Незадолго до свадьбы Эдуард и Уоллис получили сомнительный подарок – анонимное послание под заглавием «Общественное мнение: вся правда о миссис Симпсон». Документ, переданный в Скотленд-Ярд Германом Роджерсом, клеймил Уоллис «коварной авантюристкой», «Далилой[109] и блудницей… причинившей Британской империи больше тяжкого вреда, чем любой другой чужеземец»[110]. Специальный отдел, однако, не предпринял никаких действий. Основанием послужило циничное замечание помощника комиссара Нормана Кендала, который, усмехнувшись, заметил, что обвинения «довольно хорошо составлены [и] на удивление точны». Самыми скандальными деталями, которые, впрочем, сочли домыслом, были намеки на нацистские симпатии герцога и герцогини, якобы возникшие из-за их дружбы с компанией немецко-американских карьеристов. Если бы Кендал знал правду, его безмятежность, вероятно, улетучилась бы.
Личность Шарля Бедо до сих пор окутана тайной. Он родился в Париже в 1886 году, а уже в 1906-м эмигрировал в Америку, где женился, обзавелся сыном и сменил не одну черную работу. Состояние он сколотил на разработке новаторской системы повышения производительности, основанной на принципах научного менеджмента. Так называемая система Бедо рассчитывала, какой объем работы в минуту способен выполнить средний человек в обычных условиях. К 1927 году он разбогател настолько, что смог приобрести замок Канде в долине Луары, который отреставрировал в 1930-м. От повседневного управления своей организацией он отошел, предпочитая развлекаться финансированием полярных экспедиций и охотой на крупную дичь. И вот теперь бывший король и его новоиспеченная супруга должны были стать самыми ценными экземплярами в его трофейном зале.
Июньская свадьба в его замке, пусть и немноголюдная, привлекла к его персоне международное внимание, и Бедо упивался этой новой славой[111]. Он прекрасно понимал, что знакомство с герцогом и герцогиней может оказаться весьма кстати, ведь нацистский режим в Германии относился к его бизнес-интересам без особого восторга. Чтобы его предприятия в стране продолжали работать, ему уже пришлось дать крупную взятку немецкому государству и смириться с тем, что отныне они будут действовать под юрисдикцией «Арбайтсфронта»[112] – нацистского трудового фронта. Было очевидно, что такое шаткое положение долго не продержится.
Зная о симпатиях Эдуарда к немцам, Бедо задумал организовать громкий визит герцога и герцогини в Германию осенью 1937 года. План был рассчитан на двойной эффект: с одной стороны, он подчеркивал интерес Эдуарда к тому, как нацисты улучшили жизнь простого рабочего (с прицелом на передачу этих сведений в Британию), а с другой – дарил Гитлеру пропагандистский триумф. Сам же Бедо в то же время надеялся укрепить свои позиции в стране, которая, по его убеждению, в ближайшие годы будет господствовать в Европе, если не во всем мире. Он связался с адъютантом Гитлера, Фрицем Видеманом, и тот подтвердил, что фюрер отнесется к такому визиту благосклонно. Теперь оставалось лишь уговорить Эдуарда и Уоллис.
На руку ему сыграла послесвадебная хандра, охватившая и герцога, и герцогиню. Как это часто бывает у новобрачных, эйфория торжественного дня быстро сменилась унынием: они осознавали, что для британского света по-прежнему остаются изгоями. Неприятным напоминанием о недолгом царствовании Эдуарда послужило и письмо от его несостоявшегося убийцы, Джорджа Макмагона. После провальной попытки то ли предостеречь, то ли убить бывшего короля в июле прошлого года[113] Макмагон недавно освободился из тюрьмы и теперь засыпал герцога письмами с заверениями в верности и любви. В качестве доказательства он приводил пикантную деталь: на стене его камеры висел портрет герцога, там, где у других обычно красуется фото жены или возлюбленной. Эдуард, недолго думая, переправил эти назойливые излияния преданности Монктону, чтобы тот разобрался с ними по заведенному порядку.
Другие, куда более значимые фигуры были менее любезны. Герцог пришел в ярость, узнав, что мать даже не потрудилась прислать ему свадебный подарок. В своем письме он выплеснул на нее свою обиду: «Я был горько уязвлен и разочарован тем, что ты попросту проигнорировала самое важное событие в моей жизни», – и с угрозой добавил: «Ты должна уже понимать, что человеческие чувства имеют свой предел, и это вопиюще несправедливое и ничем не заслуженное обращение может привести лишь к одному – к моему полному разрыву со всеми вами»[114]. Ответа он не получил.
Репутация пары дала трещину даже в кругу самых близких друзей. 14 июля Николсон занес в свой дневник примечательную сцену: на ужине у Сибил Коулфакс, бывшей любовницы Эдуарда, он сидел рядом с Дианой Купер. Та, не стесняясь, призналась, что переметнулась в стан врагов миссис Симпсон, с гордостью заявив: «Я – главная из всех крыс»[115]. Вдобавок она поведала Николсону, что Уоллис бессовестно лгала всем друзьям, будто до брака у них с Эдуардом не было интимной близости. По мнению Дианы, секс у них, скорее всего, был еще в прошлогоднем круизе на «Налин», ведь у них были смежные каюты.
Герцог больше не мог полагаться на преданность былых друзей. Даже когда он благодарил Сибил за свадебный подарок – позолоченное блюдо – и описывал их нынешнюю жизнь как «поистине спокойную гавань после всех наших испытаний»[116], он понимал, что тешит себя иллюзиями. Изгнание особенно мучительно сказывалось на Уоллис. По словам Монктона, «она хотела, чтобы [Эдуард] получил все и сразу… ей было трудно примириться с тем, что, женившись на ней, он утратил былую значимость»[117]. Ранее в том же году она и сама писала Сибил с горькой иронией: «Я не удивлена и не разочарована тем, как ведут себя люди… мир жесток, а на одной честности далеко не уедешь»[118].
Но основной поток презрения герцог, подначиваемый Уоллис, направил на собственную семью. «Я не в силах понять, – негодовала она в разговоре с Сибил, – как королевская семья допустила, чтобы на одного из ее членов так несправедливо нападали? Это ведь никому не добавляет престижа»[119]. Вскоре после свадьбы король отправил старшему брату выстраданное письмо, в котором упрекал его в том, что он причинил их матери «много боли». Заверив, что «все, что я сделал, было продиктовано высшей необходимостью – благом страны», он с горечью сетовал на собственное уязвимое положение: «Ты думаешь, мне доставило удовольствие взойти на шаткий трон и пытаться его укрепить? Это была неблагодарная работа, и она еще далека от завершения». И хотя он робко вставил фразу: «Я лишь очень хочу, чтобы мы оставались настоящими друзьями», ему пришлось вычеркнуть из черновика самые острые пассажи – например, предположение, что «вся горечь – на твоей стороне»[120]. Хотя любой беспристрастный наблюдатель сказал бы, что горечи хватало у обоих.
Эдуард, разумеется, впал в ярость. «Когда ты писал, что мое письмо причинило боль Маме и что переписка со мной делает ее совершенно несчастной, ты хоть на мгновение подумал, как несчастен был я от того, как со мной обошлась семья, и как глубоко это меня ранило?» Он с негодованием отверг эпитет «шаткий» по отношению к трону и заявил: «Сомневаюсь, что даже самые заклятые мои враги стали бы отрицать, что я сделал очень многое для сохранения той самой системы, во главе которой ты теперь стоишь». И снова он примерил на себя маску незаслуженно обиженного государственного деятеля, чей поступок был продиктован патриотизмом, а не прихотью эгоистичного дилетанта. «Я всегда считал, – писал он, – что один из столпов монархии в Великобритании – это наше семейное единство, отсутствие публичных распрей и совместная работа на благо народа».
На десерт он оставил две угрозы. Во-первых, пригрозил, что «подумывает отказаться от использования титула Королевского Высочества» – шаг, который, стань он достоянием прессы, вызвал бы грандиозный скандал. Во-вторых, намекнул, что если Уоллис не получит такую же памятную медаль в честь коронации, как у него, он предаст их разрыв с братом публичной огласке. Как всегда, факты его не волновали; вместо этого он облачился в мантию праведного старшего брата и поучал короля: «Я уверен, перечитав это письмо, ты согласишься, что любую трещину в фундаменте трона, появившуюся из-за моего вынужденного отъезда, можно было бы с легкостью устранить, не унижая при этом достоинства моего и моей жены»[121].
Если Эдуард и не мог повлиять на своего брата, он мог, по крайней мере, попытаться оказать давление на других при дворе. В июле он написал Монктону, который как раз нашел его «в лучшей форме, чем когда-либо за долгое время… более умиротворенным и спокойным»[122]. В письме герцог поблагодарил его за свадебный подарок и заверил, что «жизнь здесь течет очень мирно и приятно». Но тут же, сменив тон, добавил: «Но как же я обижен [на мать и короля] за то унизительное обращение, которому они подвергают меня с тех пор, как я покинул Англию в декабре»[123]. Даже самый сочувствующий из всех членов королевской семьи, герцог Кентский, не мог его навестить: королева Мария твердо заявила, что считает неуместным для своих детей или их семей публично признавать герцогиню Виндзорскую.
Эдуард возмущался «невероятными сведениями… о том, что герцогине Кентской не подобает встречаться с моей герцогиней». Он писал своей матери: «К несчастью, от Джорджа я знаю, что зачинщицами этого грязного и шумно разрекламированного фарса с несостоявшимся визитом Кентов были именно ты и Елизавета». И заявлял: «Для меня великое горе и разочарование, что собственная мать таким образом отрекается от своего старшего сына». Он также «в весьма недвусмысленных выражениях» надавил на короля, требуя снять это ограничение, – и добился своего. Герцогу Кентскому в итоге разрешили приехать в сентябре («Нам, в общем-то, все равно»), и герцог уверовал, что разгадал душу Георга VI. «Занятно наблюдать столь явную смену курса, – заключал он, – а ведь она произошла лишь потому, что я занял твердую позицию в разговоре с Кентом и сказал ему: если его жена приехать не может, то и ему одному приезжать нет смысла»[124].
Эдуард воспринял эту крошечную уступку как свою большую победу – и это было так характерно для той войны, что он вел против короля и правящего класса, не желавших принимать и признавать Уоллис. В действительности же его младший брат вовсе не горел желанием ехать, не в последнюю очередь потому, что предчувствовал неминуемую ссору, если им с женой предстоит встреча с Уоллис. 13 августа он так описывал ситуацию королю в письме с яхты из Константинополя: «[Дэвид] позвонил по прибытии и позвал нас обоих – я ответил, что Марина не сможет, так как хочет повидаться с семьей. Я предложил приехать один – он сказал нет, они ждут нас обоих. Спросил, не сможем ли мы приехать в сентябре, раз уж сейчас уезжаем, – я сказал, что дам знать. На следующий день он позвонил снова. Сказал, что все обдумал, и попросил меня быть с ним откровенным: Марина не хочет приезжать или ей не позволяют? Пришлось сказать ему правду: что она и сама не горит желанием встречаться с [Уоллис] и что они с [королевой Елизаветой] заранее договорились, что ей не следует этого делать».
Эдуард, как и следовало ожидать, был «очень расстроен», но ответил Кенту, что, при всей их неизменной дружбе, он не может принять его одного, потому что это было бы оскорблением для Уоллис. Кент вновь позвонил, пытаясь сгладить острые углы, но его жена была непреклонна. «Она считает, – объяснял он позже, – что ее засыплют упреками, что это лишь первый, пробный шаг на пути к ее встрече с У. и что все это будет выглядеть так, будто мы ему уступаем». Вконец запутавшись, он обратился к королю как к третейскому судье: «Я спросил твоего совета, и ты мне его дал… мы должны поступить, как ты сказал. Но я пообещал Марине, что напишу тебе, изложу все обстоятельства и узнаю, что ты решишь, прочитав это письмо. Д. сказал, что очень хочет меня видеть, мол, у него много тем для разговора, – но я не знаю ни о чем важном»[125]. Так, по словам Монктона, отказ Марины встретиться с женой Эдуарда и положил начало «скверным отношениям между двумя семьями… с того самого момента»[126].
Герцог же, в своем неведении, и не подозревал, какие дипломатические и светские бури вызвало его поведение слона в посудной лавке. Еще до свадьбы сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, писал Хардингу, что вопрос обращения с изгнанной четой «чреват всевозможными проблемами». Он передал мнение главы МИДа, Энтони Идена, о том, что за границей послам и сановникам следует относиться к паре «скорее как к члену королевской семьи на каникулах», и подытожил: «Полагаю, в любом случае нам потребуются инструкции или одобрение от короля»[127]. Но инструкции поступали редко даже притом, что монарх пытался сохранять видимость вежливости. А главный вопрос оставался нерешенным – вопрос о титуле Уоллис.
Вскоре после свадьбы Монктон поделился своими тревогами с Алленом, который также был гостем на церемонии. Он писал, что «обеспокоен курсом, который ЕКВ намеревается избрать» в связи с требованием Уоллис титула Ее Королевского Высочества. По его словам, британская публика все еще относится к своему бывшему монарху с «вежливостью и доброжелательностью», однако он был убежден, что «огромное число людей воспримет попытку оспорить Патентную грамоту[128] как прямой вызов королю, от чьего имени она была издана»[129].
Он был убежден, что это обернется катастрофой. «Сейчас нельзя делать ничего, что могло бы спровоцировать новые споры… – писал он. – Терпение и выдержка [Эдуарда] в этих тяжелейших обстоятельствах уже приносят свои плоды, и я уверен, что чаша весов медленно склоняется в его пользу». Он прекрасно знал характер своего бывшего монарха. «Если он в конечном счете хочет вернуться домой, в эту страну, то сейчас жизненно важно не испортить наметившийся прогресс… [иначе его] обвинят в том, что он сначала поставил [короля] в положение, которого тот никогда не желал, а затем лишь усугубил его трудности». И Монктон добавил: «Он был полон решимости жениться любой ценой – и вот цена продолжает расти. Нынешняя проблема – лишь очередной пункт в этом счете, но я думаю, что ее все-таки придется заплатить»[130].
Бедо между тем выставил свой счет, и цена была немалой, но Эдуард и Уоллис были готовы ее заплатить. Когда герцогу подкинули идею промышленного турне по некогда депрессивным районам Германии с последующим продолжительным визитом в Америку, он ухватился за нее с восторгом. Его прельщала и перспектива отпуска на родине жены, и возможность провести время в стране, к которой он, в силу семейных уз, питал давнюю и теплую привязанность.
В Британии еще не забыли о его теплых отношениях с сотрудниками немецкого посольства, и не в последнюю очередь с самим послом, Иоахимом фон Риббентропом. Герцог был убежден, что в Германии его примут с куда большим уважением и достоинством, чем на родине после отречения. А еще он верил, что ему по силам стать орудием мира и согласия между двумя странами и заодно доказать своей семье, как сильно они заблуждались на его счет.
Никто не отговаривал самозваного посла от этого визита, хотя слухи об этом уже докатились до его брата. «Эти слухи правдивы?» – спросил король у Монктона, но тот ответил, что ничего не знает. «Не думаю, что это разумно», – только и сказал король[131]. Формально, в конце 1937 года англо-германские отношения еще считались дружественными, но мало кто обманывался насчет истинных масштабов гитлеровских амбиций. Монктон разделял тревогу короля: он опасался и того, что нацисты используют Эдуарда в своей пропаганде, и того, какой урон это нанесет его репутации в Британии. Но он был бессилен.
Монктон, который так упорно трудился над примирением герцога с семьей, с ужасом понимал, что визит в Германию, каковы бы ни были его истинные мотивы, может обернуться катастрофой. Проблема была в том, что дать официальный совет Эдуарду не мог никто, ведь любой, кто осмелился бы на это, рисковал навлечь на себя гнев государя и его двора. Монктон с горечью сетовал: «Короли не только живут в стеклянных домах, но и всегда могут получить ценное мнение в любой области… но к [герцогу] ответственные советники и близко не подходили. Вместо этого его окружали друзья, которые по тем или иным причинам жили за границей, будучи совершенно оторванными от английского общества и его интересов»[132]. Даже самому Монктону не предоставили шанса его отговорить. Герцог отменил их запланированную встречу в Париже, боясь, что верный советник попытается разубедить его ехать в Германию.
Подобно многим легкомысленным натурам, Эдуард сначала действовал импульсивно, а затем ставил всех перед свершившимся фактом. Расхлебывать же кашу, заваренную им, приходилось людям куда менее знатным. Он упорно не желал слушать ни Монктона, ни Черчилля – тех, кто, сочувствуя ему, были, увы, не в силах удержать его от худших порывов. Эта глухота делала его легкой добычей и для льстецов, и для откровенных манипуляторов. И поступки, на которые он теперь шел, бросят тень на его репутацию до самой смерти и даже после нее.
И хотя королю сообщили о планах его брата посетить Германию лишь 3 октября, пресса уже вовсю разносила слухи. Еще 13 сентября Уоллис подтверждала их в письме к тете Бесси: «Мы и впрямь планируем поехать туда, чтобы изучить жилищные и рабочие условия, поскольку герцог помышляет о какой-то деятельности в этом направлении». Она с восхищением назвала Бедо «первым джентльменом Германии» и выразила надежду, что визит будет интересным. И пусть она и приписала в конце: «это секрет, так что молчи»[133], она прекрасно понимала, что, когда новость прогремит, в Англии ее встретят с ужасом.
Появившийся 3 октября пресс-релиз был предсказуемо провокационным. В нем с напускной важностью говорилось: «В соответствии с июньским обещанием герцога Виндзорского информировать прессу о любых интересных планах и передвижениях, Его Королевское Высочество доводит до всеобщего сведения, что он и герцогиня в ближайшем будущем намерены посетить Германию и Соединенные Штаты с целью изучения жилищных и рабочих условий в этих двух странах». Тотчас же было начато расследование в отношении организаторов. В результате нацистский деятель Роберт Лей, глава «Арбайтсфронта» и тот самый человек, на которого Бедо так отчаянно пытался произвести впечатление, был охарактеризован службами безопасности как «пьяница, ранее обитавший в кёльнском борделе»[134].
Поступки Эдуарда были восприняты королем, королевой и всем двором как прямой вызов монаршей власти, особенно его намерение посетить Америку. Такой визит был исключительной прерогативой правящего монарха, и этот план лишь укрепил подозрения, что герцог метит на роль «короля в изгнании». Георг VI в разговоре с Монктоном назвал эту новость «неожиданностью, причем очень скверной», и сделал все, что было в его силах, чтобы сорвать хотя бы американскую часть турне. В письме к матери он сообщал: «Я велел своим послам, чтобы персонал посольств не оказывал ему никакой официальной поддержки… мир и так в очень тревожном состоянии, и без того хватает забот». И с горечью добавил: «Д., кажется, все отчетливее маячит на горизонте»[135].
Фиппса отправили к Эдуарду с особой миссией: отговорить его быть самим собой. В своем отчете он докладывал: «Я предостерег Его Королевское Высочество, что немцы – непревзойденные мастера пропаганды и что они без промедления используют любое его слово или действие в своих целях». Герцог, однако, остался невозмутим. «Он заверил меня, что прекрасно все понимает, будет предельно осторожен и не станет произносить никаких речей». Но даже если это и было правдой, последняя строка в отчете Фиппса звучала как зловещее предзнаменование: «Герцогиня вчера вечером сообщила одному из моих сотрудников, что в Германии их будет принимать сам герр Гитлер»[136].
Вопрос о том, кто такой Бедо и каковы его истинные цели, встал со всей остротой. 17 октября сэр Джордж Огилви-Форбс, советник британского посольства в Берлине, докладывал Ванситтарту, что его американский коллега, Прентисс Гилберт, видит в действиях Бедо корыстный умысел: тот жаждет получить признание от правительства США во время визита герцога. Это, в свою очередь, заставило бы обращаться с Уоллис со всеми почестями, подобающими Ее Королевскому Высочеству. Гилберт также подметил: «Американские корреспонденты, доселе с упоением расписывавшие в ярких красках пошлые тривиальности из жизни супружеской четы, что так радовало любителей вульгарности, теперь решили, что ЕКВ вышел на политическую арену, и намерены развивать именно этот аспект».
Не менее язвительно Гилберт отозвался и о деловых мотивах Бедо, которые, по его убеждению, сводились к желанию продать свою систему повышения производительности немецкому правительству. «Совершенно ясно, – заявил он Огилви-Форбсу, – что этот тип “курирует” ЕКВ и, по всей видимости, оплачивает его заграничные турне». Намекая на будущие поездки, включая визит в Швецию, где герцога планировали свести с миллионером, мечтавшим о достижении всеобщего мира через согласование трудовых затрат[137], Гилберт сообщил, что «[Бедо] договорился до того, что выразил мнение, будто ЕКВ со временем может стать “спасителем” монархии!». Прочитав это, Огилви-Форбс пометил в своих записях: «мучительное чтение» и «не мешало бы приглядывать за деятельностью мистера Бедо»[138].
По словам сэра Рональда Линдси, британского посла в США, король и королева испытывали «крайнюю нервозность» из-за выходок Эдуарда. Сам Линдси полагал, что «его театральные заигрывания с публикой и эти визиты с инмпекцией, [хоть и являются] поверхностными и, без сомнения, довольно неискренними, тем не менее свидетельствуют о его готовности бороться за популярность»[139]. Он настаивал, что к герцогу следует относиться со всем уважением и достоинством, подобающим его сану. Однако король, Хардинг и Ласселс придерживались иного мнения: они в ярости клеймили Эдуарда как международный позор, который ищет общества симпатизантов нацизма лишь для того, чтобы попытаться вернуть себе былое влияние.
Но куда большее впечатление на Линдси произвела королева. Вместо того чтобы кипеть праведным гневом, она говорила «с острой болью и страданием, которые были так простодушно выражены и глубоко прочувствованы». Она призналась, что испытывает не столько гнев, сколько горе, и, несмотря ни на что, по-прежнему привязана к «Дэвиду». «Он так изменился, – с печалью добавила она, – а ведь когда-то он был так добр к нам». Линдси писал: «При всей своей доброте она не проронила ни единого слова в защиту “той женщины”… и я был ею глубоко тронут»[140].
Спустя менее года правления нового короля, Линдси составил о нем следующее мнение: «Он напоминает средневекового монарха, у которого в изгнании живет ненавистный соперник, претендующий на трон». Правда, аналогия эта была неполной, и Линдси тут же делал оговорку: «Не думаю, что Георг жаждал трона больше Эдуарда; и если он сейчас на нем, то лишь благодаря чувству долга, коего Эдуарду недоставало, а не из-за любви к власти, которая, как порой кажется, у Эдуарда все же была». И все же, отмечал он, обстоятельства, в которых очутился Георг VI, во многом повторяли судьбы его предков. Король испытывал «тревогу за будущее, обостренную чувствительность, подозрительность» и мучился вопросом, чего же на самом деле добиваются Эдуард и Уоллис, приходя к неутешительному выводу, что в их паре верховодит она. Против нее он оставался «яростно предубежден»[141].
Но, сгорая от гнева, король был бессилен помешать визиту брата в Германию. Несмотря на растущую международную напряженность, обе страны формально оставались в мире, а намерения Эдуарда, пусть и наивные, выглядели вполне достойно. Поездка, организованная под патронажем Бедо и Лея, была назначена на 11–23 октября. Кульминация намечалась на предпоследний день: Эдуарда и Уоллис должны были принять в Берхтесгадене. Именно там, в своей горной резиденции, их с нетерпением ждал фюрер, горевший желанием познакомиться с обоими.
Когда Эдуард еще был королем, Адольф Гитлер пытался склонить его на сторону нацистов с помощью посла в Британии Иоахима фон Риббентропа[142]. И хотя та попытка не увенчалась успехом, Гитлер не перестал восхищаться человеком, которого считал «своего рода английским национал-социалистом». Он горячо поддерживал его стремление жениться на Уоллис, которую в своей пропаганде превозносил как «девушку из народа», и был убежден, что их союзу помешали «плутократы и марксисты».
Еще в 1935 году в политических кругах уже вовсю шептались, что Эдуард попал под тлетворное влияние симпатизирующей нацистам Эмеральд Кунард. Эти слухи лишь укрепились, когда он выступил перед Британским легионом с речью, которую Ченнон назвал «экстраординарной», – Эдуард предложил дружбу с Германией. А когда его вынудили отречься, в одном из секретных меморандумов государственной службы отмечалось, что Гитлер был «глубоко огорчен таким поворотом дел в этой стране, ибо он видел в бывшем короле родственную душу – человека, который понимал “фюрер-принцип”[143] и был готов претворить его в жизнь и в своей стране»[144]. И вот теперь у Гитлера наконец-то появился шанс познакомиться с ним лично.
«Я уверен, с его помощью мы смогли бы установить с Англией прочные и сердечные отношения, – сокрушался Гитлер в разговоре со своим министром вооружений, Альбертом Шпеером. – С ним все было бы иначе»[145]. Видеман, устроивший это знакомство, знал, что его шеф «всегда питал некоторую слабость к герцогу Виндзорскому»[146], но в то же время хотел гарантировать, что визит столь высокого гостя получит должное освещение в прессе. Несмотря на все связи Риббентропа с Эдуардом, к концу 1936 года реальных успехов было мало, так что эта встреча давала шанс исправить положение.
До встречи с фюрером турне проходило гладко. Хардинг, со своей стороны, пытался запретить официальным лицам встречать герцога и герцогиню по прибытии, опасаясь, что это может быть воспринято как потворство их действиям. В разосланной инструкции говорилось: «Представители Его Величества не должны признавать за Его Королевским Высочеством и герцогиней какого-либо официального статуса во время визита, а посольству надлежит скрупулезно избегать любых действий, способных создать видимость того, что Его Величество король и правительство Его Величества одобряют предлагаемое турне».
Однако Огилви-Форбс отказался исполнять это распоряжение, сочтя, что игнорировать Эдуарда было бы «крайне неловко и болезненно». Герцог был глубоко признателен, когда дипломат все же нанес ему визит, пойдя наперекор прямому приказу Министерства иностранных дел, гласившему: «Вы и ваши сотрудники должны воздерживаться от приемов в честь Его Королевского Высочества или герцогини»[147]. Гораздо позже, в 1940 году, комментируя те попытки сорвать его «очень приятный вечер»[148] с Эдуардом, он с горечью заметит, что «именно череда подобных бестактных промахов, допущенных Министерством иностранных дел, и несет значительную долю ответственности за тот ужасающий хаос, в котором сегодня погряз мир»[149].
Эдуард упивался своим визитом в Германию, ведь это была и смена обстановки, и возможность почувствовать себя желанным гостем, а не просто персоной, которую терпят на международной арене. Газета Бивербрука Daily Express доносила, что герцог заглянул в мюнхенскую пивную, точь-в-точь как та, из которой Гитлер пытался начать свой путч в 1923 году, и, надев фальшивые усы, пил пинтами пиво, после чего начал громко выражать свой восторг от посещения города. Впрочем, подобная фривольность была скорее исключением. Уоллис же тешила свое самолюбие тем, что нацистские чиновники неизменно именовали ее «Ее Королевским Высочеством». 18 октября она писала тете Бесси: «Словами не передать, какая это интересная, хоть и очень утомительная, поездка»[150]: они посвящали много времени обходу заводов и рабочих поселков, стараясь произвести должное впечатление и позируя для фотографов.
Они встречались с целым рядом видных нацистов, включая Рудольфа Гесса, Йозефа Геббельса (который ласково назвал герцога «нежным ростком разума») и Германа Геринга. Кроме того, на ужине в Берлине они возобновили знакомство с Риббентропом, все еще занимавшим пост посла в Британии. Там же их представили и звездам немецкого кино, в том числе Марианне Хоппе и Густаву Грюндгенсу. Встреча с Герингом и вовсе прошла в непринужденной обстановке: и он, и герцог с ребяческим восторгом играли в игрушечный самолет, сбрасывавший деревянные бомбы на конвой поездов внизу. Долгое время считалось, что во время визита Эдуард воздерживался от нацистских приветствий, однако недавние фотоснимки, на которых он вскидывает руку в приветствии на угольной шахте в Северном Рейне—Вестфалии, свидетельствуют об обратном[151]. И, судя по всему, это был не единичный случай в его путешествиях[152].
И вот – финал: подъем в горы, на аудиенцию к «полубожественному созданию», как его окрестил Ченнон. Вскинул ли Эдуард руку в приветствии Гитлеру 22 октября или нет, их встреча оказалась в равной мере и многообещающей, и бесплодной. Фюрер продержал герцога в приемной целый час, но, выйдя к нему наконец, был сама любезность и радушие, словно стремясь загладить все обиды, нанесенные Эдуарду в Англии. Впрочем, на саму встречу Уоллис допущена не была. Гитлер, однако, тут же воздвиг между ними и другую стену: он настоял на общении через переводчика, Пауля Шмидта, хотя герцог и владел немецким в совершенстве.
Таким образом, у беседы появился свидетель, хотя, по уверению самого Шмидта, ничего существенного на ней не обсуждалось. «Гитлер, – вспоминал он, – явно старался быть как можно любезнее с герцогом, которого считал другом Германии, особенно памятуя о речи, произнесенной герцогом несколько лет назад, когда тот протянул руку дружбы союзам ветеранов Германии». Шмидт также отметил, что Эдуард держался аполитично: «Не было ровным счетом ничего, что могло бы служить подтверждением одобрения герцогом Виндзорским идеологии и практик Третьего рейха», – хотя сам Гитлер, по-видимому, в этом одобрении не сомневался. Эдуард же ограничился несколькими «одобрительными словами» в адрес социальных достижений Германии в сфере социального обеспечения и жилищного строительства, противопоставив их британским трущобам, которые он с ужасом посещал, будучи королем[153].
Гитлер и герцог расстались в дружеской атмосфере, довольные тем, что им удалось встретиться[154]. Затем последовала фотосессия с Уоллис – и официальная, и «для себя». На протокольных снимках троица стоит в ряд: Уоллис слева, Гитлер справа, Эдуард в центре. На лице герцога застыла полуулыбка, которую можно было прочесть и как легкое развлечение, и как сожаление о ситуации, в которой он оказался. Уоллис смотрит прямо в объектив с загадочным выражением, в котором сквозит тревога о том, как эти снимки будут восприняты. У Гитлера же – мрачная маска решимости, словно он мыслями уже вернулся к порабощениям и завоеваниям, лишь на мгновение снизойдя до этой светской формальности. На неформальных же фото он куда теплее: улыбается и смеется вместе с герцогом и герцогиней, которые, судя по всему, находят его беседу весьма занимательной.
«Так о чем вы говорили?» – поинтересовалась Уоллис позже.
«О том, что Гитлер делает для Германии, и о его борьбе с большевизмом», – ответил герцог.
«И что же он сказал о большевизме?»
«Что он его не одобряет»[155].
После этого настала пора отправляться в Мюнхен, на очередной гала-ужин в отеле «Четыре времени года» (Vier Jahreszeiten), а оттуда – возвращаться во Францию. Эдуард и Уоллис пребывали в твердой уверенности, что сослужили неоценимую дипломатическую службу, и с нетерпением предвкушали свою американскую поездку в конце года.
Для нацистов этот визит стал настоящим пропагандистским триумфом. После разочарования, вызванного отречением, он наглядно показал, что герцог по-прежнему может служить полезным инструментом для воздействия на британское общественное мнение. Один из немецких послов с восторгом заявлял, что поездка показала, что Эдуард «симпатизирует Германии и хорошо ее понимает» и что в качестве представителя «либерализма» (то есть прогерманских настроений) в Британии «герцог Виндзорский отнюдь еще не сказал своего последнего слова»[156]. Сам же Эдуард описывал свою поездку как «чрезвычайно интересную» и позиционировал себя как «независимого наблюдателя, изучавшего жилищные и промышленные условия». Он с удовлетворением отмечал, что его «аполитичный» визит, к счастью, никого не обидел.
Встреча с Гитлером оставила у герцога самое благоприятное впечатление. 23 октября он направил фюреру официальное благодарственное письмо на немецком языке, в котором говорилось: «Герцогиня Виндзорская и я хотели бы сердечно поблагодарить Вас за то безграничное гостеприимство, которое Вы нам оказали, и за те многочисленные возможности увидеть своими глазами все, что было сделано для трудящихся Германии. Наше путешествие по Германии произвело на нас неизгладимое впечатление, и мы никогда не забудем ту заботу, которой Вы нас окружили, и тот теплый прием, что мы встречали повсюду»[157]. Завершалось письмо сердечной благодарностью за «прекрасное время»[158], проведенное им и Уоллис в резиденции Гитлера.
Стань это письмо достоянием гласности, оно, без сомнения, вызвало бы всеобщий ужас. Однако, вопреки опасениям короля, Хардинга[159] и прочих дипломатов, в Англии поездку приняли на удивление благосклонно. Вскоре после этого Черчилль писал Эдуарду: «Мне докладывают, что, когда здесь в кинотеатрах показывают кинохронику [вашего турне], кадры с Вашим Королевским Высочеством неизменно срывают громкие аплодисменты». Черчилль признается: «Я немного опасался, как бы ваше турне по Германии не оскорбило многочисленных антинацистов в нашей стране, среди которых много ваших друзей и почитателей», однако выражает радость по поводу того, что «все прошло с таким блеском и успехом»[160].
Посетовав на то, что «политика здесь стала ужасно скучной… ни ссор, ни яростных дебатов, ни бурных сцен»[161], Черчилль дал Эдуарду мудрый совет: в Америку плыть на «Нормандии» (Normandie), а не на «Бремене» (Bremen), чтобы не вызывать у публики раздражающих ассоциаций с недавним визитом в Германию. Совет был проигнорирован: Эдуард и Уоллис готовились взойти на борт «Бремена». А Чемберлен получил из Министерства иностранных дел записку, полную фатализма: «Неловко, конечно, что ЕКВ затеял второй подобный визит, но, полагаю, тут уже ничего не попишешь»[162].
И все же, даже когда Черчилль уверял герцога, что «американское путешествие, я уверен, будет успешным, и вы получите от этой огромной публики прием, какого еще не было ни у одного англичанина», он проявил глухоту к тому, как немецкое посольство Эдуарда было воспринято в Соединенных Штатах.
В Америке на свадьбу герцога и герцогини изначально отреагировали тепло, а действия королевской семьи критиковали. New York Herald Tribune писала в редакционной статье от 29 мая: «Мы хотим отметить контраст, постоянно становящийся все более заметным, между достойным и корректным поведением герцога Виндзорского и курсом, проводимым властями Англии», и предполагала, что «положение герцога… не подвергается сомнению… он поднялся, а не упал в глазах мира с тех пор, как принял свое удручающее решение». Они назвали королевский бойкот свадьбы «столь же неразумным, сколь и недостойным» и отзывались об Эдуарде как о «все еще объекте широкой любви и сочувствия».
Визит в Германию уничтожил эту любовь и сочувствие. Реакция New York Times была предсказуемой. Газета отмечала, что «решение герцога воочию ознакомиться с промышленностью и социальными институтами Третьего рейха, равно как и его жесты и высказывания за последние две недели, со всей очевидностью продемонстрировали: отречение действительно лишило Германию верного друга, если не преданного почитателя, на британском троне». Издание даже предположило, что герцог, «пусть и бессознательно, но с легкостью» стал орудием нацистской пропаганды, и что «не может быть сомнений в том, что его турне укрепило хватку режима над рабочим классом»[163].
Бедо тем временем намеревался играть первую скрипку в американском турне герцога и герцогини и 1 ноября прибыл в Нью-Йорк, чтобы начать подготовку. Каково же было его удивление, когда первым делом ему вручили счет за неуплаченные налоги, а затем сотня журналистов накинулась на него с расспросами. Все они, казалось, были настроены враждебно и к самой поездке, и к участию в ней Бедо.
И если Уоллис мечтала о триумфальном возвращении в родной Балтимор, ее ждало горькое разочарование. Местная Федерация труда осудила ее с мужем визит в Германию за пособничество «самому известному в мире врагу демократии и свободы совести». В заявлении Федерации также едко отмечалось, что, проявляя такую публичную заботу о жизни в Германии, неплохо было бы для начала изучить аналогичные условия в Балтиморе «тем, кто, живя здесь, ни разу не проявил ни малейшего беспокойства, ни сочувствия к проблемам трудящихся, бедных или нуждающихся».
Потрясенный крушением своих грандиозных планов, Бедо спешно ретировался из Америки. Он позвонил секретарю герцога и сообщил, что турне отменяется. А на следующий день прислал телеграмму, в которой полностью снимал с себя ответственность за визит: «Честность и дружба обязывают меня сообщить, что из-за несправедливых нападок на меня я убежден, что ваше ознакомительное турне под моим руководством будет затруднено… Почтительно предлагаю и умоляю вас полностью освободить меня от всех обязанностей, связанных с вашим американским турне»[164].
Эдуард, в свою очередь, обратился за советом к Линдси в Вашингтон: стоит ли продолжать? Ответ был неутешительным: учитывая волну враждебности в прессе, ехать с большими затратами в страну, которая, по всей видимости, не горит желанием его принять, нецелесообразно. В итоге он выпустил пресс-релиз, отменявший долгожданную поездку по причине «серьезных недоразумений… в отношении мотивов и целей его промышленного тура»[165]. Он по-прежнему уверял, что является лишь аполитичным наблюдателем, но было уже слишком поздно.
Герцог и герцогиня встретили это разочарование со стоическим спокойствием. «Мы чувствуем, что приняли мудрое решение относительно США», – писала Уоллис тете Бесси. «Мое решение было единственно возможным», – вторил ей Эдуард 9 ноября в письме к Бедо. Но им в очередной раз указали на их место: они по-прежнему были изгоями. Их поступки – будь то пивные вечеринки в Мюнхене или заигрывания с нацистами – гарантировали, что путь к респектабельности и признанию для них закрыт. «Что ж, – должно быть, подумали они. – Пора отряхнуться и возобновить войну с Георгом VI, чтобы выбить из него все, что возможно».
К несчастью для них, внимание короля и всей Британии вскоре было приковано к куда более неотложной проблеме.