13 сентября 1940 года
Маневр немецкого летчика – бреющий полет на предельной скорости над Мэлл[6], с искусным лавированием меж облаков, – требовал незаурядной отваги. Столь дерзкая задача – уничтожение Букингемского дворца – была поставлена перед ним в то пятничное утро по личному распоряжению рейхсмаршала Германа Геринга, неделей ранее взявшего под свой контроль бомбардировки Лондона.
Если бы летчику сопутствовала удача и ему удалось бы – в идеале – одновременно уничтожить короля и королеву, это стало бы как пропагандистским, так и военным триумфом для Гитлера. Риск был велик, но и награда обещалась немалая. Пилот подготовил к сбросу 55-килограммовые фугасные авиационные бомбы, известные как SC50, и надеялся, что они разнесут здание вдребезги.
Заход на цель занял всего несколько секунд, но этого пилоту было достаточно. Он подвел свой «Хейнкель He-111» (Heinkel He 111) так близко к Букингемскому дворцу, как только осмелился, не встретив сопротивления зенитных орудий, и сбросил свой груз на цель. Затем, с чувством исполненного долга, он улетел, надеясь, что ему удалось совершить поступок, остававшийся лишь дерзкой мечтой для многих его товарищей-авиаторов.
Король Георг VI, или «Берти» для близких, и королева Елизавета уже не понаслышке знали, что такое смерть, сыпавшаяся с небес. Как и их подданные, они были в ужасе от «Блица», начавшегося неделей ранее, в субботу 7 сентября. Он превратил города и поселки в зияющие провалами руины, лишь отдаленно напоминавшие то, чем они были всего несколько часов назад. В одном лишь Лондоне за одну ночь погибло более 300 человек, 1337 были тяжело ранены, а бесчисленное множество других получили ранения или остались без крова.
Масштаб разрушений едва поддавался оценке и в человеческих жизнях, и в финансовых потерях. И все же это была лишь увертюра к тому, что должно было перерасти в 23-дневную и 57-ночную атаку на Британию, развязанную нацистами с целью повергнуть в ужас всю страну, от последнего нищего до высших чиновников. Никто не должен был – да и не мог – уцелеть.
В понедельник, 9 сентября, в Букингемский дворец явилась первая «незваная гостья» – бомба, упавшая во внутренний двор сада. Она приземлилась всего в паре метров от кабинета короля, располагавшегося этажом выше. Он с опаской воззрился на пришелицу, но та не взорвалась, и он продолжил работать с бумагами, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло.
Вскоре он узнал, что могло бы случиться. Следующей ночью бомба наконец сдетонировала. Ярость взрывной волны, ударившей снизу вверх, выбила окна наверху и превратила сад, некогда предмет королевской гордости и утешения, в месиво из щебня и земли. Драгоценные витражи были уничтожены. Даже плавательный бассейн был разрушен. Лишь проволочная сетка, обезображивавшая окна дворца, предотвратила дальнейший ущерб личным покоям семьи.
Придворные и политики настоятельно советовали королю и королеве проявлять осторожность, даже если это граничило с малодушием. «Бегите из Лондона, – говорили они, – в безопасный Виндзор, или еще дальше. Потеря любого из вас стала бы для страны невосполнимой утратой»[7]. Эти советы выслушивались, но игнорировались. Королева заметила в разговоре с политиком и мемуаристом Гарольдом Николсоном: «Я бы умерла, если бы мне пришлось уехать»[8].
Однако эта внешняя отвага была лишь фасадом, за которым таились растерянность и сомнения. Охрана во дворце практически отсутствовала, а с началом «Блица» привычные элементы протокола и церемоний погрузились в хаос. Решения приходилось принимать за секунды, а не в течение нескольких дней. Не существовало никакой цепи инстанций для обсуждения дальновидности королевских поступков. Король и королева пришли к компромиссу. Они отправятся в Виндзор на пару дней с 14-летней принцессой Елизаветой и десятилетней принцессой Маргарет, пока будут убирать основные завалы, а затем, в пятницу, вернутся в Лондон, готовые вновь приступить к своим обязанностям, в то время как их дети останутся в Виндзоре. Это должно было удовлетворить всех.
Это едва не стало величайшей ошибкой в их жизни.
Утром 13 сентября возвращение королевской четы в Лондон совпало с воздушным налетом. Ненастная погода – смесь облачности и дождя – вселяла надежду, что она затруднит видимость для любой атаки. Войдя во дворец без четверти 11, супруги не направились в свои обычные покои в передней части здания, поскольку окна там были выбиты бомбой несколькими днями ранее. Вместо этого они проследовали в небольшую гостиную во внутренней части дворца, с видом на внутренний четырехугольный двор.
Личный секретарь короля, сэр Алек Хардинг, уведомил их, что объявлена «красная» тревога, означавшая, что атака считается неминуемой, и умолял их спуститься в бомбоубежище. Король, все еще менее осмотрительный в отношении перспективы нападения, чем окружающие, настоял на том, чтобы они собрали кое-какие вещи, прежде чем уйти, и королева присоединилась к нему в его гостиной.
Едва они собрались уходить, как королю помешала ресница, попавшая в глаз. Он как раз попросил помощи у королевы, чтобы та извлекла ее, и в этот самый момент в гостиную вошел Хардинг с бумагами в руке, намереваясь поторопить высочайших особ спуститься в безопасное убежище. Однако не успели они и сдвинуться с места, как до них донесся характерный гул, возвестивший о приближении «хейнкеля».
В тот миг лишь и успело сорваться с языка: «А, немец»[9], – как тотчас троица различила два последовательных звука. Сперва – приближающийся рев бомбардировщика, готового обрушить свой смертоносный груз, а следом – пронзительный вой бомб SC50, когда те помчались вниз, во внутренний двор дворца. Две из них детонировали, круша на своем пути камень, кладку и стекло и вздымая в воздух то, что королева позже описала как «огромный столб дыма и земли»[10]. Сомнений не оставалось: это было не просто близкое попадание, а прямой удар по знаковому символу Лондона и всей Британии. План Геринга удался.
Последствия этого удара могли бы обернуться не просто символическим уроном, а подлинной катастрофой, если бы король и королева погибли; однако, по счастливой случайности, им удалось уцелеть. Отходя от окон, они ясно осознавали, что осколки стекла, ворвись они в комнату, неминуемо изрешетили бы их, и поняли, что спаслись лишь благодаря удаче. Премьер-министр Уинстон Черчилль впоследствии так описывал эту атаку: «Будь окна закрыты, а не открыты, все стекло разлетелось бы вдребезги прямо в лица Короля и Королевы, причинив ужасные увечья»[11].
Королевская чета и Хардинг вместе с двумя пажами поспешили в коридор, стремясь отойти как можно дальше от окон. И король, и королева сохраняли спокойствие – то ли благодаря силе духа, то ли от пережитого шока. Кризис разразился, но он не казался непреодолимым. Картина разрушений предстала перед ними, когда они начали спускаться в убежище: во дворе виднелись две огромные воронки, а одна из бомб разбила пожарный гидрант: пламя и вода посеяли хаос и опустошение.
И все же они не дрогнули. Лишь предательская дрожь в коленях королевы выдавала тот страх, что испытывали оба, но даже это не помешало ей осведомиться о самочувствии горничных и других слуг. («Я была так довольна поведением наших слуг… они были поистине великолепны»[12], – писала она позже королеве Марии.) Всего на территорию дворца упало шесть бомб: две во внутреннем дворе, две в переднем, одна угодила в часовню и еще одна – в сад. Каждая из них могла унести десятки жизней.
Та же удача, что уберегла королевскую чету, в то утро сопутствовала и другим обитателям дворца: большинство из них отделались лишь испугом, за исключением троих человек, которым потребовались перевязочные материалы. Как выяснилось позже, это были рабочие, как раз устранявшие в часовне повреждения, нанесенные бомбежкой в начале недели. Бомба разорвалась прямо над их головами, но нахождение под землей спасло их от неминуемой гибели, хотя один из них, Альфред Дэвис, позднее все же скончался от полученных ранений. Ему было суждено стать единственной жертвой самой результативной прямой бомбардировки Букингемского дворца, когда-либо предпринятой немцами.
Не мешкая, король и королева отправились на автомобиле в лондонский Ист-Энд, чтобы воочию оценить масштабы разыгравшейся там трагедии. Увиденные «чудовищные» разрушения повергли их обоих в глубокий шок: сотни подданных погибли или оказались заживо погребены под обломками, а несметное число других лишились крова. В письме королеве Марии королева Елизавета признавалась: «У меня было подлинное ощущение, словно я иду по мертвому городу… Меня так угнетает вид этого ужасного и бессмысленного опустошения. Думаю, это ранит меня сильнее, нежели бомбежка, которой подверглись мы сами». И даже восхищаясь людьми, которых она встречала, их «изумительной» стойкостью и «полнотой боевого духа», она не отпускала горькое осознание: «Трудно было вообразить, что жизнь способна обернуться подобным кошмаром». Но она клятвенно заключила: «В конце концов мы непременно победим»[13].
Вернувшись во дворец, королевская чета ощутила, как к состраданию и жалости присоединяется насущная необходимость прагматичных действий. Хардинг, в частности, понимал всю важность перехвата инициативы, будучи убежденным в том, что Гитлер непременно воспользуется своим пропагандистским успехом. Стараясь несколько смягчить картину произошедшего, он писал своей теще, виконтессе Милнер: «В какие времена мы живем! На это место упало множество бомб, но лишь трое были легко ранены. Меня как-то раз изрядно встряхнуло – когда три бомбы упали во внутренний двор в 30 ярдах от меня»[14]. И он же убедил королеву обратиться к прессе с заявлением, которое бы продемонстрировало тот самый дух несгибаемой отваги, олицетворявший поведение монархов в годы войны. Это обращение сопровождалось тщательно продуманными фотографиями, на которых король и королева стоически взирали на обломки своего дома. Заявление ее было предельно лаконичным: «Я рада, что нас бомбили. Теперь я чувствую, что могу смотреть в глаза Ист-Энду»[15].
Распространившись по стране, эта весть произвела должный эффект на подданных, ощутивших сплоченность со своими правителями. Одна из женщин высказалась так: «Если они причинят вред Королю, Королеве или Принцессам, мы так рассвирепеем, что сотрем каждого немца с лица земли»[16]. Политик и мемуарист Генри «Чипс» Ченнон, известный своим скептическим отношением к королевской чете, писал, что «бомбы, брошенные на Букингемский дворец, сделали Короля и Королеву более популярными… все понимают, что они выполняют свой долг в трудных обстоятельствах»[17][18]. А Луис Маунтбеттен, чья собственная жизнь трагически оборвется четыре десятилетия спустя в результате схожей атаки, отмечал: если бы немцы осознавали, какую «глубину чувств» вызовет их акция, среди них нашлось бы кому порекомендовать «держать убийц подальше»[19]. Однако это событие также продемонстрировало и мощь нацистского режима, ведь атака такого рода была не только задумана и осуществлена, но и едва не увенчалась полным успехом. Как выразился Черчилль: «Это показывает, что немцы настроены серьезно»[20].
Облегчение от того, что король и королева уцелели, было велико, но праздновать было некогда. Под маской стоицизма Георг VI мучительно осознавал, как тонка была грань, отделявшая их от смерти. В тот день он написал в своем дневнике: «Мы все гадали, почему не погибли». Пережитое он назвал «чудовищным опытом», повторения которого страшился, и отметил, что, хотя «это, безусловно, научило “искать укрытие” при всех будущих случаях, нужно быть осторожным, чтобы не стать зацикленным на убежищах»[21][22]. И несмотря на то, что он хорошо спал и надеялся избежать тяжелых последствий, позже король отмечал проявления внутренней тревоги: «Мне было довольно неприятно сидеть в своей комнате в понедельник или вторник. Я обнаружил, что не могу читать, вечно спешу и поглядываю в окно»[23]. И даже надеясь, что их с королевой визиты к подданным приносят вдохновение и утешение, он сохранял мрачное предчувствие, выраженное в словах: «Никто не застрахован»[24].
Когда первоначальный испуг и волнение улеглись, уступив место гневу, король настоятельно потребовал объяснений: каким образом немецкому бомбардировщику удалось добиться прямого попадания по дворцу, особенно учитывая облачность того дня. Будучи сам в прошлом летчиком – первым членом королевской семьи, получившим соответствующую квалификацию, – он прекрасно понимал, что столь точная атака не могла быть делом случая. Для подобного требовалось не только высокое летное мастерство, но и сведения изнутри, что неизбежно наводило его на мысль: организаторам нападения содействовал предатель, жаждавший смерти королевской семьи и всего их окружения.
Поначалу король склонялся к мысли, что в деле мог быть замешан кто-то из дальних родственников, не скрывавших своих пронацистских взглядов. Он помнил, что его немецкий двоюродный брат Карл Эдуард, герцог Саксен-Кобург-Готский, открыто поддерживал нацистов, однако этот «пэр-изменник» уже не одно десятилетие считался персоной нон грата при дворе. К тому же сам Георг V еще в июле 1917 года предпринял решительный шаг, сменив родовую фамилию с Саксен-Кобург-Готской на Виндзорскую – как из патриотических соображений, так и для того, чтобы пресечь любые толки о прогерманских симпатиях. В свете этого предположение, будто Карл Эдуард мог внезапно решиться на подобную атаку, выглядело крайне неправдоподобным.
Вскоре подозрения короля пали на его испанского кузена, инфанта Альфонсо, герцога Галлиерского. Этот выдающийся авиатор, возглавлявший воздушные армады генерала Франко в горниле Испанской гражданской войны, вне всяких сомнений, располагал и опытом, и возможностями для подготовки исполнителей такого предприятия. И хотя ничто не указывало на явную связь инфанта с германской стороной, да и мотивы, способные подвигнуть его на содействие подобной атаке, оставались неясны, монарх расторг договор аренды на предоставленный ему короной особняк Кингс-Коттедж в Чизике. Освободившаяся резиденция была передана в пользование архиепископу Кентерберийскому Космо Лэнгу в качестве его пристанища по выходе на заслуженный покой. Этот поступок, быть может, и отдавал мелочностью, однако в нем нельзя было не усмотреть стремления к своего рода возмездию.
Невзирая на это, король не мог отделаться от опасений, что его подлинный заклятый враг находится значительно ближе, нежели можно было бы предположить, хотя и пребывает в изгнании и фактической изоляции на континенте, покинув Англию почти четыре года назад. Речь шла о человеке, которому Букингемский дворец был хорошо знаком – он даже, хотя и недолго, сам жил там – и чьи пронацистские склонности являлись тревожной особенностью его характера. До короля доходили слухи, будто этот господин, утомленный праздной жизнью, стремился вернуться на родину любыми способами. Не оставлял он без внимания и донесения МИ-5, которые допускали, что Гитлер, в случае успешного завоевания Британии, был бы готов предложить этой фигуре исполнение ее заветного желания в обмен на «содействие».
Тем, в ком король усматривал потенциального предателя, будь то прямого или косвенного, являлся его брат: «Дэвид» в кругу родных и близких, но известный всему остальному миру как бывший монарх Эдуард VIII, а ныне – герцог Виндзорский. Их отношения неуклонно осложнялись с того самого дня, 11 декабря 1936 года, когда Эдуард отрекся от престола, и к настоящему моменту их общение сошло на нет. И все же представлялось совершенно немыслимым, чтобы его родной брат – человек, некогда стоявший во главе Британской империи, – мог даже допустить мысль о подобном поступке.
О своих подозрениях король не проронил ни слова ни супруге, ни кому-либо из своего окружения. В том и не было необходимости. Поскольку война, столь долго пребывавшая в состоянии затишья, внезапно вступила в новую фазу, линии противостояния были теперь четко обозначены. Государство против государства, народ против народа. То, что этот конфликт должен был также обратить брата против брата, представлялось неотвратимым.