «со злым умыслом» (подразумевается наведение сглаза). Поэтому крестьяне придерживались следующей осторожной заповеди: «Продавать семена можно только хорошо знакомому человеку, иначе бог знает что может случиться!»[163] Елена Всеволожская писала, что деньги хранились у хозяина, тот закапывал их, когда чувствовал, что его конец близок, а наследники искали их, вскапывая поля после его смерти[164].
Сукно же, напротив, можно было продать. Только женщины могли это сделать, потому что у них было право на личную собственность (со́бенну). Мужская собственность (земля и урожай), как мы уже говорили, была коллективной и не могла быть отчуждена (по крайней мере, пока она не разделена). Производство одежды – не просто женское ремесло (одевать семью – женское дело[165]), ведь в результате изготавливались продукты длительного пользования (они не портились, их можно было передать от матери к дочери, а потом и внучке). Весь производственный цикл, от посева льна до окраски тканей, был в ведении женщин. Таким образом, женщины могли создавать значительные запасы, поскольку в Белоруссии, например, налоги платились с доходов от тканей[166]. По мнению Семена Пономарёва[167], женщины даже имели преимущество перед мужчинами. Они могли получать прибыль от работы со льном, в то время как мужчина лично сам ничем не владел. Доход женщины был не подотчетен.
В некоторых северо-западных регионах, наиболее благоприятных для выращивания текстильных волокон, лен иногда занимал до 10 % пахотных земель[168]. Женщины старались уделять как можно больше времени ткачеству – исключительно женскому ремеслу. Они пытались арендовать за свой счет новые земли для посева льна, вся эта деятельность вызывала у мужчин лишь упреки[169].
Мужчины пытались препятствовать: они прятали семена, чтобы контролировать посев, отказывались давать женщинам землю для выращивания текстильных растений и требовали половину прибыли[170]. В регионах, где выращивание льна было высокопродуктивным, советы больших семей пытались сделать его коллективной собственностью, что вызывало протесты женщин, которые требовали передать его малой семье (по экономическим причинам, а не из-за семейных ссор). Отметим, что и во Франции, и, вероятно, в других странах Европы мужчины пытались подорвать эту женскую монополию на изготовление одежды, одеял и т. д., запрещая женщинам ткать. В России ткачество по-прежнему было женской прерогативой, но мужчины отбирали у женщин семена льна (семя воспринималось ими как мужской символ). Таким образом, пишет Федор Зобнин[171], посев льна был мужской привилегией и породил любопытный обычай: мужчины и/или мальчики клали в корзину с семенами яйца и бросали их в поле вместе с семенами. При этом они приговаривали: «Расти, расти, лен, выше леса!»
С самого раннего возраста девочки учились прясть и вышивать. В возрасте двенадцати лет они начинали ткать и готовить приданое, а сотканные полотна дарили гостям на свадьбе. Пока приданое не было готово, девушка не выходила замуж, даже если ей делали предложение. Это считалось обязательным условием для вступления в брак (вспомним Пенелопу, которая, не желая снова выходить замуж, распускала ночью то, что было соткано днем).
Девушки и женщины создавали кооперативы, чтобы помогать друг другу во всех работах, и в особенности для обработки льна, что предполагало совместное проведение долгих вечеров. Это было проявлением (и необходимостью) взаимопомощи и женской солидарности, которая позволяла участницам вырваться из одиночества и из-под контроля мужчин (это было справедливо и для самих мужчин). Вечерние посиделки за пряжей, вышивкой и пением были своеобразной школой для девочек. Отметим, что мальчики на подобных сборищах бывали в качестве гостей[172].
Молодая жена раздавала «дары» – подарки из ткани – членам семьи мужа и свадебным гостям, а также сама получала подарки. Когда видишь, сколько полотенец, подушек, поясов, постельного белья, занавесок, не говоря уже о вышитых рубашках, носовых платках и шароварах, обменивалось на крестьянской свадьбе, создается впечатление, что брак заключался под знаком женского льняного ремесла[173].
Суконные или матерчатые отрезы также использовались для оплаты товаров странствующих купцов, услуг слуг и наемных работников. Так, собиратель песен Рыбников[174] сообщает, что, когда он преподнес подарок сказителю Рябинину в благодарность за его песни, Рябинин счел необходимым отблагодарить его в ответ отрезом.
Эти обязательные текстильные подарки очень похожи на выплаты. Этот вывод подтверждает и тот факт, что для оплаты женщины готовили обрезы одинакового размера. Существовали налоги на ткани[175]. Даль даже дает название этому налогу или, скорее, барщине: «поротное».[176] Крестьянки должны были шить, ткать и т. д. для землевладельца или барской дворни. Позже эта обязанность была заменена налогом, а затем отменена. Что касается случаев кражи ткани, еще в прошлом веке она наказывалась позором нищеты. И наконец, русский глагол «платить» произошел от корня «плат», является однокоренным со словами «платок», «полотно» – все эти слова обозначают ткань.
Свадебных обычаев бесчисленное множество, а свадьба – главное дело или, как минимум, главный сценарий в жизни. Начнем с обычая, который связан с темой предыдущей части о связи брака, ткани и вышивки. В основе обычая лежит идея о том, что девушка может выйти замуж только тогда, когда ее приданое будет готово.
Это яркий обычай, который можно описать следующим образом: коллективное шествие девушек на выданье. Обряд подчеркивает значение женского рукоделия, особенно вышивки, связь семейных и аграрных традиций, женскую инициативу при сватовстве и женитьбе. Приводим рассказ Максимова за 1903 год (Вологодская губерния):
«Смотрины происходят либо в церкви, во время литургии, либо на городской площади, где катаются матери с дочками, а мужской пол стоит стеной и производит наблюдения. “Все невесты, <…> наряженные в лучшие платья и разрумяненные, выстраиваются в длинный ряд около ‘ердани’[177]. При этом каждая старается выставить напоказ и подчеркнуть свои достоинства”. Между невестами (называемыми также “славушницами”) прохаживаются парни, сопровождаемые своими родительницами, и выбирают себе суженую. При этом, как водится, заботливая родительница не только внимательно рассматривает, но даже щупает платья девиц и берет их за руки, чтобы узнать, не слишком ли холодны руки у славушницы. Если руки холодны, то такая невеста, хотя бы она обладала всеми другими качествами, считается зябкой и потому неподходящей для суровой крестьянской жизни (“славушницы” выходят на смотрины обязательно с голыми руками, без рукавиц)[178]».
Предтеченский подробно пишет о нарядах девушек для смотрин в Вологодской губернии:
«Вниз надевалась рубашка с двумя красными полосами; на нее – четыре или пять рубашек, “вышитых самым причудливым образом от низу до грудей, кумачом, лентами, фестонами, кружевами и разными другими хитросплетениями”. На рубашки надевали сарафан; на сарафан – три или четыре передника, вышитые, как и рубашки. Поверх надевалась овчинная шубка, опушенная мерлушечьим мехом и крытая синим сукном. <…> Пять, шесть женихов выбирали себе пожилую бабу и под предводительством ее направлялись к рядам девушек. Те стояли не шевелясь, как статуи. Баба, подошедшая к девушке, раздвигала полы шубки, показывала передники, потом поднимала подол сарафана до грудей, девушка поддерживала его, показывала рубашку, поднимала подол другой рубашки, третьей, четвертой, до самой той рубашки, на подоле которой были две красные полосы. Баба, показывая женихам подолы, объясняет им те и другие фигуры… По этим подолам в прежние годы женихи судили о невесте, умеет ли она ткать, прясть, шить, кружева плесть»[179].
После смотрин начинался период сватовства. Таким образом, становится понятно, насколько важны вышивки в представлении незамужних девушек и какую роль играли старшие женщины, которые инициировали выбор невест. Смотрины[180] были частью сельскохозяйственного календаря и связывали семейные и сельскохозяйственные ритуалы (сватовство начиналось на Богоявление и продолжалось до Масленицы). Что касается значения вышивок, мы обсудим это позже.
Была ли она в отношениях между молодыми людьми? Одни источники опровергают этот тезис, другие подтверждают. Александр Смирнов[181] писал о регионах, где юношам было запрещено участвовать в девичьих хороводах и песнях, а девочкам не разрешали участвовать в вечерних гуляниях или собраниях. По его словам, в Галиции девушки не могли выходить из дома даже днем, не закутавшись в большой платок, и считали позором быть увиденными мужчиной. В Ростовской губернии встречи между молодыми людьми были запрещены, а хозяева, которые предоставляли свои дома для таких встреч, подвергались наказанию. В городе Зарайске девочкам, которым исполнялось десять лет, не разрешалось выходить на улицу до самого замужества. Однако этот обычай исходил не из народа, он был связан с традициями московской знати XVI века, в соответствии с которыми женщины фактически сидели взаперти дома. В свою очередь, духовенство пыталось подавить любые празднества и любые формы сексуальной свободы.
Свидетельства обратного многочисленны. Это, среди прочего, заметно по отношению к девственности невесты. У крестьян, если девушка не девственница, когда выходит замуж, родители (особенно мать) подвергаются большей критике, чем она сама, потому что они не сумели уберечь ее от греха[182]. Жених также может быть обвинен в импотенции. Это одна из причин, по которой насаждался ранний брак (чтобы «избежать греха»). Девственность не была обязательным условием для свадьбы: в некоторых регионах она важна, в других – нет. Марийцы и вотяки[183], финно-угорские народы не придавали особого значения сохранности девственности, а чуваши и народы мусульманского вероисповедания – напротив[184]. Русское население Сибири к этой теме относилось с усмешкой: крестьянин, которому говорили, что его дочь «гуляет», отвечал: «Ну и что? Плевком моря не испортишь![185]». Иными словами, были регионы, где девушка выходила замуж беременной или с ребенком. Так происходило и на севере России, где крестьяне не спешили избавляться от дочери и отвечали на замечания:
«Таков наш обычай. Кто же отдаст работницу другим, если она еще не возместила родителям убытки за свое обучение?[186]»
Знаменитое описание женской инициативы в браке относится к Украине XVII века. В основе этого обычая лежало не только стремление к свободе, но и сексуальная инициатива девушки. Боплан утверждает, что молодая девушка часто выбирала суженого и, даже «вопреки всеобщему порядку», шла в дом родителей своего возлюбленного, чтобы публично сделать признание и навязать себя семье:
«Влюбленная девушка идет в отчий дом юноши [которого она любит] в такое время, чтобы застать отца, мать и своего избранника вместе, и, войдя в комнату, говорит: “С Божьей помощью”! [Затем, усевшись, она говорит что-то приятное человеку, покорившему ее сердце, и обращается к нему в таких выражениях: “Иван…, я вижу в твоем лице доброту, вижу, ты будешь любить свою жену и хорошо руководить ею, твои добродетели внушают надежду на то, что ты будешь хорошим хозяином, и вынуждают меня смиренно просить тебя взять меня в жены”. Произнеся эти слова, она говорит то же самое отцу и матери, смиренно умоляя их дать согласие на брак, а если получает отказ или упрек, что жених еще слишком молод и не готов к браку, отвечает, что не уйдет, пока не выйдет за него замуж, пока он и она живы. После этих слов девушка отказывается выходить из комнаты, пока не получит то, зачем пришла. По прошествии пары недель родители вынужденно соглашаются с таким положением дел. В действительности, “выставить девушку вон значило оскорбить весь ее род”, а значит, спровоцировать конфликт в деревне. Впрочем, родители юноши не могли воспрепятствовать данному браку из страха навлечь на себя гнев Церкви, “которая проявляла строгость в подобных ситуациях”, то есть поддерживала девушку[187]».
В целом, добрачное воздержание встречалось реже, чем та или иная степень вседозволенности. Об этом свидетельствует проведение обрядовых праздников, на которых молодым людям в той или иной степени разрешалось флиртовать[188]; необходимость согласия невесты на брак[189]; относительно поздний возраст вступления в брак в северных губерниях (где девушки часто выходили замуж, уже родив ребенка); брак после похищения, при помощи которого девушка могла избежать родительского надзора и сделать собственный выбор[190]. В любом случае, у свадебного обряда был очень сложный сценарий, наполненный разными смыслами.
Лишь немногие избегали брачной жизни, поскольку подобный выбор исключал человека из крестьянского общества. Холостыми оставались нищие инвалиды, особенно незрячие, которые объединялись в группы и бродили по дорогам, распевая и выпрашивая милостыню; старые холостяки (бобыли), живущие в одиночестве в нужде; правонарушители (например, конокрады), сыновья, которые сбежали из дома, не получив своей доли наследства, и занимались грабежом (крестьяне вели против них беспощадную войну[191]); и, наконец, монахи и монахини. Девушки, отказавшиеся от замужества, чаще всего были вынуждены уйти в монастырь[192]. По статистике, приведенной Смирновым[193], в русских деревнях более 90 % населения состояли в браке, в городах – до 70 %. В XIX веке брачный возраст составлял 18 лет для юношей и 16 для девушек. Но, как мы уже говорили, в некоторых регионах (Русский Север) невесты были на три-четыре года старше юношей.
Как правило, при сватовстве больше внимания уделялось рабочему потенциалу суженых (особенно будущей невесты), нежели их красоте. Хотя согласие молодых людей было необходимо, свадьбу организовывали родители. Принудительные браки в одних регионах встречались чаще, чем в других. Решение о свадьбе мог принять хозяин/хозяйка большого семейства или землевладелец[194].
Подобная ситуация хорошо описана Иваном Сергеевичем Тургеневым в его частично автобиографическом рассказе «Муму» (1854): в центре сюжета помещица (барыня), богатая вдова с многочисленной челядью и крепостными, прикрепленными к поместью. Склонная к ипохондрии, нервная помещица устраивает свадьбы, а значит, любовную жизнь крепостных, исходя из своего настроения и прихоти, не заботясь об их привязанностях. Она ломает судьбы людей, сама того не замечая.
Это не исключение. Как мы увидим в историческом разделе книги, брак – это не столько личное дело, сколько событие, касающееся всего общества. В результате чего клан/группа/племя/деревня и т. д. теряла (или приобретала) работницу (реже – работника). В качестве компенсации семье ушедшей работницы или работника должны были быть предложены деньги или скот, поэтому на брак необходимо было получить согласие тех, кто стоял выше по иерархической лестнице. Разрешение, за которое иногда приходилось платить, крестьяне запрашивали у высших инстанций, но те также могли навязать свой выбор. Брачная повинность одинакова для обоих полов. На Русском Севере государственные крестьяне, платившие налог, взамен получали жизнь, свободную от любых ограничений личного характера. В этом отношении им повезло больше, чем крестьянам Центральной и Южной России. Очевидные противоречия в нашем анализе, который стремится как можно точнее передать самые разные свидетельства, связаны с тем, что в дело вступает целый ряд факторов, которые могут спутать карты: географические, исторические и религиозные факторы, а также противоречия различной силы, существующие в обществе и среди представителей разных слоев населения.
У крестьян, как мы уже говорили, свадьба символизировала переход к совершеннолетию. Дети получали юридические права только после вступления в брак. Ранние браки были вызваны экономическими причинами: только женатый мужчина (фактически пара) облагался налогом (тягло), и по финансовым причинам в интересах большой семьи было иметь в своем составе несколько пар, облагаемых налогом, и, следовательно, женить молодых рано. Это характерно для зерновых регионов, где налогов было больше[195]. По той же причине юношей женили на девушках постарше (на Русском Севере). Семья девушки не торопилась потерять работницу/швею, в то время как семья юноши, наоборот, в ней нуждалась[196].
По словам Александры Ефименко[197], русские крестьяне долгое время пренебрегали религиозным свадебным обрядом, его соблюдала только знать. Свадьбу играли без религиозной церемонии. Так же и развод долгое время оставался разводом де-факто, а не де-юре. Свадебные обряды (сватовство, свадебный пир) были важнее религиозной церемонии. Изучая традиции Екатеринбургской губернии, Евгений Якушкин пришел к такому же выводу: религиозный брак не считался действительным, пока не были проведены семейные обряды[198].
Сваты (свахи) официально приходили к невесте со стороны жениха, сам делать предложение он не мог. По данным Александра Смирнова[199], если родители невесты хотели, чтобы зять переехал к ним, все приготовления к сватовству они брали на себя. Чтобы скрепить сговор, отцы (или братья) били по рукам, а матери разнимали руки. Затем родственники невесты приходили с ответным визитом в дом жениха (случалось даже, что жених одалживал лошадей, чтобы выглядеть богаче). Невеста обязана была предстать во всей красе и, случалось, приукрашивала свою внешность. Жениха иногда тоже вынуждали пройти через этот обряд.
По данным Александра Георгиевича Смирнова[200] и Ольги Петровны Семёновой-Тян-Шанской[201], в предсвадебном сговоре мать играла более важную роль, чем отец:
«В Пермской губернии переговоры с пришедшими сватами ведет мать невесты… ежели она соглашалась, то говорила: “Теперь надо посудить-порядить со стариком (мужем)…”».
Иногда отец вообще не присутствовал на сговоре и появлялся только тогда, когда все было уже решено: он приносил хлеб и соль, подавал свату первую рюмку водки[202]. Точно так же, по данным Пахмана[203], первой во время сговора говорила мать невесты. Роль брата невесты также была важнее роли отца. Об этом свидетельствуют некоторые обряды, например, «выкуп косы»: когда утром перед свадьбой жених с друзьями прибывал в дом невесты, то заставал ее сидящей за столом рядом с братом. Жених или его дру́жка должен был выкупить место брата рядом с невестой. Брат грозился отрезать косу сестры (коса как символ девственности), если его не устроит предложенный выкуп. Одна из обрядовых прибауток звучит так: «Просим наш товар посмотреть и свой показать»[204]. Затем обсуждались финансовые условия.
Основные понятия, связанные со свадьбой: приданое, кладка, дары. В приданое невесты входил не только набор белья, который ей помогала шить мать, то есть не только текстильные изделия (и ткацкий станок, прялка, которую иногда дарил жених), но и подарки от отца или брата (братьев) в виде скотины, а также деньги от продажи молочных продуктов, овощей и фруктов, причем девушка имела право продать эти продукты, а прибыль оставить себе. Она могла также пойти в найм в чужое хозяйство и скопить какие-то деньги. Все это было ее личной собственностью (коробья) и должно было быть ей возвращено в случае ухода из семьи (это право можно было отстоять в судебных инстанциях[205]). Приданое «удельного» жениха состояло в основном из скотины, которая также оставалась его личной собственностью.
Кладка – это не калым (выкуп за невесту у российских мусульман), а компенсация за коробью и свадебные расходы[206]. Девушка, покинувшая семью, больше не одевала своих неженатых братьев, а только мужа и детей. Кроме того, невеста должна была подготовить текстильные подарки (дары) своему жениху и новой семье, и за это ее частично укоряли (вышитые рубашки, шаровары, платки и т. д.)[207]. Эти текстильные подарки были обязательными. Кладка (дословно: деньги, положенные на стол, во время сговора) становилась возмещением всех этих расходов. Текстильные подарки меняли на денежное подношение[208]. Но подарки такого рода делались также сватам (свахам), попу, колдуну (ведунье) и членам свадебного торжества. Если семья невесты была богата, дело доходило до сотни текстильных подарков[209]. Матвеев[210] писал о размере кладки против затрат на коробью. В том случае, если зять переходил в семью невесты, что редко упоминается, отец невесты мог предложить денежную компенсацию отцу жениха[211].
Не следует упускать из виду и юридические аспекты брака: они существовали независимо от обычаев. Иногда семьи заключали брачный договор, в частности при переходе зятя в семью невесты, а также в случае повторного замужества вдовы с детьми, для того чтобы определить судьбу детей.
Народные суды следили за соблюдением этих условий, особенно если одна из сторон отказывалась от своих прежних намерений. Жених мог пойти на попятную, если невеста обманула его насчет своей девственности, а невеста – если чувствовала себя обманутой (например, свадьба подготовлена, но жених не приходит, оказывается, что он уже женат). Жалобы от невесты встречались реже, чем от жениха, но они всегда принимались во внимание, потому что молодой девушке, которая была сосватана, а потом получила отказ, было сложнее найти мужа[212].
Крестьянская свадьба – дело публичное. На каждом ее этапе присутствует более или менее многочисленная публика, которая одобряла и комментировала происходящее. Кульминацией становится свадебное пиршество, на которое приглашаются все – даже незнакомцы и случайные прохожие. Это пиршество служит официальным признанием брачного обряда со стороны общества и по значимости превосходит собственно религиозную церемонию. Так, у старообрядцев религиозный брак вообще не признается. Жених и невеста представали перед деревенским собранием и во всеуслышание заявляли, что они муж и жена. Собрание давало свое согласие[213].
Этот свадебный сценарий, хоть и отклонялся от господствующего обычая, тем не менее встречался довольно часто. «Похищение» – не совсем подходящее слово, ведь девушка всегда была в курсе подобного плана, а нередко сама его и инициировала. Вот в чем суть. Добрачная свобода среди молодых людей существовала во многих регионах[214], случалось и так, что молодые нравились друг другу, но родители девушки не хотели отпускать ее из дома. Поскольку девушка экономически была более независима от своей семьи, чем молодой человек от своей, она могла убедить его инсценировать похищение. Так называемое похищение происходило во время гулянки, праздника и т. д., когда родители девушки думали, что она развлекается. После религиозной церемонии молодожены приходили вместе к родителям невесты, так как благословение родителей, а особенно материнское, было необходимо[215]. Случалось также, что родители невесты сами давали согласие на похищение, чтобы избежать расходов на свадьбу. Есть даже регионы, где похищение становилось обрядом. Смирнов описывает подобный обычай в Шадринском[216] уезде:
«Сюда во время ежегодной ярмарки, именно 18 января, … является огромное число деревенских девушек – желающих быть похищенными (!), в лучших своих нарядах… Собравшиеся… ожидают своей очереди… Вот появляются глубокие и большие сани, запряженные парой, а то и тройкой бойких лошадей. В санях сидят два, три и более молодых парней. Сани подлетают к рядам невест, парни выскакивают, схватывают одну из девушек без всякой церемонии, несмотря на ее крики, бросают ее в сани… И сани исчезают. Через некоторое время повторяется та же история с другими действующими лицами, и т. д. чуть не целый день. За похищением следует свадьба».
Подобные свадебные сценарии ни в коей мере не подтверждают тезис о господстве мужчины над женщиной; они даже знаменуют собой определенную финансовую независимость девушки по отношению к ее родителям: в худшем случае, по сути, девушку просто лишали приданого и благословения. Рассказ Пушкина «Метель» (1830) представляет собой описание такого свадебного сценария среди провинциальных дворян.
Брачные союзы с похищением (с согласия невесты) или инсценированным похищением заключались уже в XI веке (в летописи Нестора). Боплан утверждает о существовании подобных брачных сценариев в Малороссии в XVII веке, с оговоркой, что без «сговора и согласия» девушку трогать нельзя[217].
Свадебные традиции могли отличаться от региона к региону, разные обряды существовали параллельно в одном и том же регионе и противоречили друг другу. Большинство авторов, описывавших крестьянские браки в XIX и начале XX веков, видели в этом расхождении традиций пережитки древних обычаев, дошедших до наших дней и мало похожих на реальные практики начала XIX века. Особенное значение фигур матери и брата, в сочетании с заниженным значением отца, указывают на время, когда отец не принимал участия в воспитании и свадьбе детей. Особенный статус брата напоминает о временах, когда большому семейству угрожало кровосмешение; похищение, как и сцена с продажей-покупкой относятся к тому времени, когда для преодоления этой угрозы один клан (род) похищал/забирал/покупал молодую девушку у другого рода. Объяснение данным противоречиям можно найти в самой истории, причем свадебный сценарий напоминает разные ее этапы, отсюда его красочность, разнообразие и… отсутствие связности.
У крестьян не было официального развода, только фактическое расставание. Если развод происходил по обоюдному согласию, никто не вмешивался. Если одна из сторон была недовольна, она могла обратиться в суд[218]. Таким образом, очевидно, что, хотя институт брака обязателен, он был одинаково обязателен и для юноши, и для девушки; кроме того, существовало достаточно вариантов свадебных сценариев, чтобы девушка могла отстоять свой выбор.
В первой главе мы увидели, что семейный уклад русских крестьян в XIX веке сильно отличался от того, который чаще всего встречается в конце XX века как в России, так и на Западе. Существование семейных общин, во главе с хозяином или хозяйкой, не подтверждает идею о женской эксплуатации. В некоторых случаях женщина могла стать и оставаться главой семьи. Относительная независимость женщин в экономическом плане основывалась на разделении труда, разделе имущества и особом значении текстиля. Несмотря на некоторые возмутительные заявления, брак в целом уважал независимость женщин, и, хотя он и был обязателен, но – для обоих полов. Одним словом, если крестьянку и эксплуатировали, то не больше и не меньше, чем самого крестьянина. Возвращаясь к утверждению Леруа-Больё о том, что «женщина – рабыня раба», мы внесем коррективу, сказав, что, хотя она и является рабыней общества, но не более, чем ее муж, и уж точно женщина не рабыня раба. Не было никакой особой эксплуатации женщин мужчинами, так же как и модели «слабой женщины». Хотя официальная доктрина, вдохновленная религией, отводит господство над женщинами мужчинам, повседневные отношения пары все же регулировались чувством равновесия, основанным на мужском авторитете, когда мужчина был дома, и женском постоянстве, ведь женщина всегда была рядом и брала бразды правления в отсутствие мужчины. Производительность женщины ценили и уважали. Реальные повседневные отношения определял здравый смысл, отвечающий интересам детей и общества в целом.
Крестьяне (Рязань, 1867)