К 1942 году актер, драматург и композитор Ноэл Кауард стал одним из самых популярных людей Британии. Снискав славу в бурные двадцатые и тридцатые годы комедиями вроде «Водоворота» (The Vortex) и «Планов на жизнь» (Design for Living), которые поднимали смелые темы наркомании и бисексуальности, с началом войны он переключил свои таланты с легкомысленных развлечений на военную службу. В 1940 году МИ-5 в частном порядке завербовала его на роль связного между миром шоу-бизнеса и британской разведкой, и он пришел в восторг от возможности направить свои творческие дарования в русло шпионажа, пусть и не самого высокого полета. 21 августа 1940 года он сообщал Роберту Ванситтарту: «Я буду абсолютно счастлив числиться правительственным агентом. Полагаю, это положит конец множеству ложных слухов и диких домыслов»[726].

«Ложные слухи» и «дикие домыслы» сопровождали Кауарда почти всю его жизнь. И хотя в своих кругах он не скрывал своей гомосексуальности, он так никогда и не счел нужным публично заявить о ней, даже после ее легализации в шестидесятых, отшучиваясь: «В Уэртинге еще остались старушки, которые не в курсе». И все же в двадцатые и тридцатые годы молва упорно связывала его со многими деятелями искусства и культуры, включая одну весьма неожиданную фигуру: принца Георга, герцога Кентского.

Кент, без сомнения, был самой яркой и экстравагантной фигурой в королевской семье. В то время как Берти и Глостер были примерными семьянинами[727], а сексуальные похождения Эдуарда до встречи с Уоллис лишь подчеркивали его личные комплексы и слабости[728], младший из братьев не упускал ни одной из возможностей, которые давали ему богатство и статус. Еще будучи молодым морским лейтенантом, он познал мириады удовольствий[729] благодаря американской светской львице Кики Престон, прозванной «девушкой с серебряным шприцем». Ходили даже слухи, будто он был отцом ее сына, Майкла Кэнфилда, родившегося в 1926 году, хотя смерть Кэнфилда в 1969-м и положила конец дальнейшему распространению этих домыслов.

Подобно персонажу Лоуренса Оливье в фильме «Спартак» (Spartacus), сексуальные аппетиты Кента распространялись и на «улиток, и на устриц»[730]. В списке его любовниц значились Кики Престон, певица Джесси Мэттьюз и светская львица Маргарет Кэмпбелл, герцогиня Аргайл[731], а среди мужчин, с которыми он состоял в близких отношениях, – писатель Сесил Робертс, искусствовед и будущий шпион Энтони Блант, а также Хосе Урибуру, сын аргентинского посла. Но самой скандальной считалась его связь с Кауардом.

И хотя многолетний партнер драматурга, Грэм Пейн, ставил под сомнение сексуальную подоплеку их отношений, называя 19-летнюю дружбу чисто платонической, сам Кауард, по слухам, на склоне лет обмолвился историку Майклу Торнтону, что это была «небольшая интрижка». Другие же были куда менее сдержанны. Один из близких друзей герцога, артист-травести Дуглас Бинг, утверждал: «Ноэл и принц Георг были настоящей парой». Говорили, что они кутили в Сохо; в мрачном отчете МИ-5 отмечалось, будто их видели разгуливающими по Лондону в женских платьях и с макияжем, и что однажды полиция даже арестовала их по подозрению в проституции. Лишь вмешательство многострадального лорда Стэмфордхэма, личного секретаря Георга V, не позволило этим и другим компрометирующим и скандальным подробностям[732] стать достоянием гласности.

Но Кент был совершенно неразборчив в связях. Он спал с мужчинами и женщинами, с аристократами, актерами, комиками, певцами и случайными незнакомцами, прекрасно зная, что за ним по пятам следует какой-нибудь неприметный чиновник или «маленький человек», готовый убрать весь сор, что он оставлял после себя. Подобно своему старшему брату, он вел беззаботную жизнь в полной уверенности, что за его прихоти всегда заплатят другие. И несмотря на отчаяние родителей, все надеялись, что бурные годы прожигания жизни наконец закончатся, и он займет подобающее ему ответственное место в королевской семье.

Отчасти эти надежды оправдались. Избавившись от пагубного пристрастия к наркотикам благодаря вмешательству принца Уэльского, Кент в 1934 году женился на «прекрасном, элегантном создании» – принцессе Марине. Он стал отцом двух сыновей и дочери и стал центром интеллектуального и светского круга, куда более изысканного, нежели тот, в котором вращались остальные члены его семьи. Один из биографов назвал его «самым интересным, умным и образованным представителем своего поколения»[733] и отзывался о нем и Марине как об «ослепительной паре, что главенствовала в лондонском обществе, собирая вокруг себя блестящих деятелей искусства, устраивая роскошные приемы и вызывая к своему образу жизни интерес, небывалый в истории королевской семьи»[734]. Подобно своему старшему брату, герцогу Виндзорскому, который в двадцатые годы привнес в роль принца Уэльского гламур и азарт, герцог Кентский давал понять своему окружению, что и он – монарх нового типа, предпочитающий блеск и веселье унылому долгу и ответственности.

К тому же Кент был страстным авиатором. Он получил лицензию пилота в 1929 году и к 1937-му дослужился до группового капитана ВВС[735]. Его прочили на пост генерал-губернатора Австралии, но война смешала все карты. И хотя поначалу, в конце 1939 года, его, по старой флотской памяти, назначили контр-адмиралом, его страсть к небу и опыт взяли свое: в апреле 1940-го он вернулся в ВВС. К июлю 1941 года он уже занимал старшую не боевую должность коммодора авиации. Среди починенных он пользовался огромной популярностью, ведь в молодости он свободно вращался в самых разных кругах. Как он сам заметил одному из друзей: «В какие же времена мы живем, и какие перемены!»[736]

За новые обязанности он взялся с головой. Если в годы плейбойства он с таким же пылом отдавался наркотикам и сексуальным авантюрам, то теперь он нашел новое, куда более достойное призвание в служении своей стране. Он принимал пилотов и их экипажи в своем загородном имении Коппинс, наслаждался летным братством и считал своим долгом присутствовать на инструктажах перед боевыми вылетами, чтобы поднять боевой дух, а после часто ждал на аэродроме их возвращения. К июлю 1941 года, когда он совершил турне по Америке, стало ясно, что война пошла на пользу самому необузданному из братьев. Теперь в нем видели человека, способного стать опорой послевоенного общества. Быть может, именно ему было суждено стать мостом между богемным миром Кауардов и Блантов и консервативным истеблишментом короны и политики.

Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. Мало того что при дворе уже роптали, будто Кент привлекает к себе слишком много внимания, – Хардинг жаловался личному секретарю герцога, Джеку Лоутеру, что король «весьма недоволен» тем, что тот совершает «частые визиты в промышленные центры, на верфи и так далее, которые, по-видимому, имеют лишь самое отдаленное отношение к ВВС»[737], – так еще и его беззаветная преданность стране обернулась против него[738]. В сентябре 1941 года Кент триумфально вернулся из Соединенных Штатов, заметив: «Какая мрачная мысль – возвращаться в долгую, темную зиму бомбежек. Молю Бога, чтобы она была для нас последней»[739]. Его слова оказались куда более пророческими, чем он мог вообразить. Менее чем через год он был мертв.

По злой иронии судьбы, несмотря на все усилия уберечь королевскую семью от опасностей войны, герцог Кентский стал первым членом правящего дома, погибшим на действительной службе почти за 500 лет – со времен Якова IV, короля Шотландии, павшего в битве при Флоддене в 1513 году. Обстоятельства его гибели породили целый шквал версий: от трагической, но непредвиденной случайности до тщательно спланированного заговора то ли немецких, то ли британских спецслужб. Общепринятой считается первая версия, а более причудливые слухи, роящиеся вокруг второй, высмеиваются как беспочвенные и истерические. На сегодняшний день не существует ни одного веского доказательства в пользу теории убийства герцога Кентского.

И все же есть один прецедент, который заставил бы даже самого благодушного скептика по-новому взглянуть на обстоятельства его смерти. В июле 1936 года некий Джордж Макмагон пытался убить Эдуарда VIII, но был схвачен, не успев довести свой замысел до конца. Макмагона выставили фантазером и искателем дешевой славы, который никогда и не помышлял о реальном покушении, и эта версия на десятилетия вошла в учебники истории. Однако после рассекречивания документов из архивов МИ-5 и сенсационной находки ранее неизвестных мемуаров Макмагона «Он был моим королем» (He Was My King) в бумагах Уолтера Монктона в Оксфорде, начала проступать весьма неприятная, если не сказать крамольная, правда. МИ-5 либо намеренно закрыла глаза на готовящееся покушение, либо, что еще хуже, была его активной соучастницей[740].

И если Эдуард VIII мог стать мишенью для спецслужб из-за того, что его связь с Уоллис Симпсон считалась национальным позором, а дружба с нацистами вроде фон Риббентропа – угрозой безопасности страны, то герцог Кентский воплощал эти риски в десятикратном размере. И пусть к 1942 году он, казалось бы, был примерным семьянином и патриотом, звездой кинохроники и газетных репортажей о воздушной войне, над ним по-прежнему висели две угрозы. Во-первых, некоторые из его былых конфидентов могли в любой момент заговорить, и их рассказы об опасных связях герцога были бы куда губительнее, пока он был жив. А во-вторых, ходили упорные слухи, будто он разделял со своим старшим братом то, что было губительно для его страны: симпатию к нации, с которой велась война.

Отношение Кента к Эдуарду было исполнено противоречий. В юности они были очень близки, и во время отречения Кент сочувствовал брату больше, чем кто-либо другой, – во многом потому, что ему нравилась Уоллис: она, быть может, напоминала ему Кики Престон. И все же он до последнего пытался отговорить старшего брата от рокового шага, понимая, какой удар это нанесет герцогу Йоркскому. В сам день отречения он был в отчаянии и кричал: «Это невозможно! Этого не может быть!»[741] Он счел своим долгом первым из всей семьи навестить брата в его австрийском изгнании в феврале 1937-го и, без сомнения, приехал бы на его свадьбу, если бы получил на то разрешение. А в знак протеста против его отсутствия подаренная им шкатулка Фаберже была демонстративно возвращена.

Но к 1939 году обожание сменилось куда более трезвым взглядом. 22 сентября он говорил Бетти Лоусон-Джонстон, что, когда Эдуард встречался с королем, «весь разговор в Букингемском дворце свелся к его собственной персоне», и недвусмысленно дал понять, что больше не числит себя в сторонниках изгнанной четы. «И слава богу, что они уехали, – добавлял он, – потому что иметь его здесь – сплошная головная боль, и никогда не знаешь, что они выкинут в следующий раз… Интересно, вы их видели или, может, слышали какие-нибудь гадости о них…?»[742]

И все же те самые «гадости», о которых говорил Кент, с таким же успехом могли быть обращены и против него самого. Он был близок с немецкой родней: Филиппом Гессенским и Карлом Эдуардом, герцогом Саксен-Кобург-Готским; а сестра его жены была замужем за немецким аристократом, графом фон Терринг-Йеттенбахом. Он был частым гостем в поместье Гессенов в немецком Кронберге и с удовольствием принимал у себя в Лондоне немецких сановников, невзирая на их видные посты в нацистской партии. Порой его светское общение с этими людьми переходило все границы и приличий, и здравого смысла. Так, 2 июля 1939 года, на свадьбе принцессы Ирины Греческой в Италии, он неосторожно поделился с Гессеном своими опасениями по поводу надвигающейся войны. В результате разведданные о том, что вторжение в Польшу повлечет за собой объявление войны со стороны Британии, легли на стол Гитлеру уже 23 августа.

Не исключено также, что, когда в мае 1941 года Рудольф Гесс приземлился в Шотландии, он надеялся встретиться не только с Гамильтоном, но и с Кентом. Герцог был другом лорда-стюарда, и в том году они не раз виделись в свете. Ходили даже неподтвержденные, но будоражащие воображение слухи, будто Кент находился неподалеку в ночь прибытия Гесса и вместе с другими прогермански настроенными единомышленниками хотел заключить сепаратный мир, чтобы затем представить его королю и Черчиллю как свершившийся факт. Самые же причудливые теории заговора и вовсе гласили, будто МИ-5 пыталась шантажом втянуть его в эту игру, чтобы выявить прогерманские настроения в Британии, и не в последнюю очередь – чтобы проверить, есть ли хоть доля правды в упорных слухах о желании герцога Виндзорского вернуться на родину в качестве нацистской марионетки.

Все эти истории остаются в лучшем случае домыслами, основанными на косвенных уликах, а в худшем – фантазиями, сочиненными газетами и так называемыми историками[743]. Погоня за сенсацией застит глаза и мешает беспристрастно излагать правду. Да, у Кента было много немецких друзей и родственников, но тем же самым в довоенные годы могла похвастать и добрая половина британского высшего света. Подобно Гамильтону и Баклю, он, возможно, лично и симпатизировал политике умиротворения больше, чем это делала королевская семья официально, но это едва ли доказывает, что он был скрытым нацистом. Он был скорее плейбоем, нежели политиком, что идеально выразил прусский принц Луис Фердинанд, описав его как «артистичного, женственного и… [любителя] крепких духов»[744]. И лишь загадочные обстоятельства его гибели 25 августа 1942 года до сих пор заставляют гадать, что же случилось на самом деле.

Когда Кент в прошлом году посетил Соединенные Штаты, родилась идея, что по возвращении в Британию ему следует отправиться в Исландию, чтобы поднять боевой дух расквартированных там американских солдат. В июне 1940 года он побывал в Португалии – формально для празднования 800-летия независимости страны, а на деле – чтобы напомнить о близости Британии к Португалии и показать, что его осажденная родина отнюдь не сломлена. Эта поездка, несмотря на нацистское влияние, с которым вскоре столкнется его брат, оказалась весьма плодотворной.

И хотя визит в Исландию в 1941 году так и не состоялся по ряду причин, не в последнюю очередь из-за сомнений в его политической целесообразности, личный секретарь герцога, Лоутер, добился, чтобы поездку перенесли на более поздний срок, после вступления США в войну. Он с величайшей тщательностью подошел к ее организации. 25 августа он, Кент и еще 13 человек должны были вылететь с базы ВВС Инвергордон в Шотландии на базу ВВС Рейкьявик и вернуться через шесть дней. Кандидатура Кента в качестве посредника между двумя странами казалась идеальной, ведь у него сложились теплые отношения с Рузвельтами, у которых он гостил в Америке. Президент даже стал крестным отцом его новорожденного сына, Майкла Джорджа Чарльза Франклина, из-за чего Кент был, по его словам, «безмерно счастлив и очень горд»[745].

Ранним утром 24 августа Кент покинул Коппинс. На следующий день, около часа пополудни, он, Лоутер и остальные вылетели из Инвергордона на самолете Short Sutherland Mk III. Стоял туман, но не настолько плотный, чтобы отменять полет. Это должно было быть рутинное, всего на несколько часов, путешествие, но до места назначения они так и не добрались. Примерно через полчаса самолет врезался в Орлиную скалу близ Данбита в Кейтнессе, на севере Шотландии. Из 15 человек, бывших на борту, выжил лишь один – сержант Эндрю Джек, радист и бортстрелок. И как только весть о гибели Кента разнеслась по стране, начали распространяться домыслы и спекуляции.

В отчетах о судьбе рейса W-4206 есть несколько нестыковок, которые так и не получили удовлетворительного объяснения. Очевидно, что самолет летел на опасно низкой высоте, около 650 футов, вместо положенных к тому моменту 4000. Странно и то, что через полчаса после вылета он оказался у Орлиной скалы, когда должен был быть уже далеко над Северным морем. Это можно было бы списать на ошибку пилота, лейтенанта Фрэнка Маккензи Гойена. Высказывались также предположения, не подкрепленные, впрочем, никакими вескими доказательствами, что причиной задержки стало отклонение от курса сразу после взлета, чтобы подобрать некоего таинственного пассажира. Эта теория также предполагает, что именно присутствие этого пассажира, прямо или косвенно, и привело к катастрофе.

Официальная версия, озвученная 7 октября сэром Арчибальдом Синклером, который докладывал о выводах следственной комиссии, была проста: катастрофа произошла по вине пилота, Гойена. При этом Синклер охарактеризовал его как «пилота гидросамолета с огромным опытом управления машинами такого типа и исключительными способностями». В своем выступлении перед Палатой общин он изложил пять пунктов: «Во-первых, катастрофа произошла потому, что самолет летел по курсу, отличному от указанного в полетном плане, и на слишком малой высоте, чтобы миновать возвышенность на пути следования. Во-вторых, ответственность за эту грубую ошибку в пилотировании лежит на капитане воздушного судна. В-третьих, погодные условия не должны были создать трудностей для опытного пилота. В-четвертых, экспертиза винтов показала, что двигатели были под тягой в момент столкновения с землей. И, в-пятых, согласно параграфу 1325 KR & ACI[746], все находившиеся на борту в момент катастрофы были при исполнении служебных обязанностей»[747].

Подтекст этого заявления был ясен: «Ничего интересного, расходимся». И для короля этого оказалось достаточно. Он принял версию о трагической случайности и не стал никого винить. Неприятные подробности замалчивались; 17 сентября Галифакс писал сестре: «Мне тут сказали, будто герцог Кентский совсем не обгорел, но был обезглавлен. Не повторяйте этого, но, если это правда, – картина жуткая, хотя и не в такой степени, как у остальных»[748]. В более раннем письме он так описал общее настроение: «Какая ужасная трагедия с герцогом Кентским, и какая-то совершенно необъяснимая. Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь, что же там произошло на самом деле»[749].

Учитывая скудость официальных документов по этой катастрофе, исчерпывающего и удовлетворительного объяснения событий 24 августа мы, вероятно, не получим никогда. В обычно столь дотошных Королевских архивах на этот счет почти ничего нет, а записи МИ-5 и вовсе недоступны. Кроуфи охарактеризовала реакцию дворца как омерту[750]: «Королевский заговор молчания сомкнулся вокруг него, как и вокруг многих других неудобных тем… ни во дворце, ни в замке его имя больше не произносили». Однако если продраться сквозь дебри теорий заговора и обрывки полуправдоподобной, полубезумной информации, можно выстроить альтернативные версии, которые, за неимением убедительных доказательств или опровержений, так и останутся домыслами.

Несмотря на свою безупречную службу и популярность, Кент оставался потенциальной головной болью и для королевской семьи, и для МИ-5. И пусть послушная пресса и бдительные спецслужбы пытались пресечь любую возможность шантажа в Британии, его былые сексуальные и наркотические похождения делали его уязвимым для давления со стороны вражеских держав. Тот факт, что он, по-видимому, по собственной воле поддерживал тесные контакты с высокопоставленными нацистами, делал его идеальным посредником, если бы Гитлер или другие лидеры рейха захотели прощупать почву для заключения мира. А недавнее появление Гесса в Шотландии с похожей миссией лишь доказывало, что эта идея витала в воздухе.

Эта теория гласит, что Кент, то ли по собственной воле, то ли поддавшись шантажу, решил использовать поездку в Исландию как прикрытие для реализации своей тайной миссии. Утверждалось даже, будто в обломках самолета был найден портфель, набитый шведскими кронами, – а это указывало на то, что истинной целью полета была нейтральная Швеция, а не Исландия. Согласно этому сценарию, он действовал втайне от Лоутера – чье скрупулезное планирование доказывает, что он-то как раз готовил визит в Исландию, – и остального экипажа. Если довести эту мысль до логического конца, то получается, что сразу после взлета он сообщил Гойену, что берет управление на себя, чтобы направить машину в Швецию. А дальше – либо между ними завязалась борьба за штурвал, в результате которой самолет рухнул, либо он, взяв управление, просто не справился с незнакомым маршрутом в плохую погоду.

Теория интригующая, но ее логические изъяны очевидны. Отклонение члена королевской семьи от тщательно спланированного маршрута по собственной прихоти невозможно было бы скрыть. Его внезапное появление в Швеции или любой другой стране вызвало бы международный скандал и всеобщее недоумение. А если бы он и впрямь летел с собственной мирной миссией, она бы обернулась не меньшим провалом, чем злополучная попытка Гесса. Вера в то, что члены королевской семьи обладают реальной властью в государственных делах, уже привела к тому, что Гитлер неверно истолковал природу отречения и уделил герцогу Виндзорскому куда больше внимания во время его турне по Германии в 1937 году, чем тот заслуживал, – не говоря уже о самодеятельной миссии самого Гесса. И если бы Кент прибыл в Швецию на встречу с немецкими агентами, это было бы столь же фатальной ошибкой.

Из этого предположения вытекает и другое: будто МИ-5 знала о намерениях Кента и, вместо того чтобы отговорить его, подстроила авиакатастрофу. Этот аргумент подразумевает, что спецслужбы были готовы пожертвовать жизнями невинных людей, лишь бы сохранить в тайне столь неловкий поворот событий. Но для того, чтобы правда не всплыла, погибнуть должны были бы все, кто был на борту, – а этого не случилось.

Единственный выживший, летный сержант Эндрю Джек, был найден двумя фермерами в нескольких милях от Орлиной скалы: в состоянии шока, с сильными ожогами. По прибытии в больницу он, по слухам, лишь пробормотал: «Не знаю, где я, но рад, что я в постели». Он никогда и никому публично не рассказывал о том, что случилось в тот день. Единственные сведения о том, что он видел, дошли до нас от его племянницы, Маргарет Харрис. В 2003 году миссис Харрис рассказала, будто Джек говорил ей, что за штурвалом сидел сам Кент; что в больнице, где его навещали королева Мария и принцесса Марина, его заставили подписать Акт о государственной тайне; и, что самое интригующее, что на борту был «лишний» человек, которого там быть не должно было, хотя он и отказался уточнить, был ли это мужчина или женщина. Тот факт, что на борту было 16, а не 15 человек, был как бы невзначай упомянут и в дневнике Ласселса, без каких-либо дальнейших разъяснений. Это могла быть и простая ошибка, и тонкий намек на присутствие таинственного постороннего.

В интервью газете Северного Уэльса Daily Post миссис Харрис рассказала: «Мой дядя знал, что пилот невиновен, но рот его был на замке. В результате он всю жизнь мучился сознанием того, что предал своего товарища, и это оставило на нем неизгладимый след. После катастрофы он так и не оправился – не столько от ран, сколько от чувства чудовищной несправедливости, перед которой он был бессилен. Мысль о том, что семья пилота считает его виновником крушения, терзала его совесть до самой смерти».

Она утверждала, что Джек, получив ранения, сумел вытащить нескольких пассажиров из горящих обломков, и «когда он вернулся к самолету, чтобы попытаться спасти остальных, то увидел герцога, безвольно обмякшего в кресле пилота… у него не было ни малейших сомнений, что самолетом управлял именно он». Объяснение тому, почему Кент оказался за штурвалом, было до ужаса простым. «Самолет летел в Исландию, где герцог должен был инспектировать союзные войска, но вылет задержали из-за непогоды. Погода не улучшилась, но герцог и трое его спутников устали ждать и решили лететь. Все трое были пьяны. И хотя экипаж был трезв, герцог решил сам сесть за штурвал, что и привело к роковым последствиям».

Она также высказала предположение, что тем таинственным «лишним» пассажиром был любовник Кента, при полном макияже, и заключила: «Там явно было что-то, что они хотели скрыть, а скандал такого рода в те времена был бы подобен взрыву. Недавно я видела отчет, где говорилось, будто в этой катастрофе не было ничего подозрительного. И вот тогда-то я и подумала: “Нет, так дело не пойдет», – и решила рассказать людям то, что знаю»[751].

Маргарет Харрис, как и воспоминания ее дяди, нельзя считать истиной в последней инстанции. Публичных отчетов о выводах следственной комиссии не сохранилось, а любые другие материалы, проливающие свет на гибель Кента, по-прежнему лежат под замком в каких-то архивах. Возможно, официальная версия верна, и он действительно погиб в результате несчастного случая. Но возможно и то, что за те полчаса между взлетом и крушением разыгралась куда более сложная драма. И все же, какова бы ни была правда о рейсе W-4206, смерть герцога Кентского ничуть не облегчила бремени, лежавшего на королевской семье.

Весть о трагедии застала короля 25 августа в Балморале, когда они с женой ужинали с Глостерами. Когда его срочно позвали к телефону, первой мыслью было – умерла мать. Но, услышав голос Синклера, он понял: погиб младший брат. Вернувшись к столу, бледный и потрясенный, он не мог вымолвить ни слова и был вынужден нацарапать записку охваченной ужасом королеве. Затем она сообщила страшную весть другим дамам в гостиной.

Это был тяжелейший удар. В письме к Хелен Хардинг, благодаря ее за соболезнования, он изливал свою боль: «Смерть брата стала для меня страшным потрясением. Я потерял его – и все те его качества, что так ярко проявлялись во всем, что он делал. Он был мне настоящим другом и огромной подмогой в моей работе. Знаю, мне будет его ужасно не хватать, во многих, многих отношениях. Вы знаете нашу семью столько лет и поймете это лучше, чем кто-либо другой»[752].

Остальные члены семьи были также потрясены. Королева Мария всегда выделяла своего своенравного младшего сына среди других братьев и была убита горем. Она записала в дневнике с несвойственной ей эмоциональностью: «Я была так ошеломлена этим ударом, что не могла поверить в случившееся»[753]. Королева же, со своей стороны, описывала Кента Осберту Ситуэллу как человека, который «был мне скорее братом, чем деверем… у него был живой и чуткий ум и прекрасное, очень полезное светское чутье», и говорила о его смерти: «Это поистине ужасная потеря, и для нас, и для всей страны»[754].

Близкий друг Кента, Ченнон, позже напишет: «В последние годы никто не знал его лучше меня». Он называл его «по своей природе легкомысленным… непостоянным, раздражительным, капризным и ненадежным в мелочах» и говорил, что «не было человека более вероломного в беседе», – но тут же хвалил за «исключительную доброту». Он так описал его противоречивую натуру: «Стоило тебе к нему привязаться, как он делал или говорил нечто, что тебя отталкивало; и наоборот, стоило тебе начать ему не доверять или охладеть к нему, как он вдруг становился таким заботливым, нежным и обезоруживающим, что ты вновь проникался к нему искренней симпатией»[755].

Ласселс был более сдержан в своих оценках. Он писал, что Кент «был единственным в своей семье, кто мог претендовать на звание культурного и начитанного человека, – и единственным, у кого был поставленный почерк». Он хвалил его «огромное светское обаяние» и «очень ценное турне» по Канаде. Но тут же осуждал его, прибегая к библейской аллюзии и называя его человеком, который «бушевал, как вода»[756] и, пусть и признавая, что отцовство его несколько исправило, писал: «Даже в лучшие свои моменты он так до конца и не избавился от повадок “избалованного ребенка”»[757].

Другой член королевской семьи, к которому в полной мере относилось это описание, узнал о смерти брата при весьма печальных обстоятельствах. Эдуард слушал в своем кабинете в Доме правительства трансляцию BBC Empire Service[758], когда услышал об авиакатастрофе. Вскоре телеграммы от Галифакса и матери развеяли последние сомнения в правдивости этой вести. Кент тоже был его любимым братом. И теперь, за тысячи миль от родины, он с новой силой ощутил, как отдалился от своей семьи в этот час скорби. Черчилль выразил ему соболезнования, сообщив, что его горе разделяет вся Британия. Оставалось лишь гадать, какой была бы реакция нации, погибни при схожих обстоятельствах сам герцог Виндзорский.

Похороны состоялись буквально через несколько дней, 29 августа, в часовне Святого Георгия в Виндзоре. Эдуард, разумеется, присутствовать не мог; его представлял личный контролер, Лайонел Хэлси. Герцог написал королю письмо с соболезнованиями, разительно отличавшееся по тону от его недавних гневных посланий. Он размышлял: «Смерть Джорджа – поистине ужасная потеря для всех нас, и в особенности для Вас, ведь с его обаянием и характером он, должно быть, был Вам огромной подмогой, налаживая контакты в тех кругах и теми способами, что недоступны Вам в Вашем положении короля. Я разделяю с Вами эту невосполнимую утрату и шлю Вам мои самые глубокие и искренние соболезнования».

Говоря о бурной молодости Кента, он опирался на собственный опыт: «По правде говоря, я всегда относился к Джорджу скорее как к сыну, нежели как к брату, ведь, как Вы знаете, именно я взял его под свое крыло и благополучно провел через самый трудный период его жизни, который в противном случае мог бы иметь для его будущего катастрофические последствия». И все же, даже в такой момент, он не смог удержаться от упрека в адрес семьи. «Потому-то мне сейчас так горько думать, что из-за вашего “отношения” ко мне, которого придерживается вся семья, мы с ним не увиделись в прошлом году, когда он был так близко, в Америке».

Но в целом письмо было выдержано в миролюбивом тоне. Он оценил «замечательное письмо», которое получил от королевы Марии, и назвал ее «отважнейшим и благороднейшим человеком», добавив: «Как же тяжело, что в ее преклонные годы на нее обрушился еще один столь тяжкий и горький удар. Ее стойкость – воистину пример для всех нас». Заключил письмо он общими словами о международной обстановке: «Мы со всех сторон слышим, какую прекрасную работу вы с Елизаветой делаете в Великобритании, и о преданности и верности ваших подданных по всей Империи. Я прекрасно понимаю, что вам пришлось нелегко и что путь этот был отнюдь не прост. И хотя, боюсь, впереди нас ждут новые испытания, остается лишь молиться, чтобы победоносный мир был уже не за горами»[759].

Он подписал письмо: «Дэвид». Ласселс пометил, что «[это было] первое личное послание, которое он отправил брату за последние несколько лет»[760]. Оно было не единственным. Тысячи телеграмм и писем хлынули в адрес королевской семьи: безвременная кончина молодого, прекрасного Кента всколыхнула в бесчисленных семьях память о собственных потерях.

На службе присутствовал и Кауард, вместе с Ченноном, который назвал этот день «изнурительным, эмоциональным и жарким», и Баклю, которого, несмотря на смещение с поста лорда-стюарда, все еще приглашали на подобные знаковые мероприятия[761]. Драматург позже писал в дневнике: «Я отчаянно старался не плакать, но тщетно. Когда вошла герцогиня с королевой и королевой Марией, я дрогнул, а когда мимо пронесли гроб, усыпанный цветами из сада в Коппинсе, с фуражкой принца Джорджа наверху, я окончательно сдался. Я отбросил всякое притворство и просто стоял, заливаясь слезами». Он с облегчением заметил, что «и Дикки [Маунтбеттен], и король делали то же самое»[762][763]. Ченнон же, со своей стороны, назвал потерю герцога «невосполнимой», а его смерть – «концом эпохи». «Вся былая элегантность ушла в прошлое, – писал он. – Наша монархия станет все более приземленной, исполняющей свой долг, суровой и лишенной всякого блеска»[764]. Он, впрочем, не упомянул, что некоторые в этом «проеденном молью дворе» могли бы и приветствовать такие перемены[765].

В своих записях о церемонии король называет ее «короткой и выразительной» и признался, что она тронула его до глубины души. «Я бывал на многих семейных похоронах в этой часовне, но ни одни не волновали меня так сильно. Я хорошо знал всех, кто там был, но не смел взглянуть ни на кого из них, боясь разрыдаться. Его смерть и то, как она случилась, потрясла всех, и я получил бесчисленные письма от друзей, превозносящих его добродетели». В своем последнем вердикте брату он признавал и его обаяние, и ту легкость в общении, что когда-то сбила его с пути. «Война во многом его преобразила. Его обаяние покоряло каждого, людей из всех слоев общества»[766].

В тот же день Эдуард провел в Нассау поминальную службу по брату. Он был глубоко потрясен, разрыдавшись в самом начале и так и не сумев совладать с собой до конца службы. На время он отошел от дел, оставив Уоллис отвечать на письма с соболезнованиями, пока сам погрузился в свое горе. «Трагическая смерть, – писала она тете. – Думаю, Британии будет очень не хватать его службы. Он был последним, в ком на этой работе оставалось столько обаяния… Мы оба глубоко потрясены и опечалены»[767].

1 октября герцог написал Сибил Коулфакс в ответ на ее письмо с соболезнованиями. Поскольку она знала обоих братьев в юности, это стало для него долгожданной возможностью излить душу. «Поскольку Вы знали… наши близкие отношения в былые дни, Вы поймете, что, хотя все и изменилось, его кончина стала страшным ударом, а его потеря – бесконечно печальна. Как горько оплакивать бессмысленную гибель людей в этом втором, куда более чудовищном военном конфликте». Он говорил о том, как чувствует себя «зажатым в тиски и оторванным от центров, где вершится история» и о том чувстве отчужденности, что испытывали они с Уоллис, и выразил надежду на «более интересную работу и лучшую возможность сыграть свою роль»[768]. Но такая возможность зависела от воли его брата.

Поначалу казалось, что эта трагедия может наметить путь к примирению. Не только Эдуард и королева Мария обменялись непривычно теплыми письмами, но и сам король сказал матери: «Возможно, как Вы и говорите, его горе теперь проложит путь к лучшему взаимопониманию в будущем»[769]. 14 сентября он посетил место крушения и занес в дневник свои впечатления. «Земля на протяжении 200 ярдов в длину и ста в ширину была вспахана и выжжена огненным следом. Он ударился об один склон, перевернулся в воздухе и скатился по другому на спине. Удар, должно быть, был чудовищной силы, ибо от самолета не осталось ничего, что напоминало бы самолет». Это было тяжелое зрелище, но он считал это своим долгом. Как он писал в дневнике: «Я чувствовал, что обязан совершить это паломничество»[770].

В конце октября он ответил брату, воздав должное и Кенту, и тому, как Эдуард некогда наставлял его. «Я знаю, что внезапная и безвременная смерть Джорджа причинила Вам огромное горе. Боюсь, и потрясение было велико. Вы с Джорджем всегда были большими друзьями, и он, я знаю, был Вам так признателен за помощь в те критические месяцы его жизни. Когда он жил с Вами в Йорк-хаусе, он начал становиться на верный путь, а после женитьбы остепенился и стал по-настоящему полезным членом семьи и общества. Он был для меня огромной поддержкой и источником ободрения в моей работе. Он всегда был занят и держал меня в курсе всего. Он добывал для меня больше сведений, чем кто-либо другой, и излагал их в свойственной ему прямой и шутливой манере. Для меня лично его уход – невосполнимая потеря, и я буду ужасно по нему скучать». Но закончил он на более бодрой ноте: «Нам пришлось выдержать несколько тяжелых ударов, но теперь мы готовы нанести мощный ответный удар. Страна никогда не была так едина, как сейчас, и все – мужчины и женщины – вносят свой вклад в промышленность и во все виды военной работы. Дух народа после трех лет войны удивительно силен»[771].

Но это вдруг вспыхнувшее братское тепло быстро погасло. Вскоре вновь всплыли старые обиды из-за денег и титула Уоллис, и тон снова стал холодным и пренебрежительным. Смерть Кента не привела к долгой оттепели в их отношениях. Пока его вдова оплакивала мужа, страна, которой он служил, продолжала свою борьбу с державами оси. Казалось, этой войне не будет конца.