Вальтер Шелленберг, которому суждено было стать заклятым врагом герцога, был честолюбивым молодым человеком, жаждавшим сделать себе имя. Его амбиции подстегивались воспоминаниями о детстве: он был сыном производителя фортепиано, разорившегося в годы Великой депрессии. Выходом из положения виделась нацистская партия – организация, казавшаяся меритократической, вознаграждала молодых людей, готовых безропотно следовать ее догмам. И потому его восхождение по служебной лестнице было стремительным. В 1933 году он вступил в СС, а к 1940-му, в свои 30 лет, дослужился до звания бригаденфюрера, или генерал-майора.

Служил он в СД[500] – тайной и безжалостной организации, которой поручали самую грязную работу. Спектр ее талантов простирался от шпионажа и допросов до пыток и заказных убийств. Свои обязанности Шелленберг исполнял с холодным прагматизмом, чем и привлек внимание Рейнхарда Гейдриха, прозванного «человеком с железным сердцем», который сделал молодого немца своим протеже. И то, что Шелленберг позже уверял, будто стал нацистом лишь ради правительственной стипендии на продолжение учебы, ничуть не помешало его блестящему восхождению к вершинам власти.

В награду за то, что он задумал и провел инцидент в Венло[501], Шелленберг получил Железный крест. Его также назначили ответственным за разработку планов на случай операции «Морской лев» (Sea Lion) – предполагаемого вторжения в Британию. Выдав свою молодость и неопытность, он фатально просчитался в оценке британского характера, презрительно отзываясь о враге как о стране, которой правят «масоны, евреи и горстка выпускников элитных частных школ»[502].

Операция «Морской лев» так ничем и не закончилась, но вскоре после этого, когда Шелленберг сидел за своим столом в Берлине, раздался телефонный звонок. Звонил не кто иной, как сам Риббентроп. «Скажите-ка, мой дорогой друг, – произнес министр иностранных дел, – не могли бы вы сию же минуту зайти ко мне в кабинет?»

«Разумеется, – ответил Шелленберг, – но не скажете ли, в чем дело?»

Но Риббентроп пресек его любопытство: «Нет-нет, приезжайте немедленно. Это не телефонный разговор».

Когда Шелленберг прибыл, Риббентроп встретил его, скрестив руки на груди и с непроницаемым выражением лица. Спросил, много ли тот знает о дипломатических хитросплетениях Испании и Португалии. Получив уклончивый ответ, он перешел к более наводящим вопросам о мыслях и мнениях молодого человека касательно герцога Виндзорского. Шелленберг ответил, что, по его мнению, и герцог, и англичане разрешили проблемы, вызванные отречением, весьма разумно и здраво.

Каково же было его удивление, когда «изумленный» Риббентроп яростно с ним не согласился и тут же принялся его поправлять, ссылаясь на свою личную дружбу с Эдуардом. По словам Шелленберга, тот заявил: «С момента своего отречения герцог находится под неусыпным надзором британской Секретной службы. Мы знаем, что он чувствует на самом деле: он у них практически в плену». А все потому, как гласили разведданные Риббентропа, что Эдуард по-прежнему питает «теплые чувства к Германии» и при первой же удобной возможности был бы рад бежать в Швейцарию или иную нейтральную страну. И в этом рискованном предприятии ему нужен толковый и преданный делу Германии помощник.

Риббентроп добавил, что уже говорил с Гитлером по этому поводу и что Шелленберг был избран лично для установления «некоего ознакомительного контакта» с герцогом. В его арсенале должны были быть и кнут, и пряник. В качестве пряника выступала сумма в 50 миллионов швейцарских франков, обещанная Эдуарду, если тот согласится сделать публичное заявление и отмежеваться от действий своей семьи, а следовательно, и своей страны. Кнутом же служило прямое указание Риббентропа: сам Гитлер «не станет возражать, если вы поможете герцогу принять верное решение путем принуждения – вплоть до угроз и применения силы, если того потребуют обстоятельства». Шелленбергу предоставлялся полный карт-бланш. Ему ясно дали понять, что при необходимости сумма может быть увеличена, но в то же время он должен быть готов к решительным, даже насильственным, мерам против любых агентов Секретной службы, которые осмелятся ему помешать.

Озадаченному, но заинтригованному этим заданием Шелленбергу тут же дали наушник, чтобы он мог подслушать беседу Риббентропа с Гитлером. Голос фюрера звучал не так восторженно в отношении операции, как у министра иностранных дел, однако он заметил, что «Шелленберг должен особо учитывать позицию герцогини и приложить все возможные усилия, чтобы заручиться ее поддержкой». Основывая свой вывод и на данных разведки, и на личных впечатлениях от встречи с парой, Гитлер дал мудрый совет: «Она имеет на герцога огромное влияние». Затем он объявил, что «[у Шелленберга] есть все необходимые полномочия. Передайте ему от моего имени, что я на него полагаюсь».

С этим напутствием Шелленберга и отправили обратно к Гейдриху. Тот считал весь этот план пустой тратой времени, но признавал: «Если уж фюрер загорелся какой-то идеей, отговорить его почти невозможно». Он предупредил Шелленберга об опасности: «Будь я на месте главы британской разведки, я бы с вами разобрался»[503], – но все же отпустил его со своим благословением. Тот факт, что и Гейдрих, и сам Гитлер, казалось, не были до конца уверены в успехе, несколько тревожил Шелленберга, но он блестяще провел операцию в Венло прошлой осенью, и шанс изловить и завербовать самого герцога Виндзорского был слишком соблазнителен для такого амбициозного человека. Отношения в триумвирате Риббентроп-Гейдрих-Гитлер, замешанные на уважении, зависти и недоверии, были вечно изменчивы. И если Шелленберг преуспеет, его имя, возможно, встанет в один ряд с их именами.

25 июля Шелленберг в сопровождении двух отобранных агентов СД покинул Берлин, взяв курс на Мадрид. У него был приказ, а у его добычи – прозвище «Вилли», которое и стало кодовым названием операции. Он надеялся провернуть свою миссию быстро и безболезненно, не прибегая к грубой силе, на которую намекал Риббентроп. Главная цель – безопасно и эффективно вывезти герцога и герцогиню из страны.

О чем ему не сообщили, ибо никто этого попросту не предусмотрел, так это о том, что кто-то другой может попытаться сделать то же самое.

Рамон Серрано Суньер, министр внутренних дел Испании, был ярым профашистом в то время, когда большинство его коллег предпочитали держаться более осторожных взглядов. В угоду своим убеждениям он пытался склонить Франко к союзу с державами оси. Генерал, однако, возражал, ссылаясь на то, что страна, еще не оправившаяся от разрушительной гражданской войны, не может себе позволить в открытую ввязаться в конфликт. Суньер, впрочем, не унывал и 12 июля принимал у себя Шторера. Двое заговорщиков обсудили, как им лучше всего поступить со своим общим другом, герцогом. Оба сошлись на том, что его переезд из Португалии в Испанию крайне желателен, а багамскую экспедицию необходимо сорвать. Однако ни у одного из них не было настолько близких отношений с Эдуардом, чтобы можно было обратиться к нему напрямую с хоть какой-то надеждой на успех, – не говоря уже о том, что вести немецкие дела на португальской земле означало бы устроить дипломатический скандал. Посему им требовался посредник – кто-то, кто дружил с герцогом и герцогиней и чья миссия имела бы шансы на успех.

К изумлению Суньера, Шторер выдвинул на эту роль Мигеля Примо де Риверу. По оценке самого Суньера, Ривера был не более чем «легкомысленным и безответственным шутом, который гонялся за постами и почестями, а сам палец о палец в жизни не ударил»[504]. В отличие от своего сурового отца, бывшего диктатора Испании, сын был плейбоем, который пользовался громким именем, чтобы соблазнять женщин, и которого один из коллег, не без зависти, описал как «избалованного юнца, что идет по жизни с бутылкой в каждой руке и девицей под каждой мышкой». Сходство с бывшим королем было поразительным. Неудивительно, что они были дружны еще с 1927 года, когда Ривера принимал у себя и развлекал принца Уэльского во время его визита в Испанию.

Поэтому, когда ему поручили эту, как он сам ее назвал, «историческую миссию», Ривера тут же собрался в Лиссабон, изображая из себя тайного эмиссара. Задача – переговорить с герцогом и понять, можно ли его удержать в Европе. Но при всем своем дилетантстве, Ривера не был предателем. Ему не сказали, что в деле замешаны немцы, поэтому он мог действовать как старый друг, без задней мысли и холодного расчета шпиона.

Герцог потом будет вспоминать его попытки как «довольно вялые», ведь Ривера в Португалии больше развлекался, чем работал. Когда же 17 июля он наконец поужинал с Эдуардом в компании Санту, то стал свидетелем целого ряда откровенных признаний герцога. Позже он передаст их содержание вместе с заметками с ужина 20 июля, на котором присутствовала и Уоллис. По словам Риверы, герцог «высказывался с предельной откровенностью», жалуясь, что он «почти как в плену» и «окружен шпионами», и открыто заявлял, что «все больше и больше отдаляется от короля и нынешнего английского правительства».

Он пренебрежительно отозвался о своем «непроходимо глупом» брате и с презрением – об «этой умнице-королеве, которая, как говорят, беспрестанно плетет интриги против герцога, а особенно против герцогини». Итогом этих излияний стала сенсационная новость, которую Ривера тут же передал наверх: «Герцог подумывает о том, чтобы публично отмежеваться от нынешнего политического курса Британии и порвать с братом». Сделай он это, он исполнил бы одно из самых заветных желаний Риббентропа, причем без всяких уговоров и денежных вливаний.

Поначалу герцог и герцогиня, казалось, благосклонно отнеслись к идее вернуться и обосноваться в Испании – лишь бы их не интернировали как подданных вражеской державы[505]. Однако, когда им намекнули более прямо, предложив отказаться от поездки на Багамы и готовиться к возвращению в Британию на трон, они тут же пошли на попятную. В другой депеше от 25 июля Ривера доносил, что «и герцог, и герцогиня были, казалось, ошеломлены» его идеей; «завязнув в трясине традиционного мышления… они ответили, что по английской конституции это невозможно после отречения». Его предположение, что война способна изменить и конституцию, заставило герцогиню «глубоко задуматься»[506], но миссия его в целом провалилась: он не добился ничего, кроме ужина в компании старого друга и его жены. Таким образом, вся ответственность за то, чтобы заманить герцога в Испанию или куда-либо еще, целиком легла на плечи Шелленберга. Так началась операция «Вилли».

А тем временем Эдуард слал в Англию раздраженные телеграммы по поводу своего отъезда на Багамы. «Меня уже достаточно долго водят за нос, – писал он Черчиллю. – Настоятельно прошу Вас поддержать мои договоренности, иначе мне придется пересмотреть свою позицию»[507]. Он пытался оттянуть свое отплытие из Лиссабона до 8 августа. Король назвал эти увертки «нелепыми предложениями, которые он выдвигает по поводу его путешествия из Лиссабона на Багамы». «Я сказал [Джорджу Ллойду, министру по делам колоний], – писал он, – что Д. теперь обязан подчиняться приказам. Судя по телеграммам, которые я читал, Д. забыл, что идет война и что у властей здесь есть проблемы и поважнее»[508]. И все же он пытался сгладить углы. Он написал брату: «Я рад, что ты принял пост губернатора Багамских островов. И Уинстон, и я – мы оба понимаем, с какими трудностями могло быть сопряжено твое возвращение, и я уверен, ты тоже это понимаешь». Он выразил сочувствие по поводу «огромных хлопот при организации поездки» и обмолвился, что и его жизнь «весьма напряжена и полна тревог»[509]. Герцог не удостоил его ответом, к немалой досаде короля.

В то же самое время в Британию по каналам Экклза поступила тревожная информация: герцог якобы решил сообщить испанскому послу в Лиссабоне, Николасу Франко-и-Баамонде, о своем стремлении вернуться в Испанию. И это несмотря на опасения, что, сделав такой шаг добровольно, он окажется прямиком в лапах у немцев. И все же в Лондоне и не подозревали, сколь велика и реальна была нависшая над ним опасность.

А человек, питавший к своей добыче самый живой интерес, 25 июля уже прибыл в Мадрид, где Шторер проинформировал его о симпатиях и передвижениях Эдуарда. Шелленбергу доложили, что герцог планирует охоту где-то на границе между Испанией и Португалией, что давало прекрасную возможность для контакта. Проанализировав ситуацию, он решил, что «главное – это добиться его согласия на отъезд, оказав психологически тонкое влияние на его глубоко английский менталитет»[510]. Согласится ли Эдуард добровольно или его придется принуждать – было неясно, но оперативник был готов выяснить это на месте. На следующий день он вылетел в Лиссабон, полный решимости выполнить свою задачу.

Используя как свои старые контакты, так и щедрые взятки, Шелленберг приступил к организации либо вербовки, либо похищения герцога и герцогини. В его распоряжении была целая сеть португальских агентов, которым он поручал мелкие, но зловещие акты запугивания – например, бросать по ночам камни в окна виллы Виндзоров. Сам он называл это «маневрами устрашения». План был прост: через слуг пустить слух, будто за этими выходками стоит британская МИ-5, чтобы напуганная чета стала более сговорчивой. Уловка сработала, но лишь отчасти: они решили покинуть гостеприимный дом Санте и перебраться в лиссабонский отель «Авиз» (Aviz). А этот отель был печально известен как пристанище застрявших в городе британцев, и не в последнюю очередь – сотрудников их разведки.

Для Шелленберга это было недопустимо. Он тут же организовал новый «маневр устрашения»: один из его агентов, представившись встревоженным сотрудником португальской полиции, нанес визит чете и объяснил, что «Авиз» – отнюдь не безопасная гавань, а место, кишащее недоброжелателями Эдуарда и Уоллис. Он даже намекнул, что при переезде их жизнь может оказаться в опасности. Эта уловка увенчалась успехом, тем более что ее подкрепило письмо от Риверы, в котором тот писал о чем-то «чрезвычайно серьезном, напрямую затрагивающем личную безопасность Вашего Высочества и герцогини, если вы выскажете мнение или поступите вопреки решению британского правительства».

Напуганные, они тотчас отменили бронь в «Авизе». Тогда Ривера предложил им новый план: отправиться в Испанию, «прихватив с собой ружья или рыболовные снасти для лучшей маскировки», после чего четко изложил намерения немцев. «Если Испания вступит в войну, Ваше Высочество сможет выбирать: остаться в Испании в качестве почетного пленника или же уехать в Англию или любую нейтральную страну, например, в Швейцарию»[511]. О том, какой прием ждал бы Эдуарда на родине после таких связей с нацистами, оставалось лишь гадать.

Впрочем, письмо Риверы не произвело на герцога должного впечатления. Говорят, он был «очень обеспокоен», прочитав его, прежде чем описать его как «sehr gut»[512]. И все же он оказался именно там, где и хотели его видеть Шелленберг и нацисты: в полной изоляции и уязвимости. Кроме Уоллис, ему не на кого было положиться, ведь у его друзей, казалось, были свои расчеты, а британское правительство то боялось, то злилось из-за того, что он застрял в Европе вместо того, чтобы отправиться на Багамы.

И все же, в тот самый миг, когда он больше всего нуждался в соратнике, чтобы обсудить ситуацию, на сцене появился старый союзник. Ему предстояло выполнить то, что он сам, с присущей ему сдержанностью, назовет очередным «очень странным поручением»[513].

«Сегодня, как и было объявлено, к герцогу прибыл английский министр, именующий себя сэром Уолтером Тернером Монкстоном [sic], адвокатом из Кента. Мой португальский конфиденциальный агент, как и я, предполагает, что это имя – лишь прикрытие»[514]. Так, с нескрываемым недоверием, Шелленберг доносил о прибытии Монктона в Лиссабон 28 июля. Ему казалось немыслимым, чтобы британская разведка, зная о заговоре вокруг герцога Виндзорского, не прислала своего лучшего аса. Однако, при всей своей изворотливости, Шелленберг и не подозревал о тех хитросплетениях и уловках, к которым прибегал Монктон почти четыре года назад, чтобы обеспечить отречение Эдуарда VIII. Адвокат славился своим умением распутывать самые запутанные узлы, но эта задача, казалось, превосходила даже его возможности.

Монктон покинул Англию по прямому приказу Черчилля, который испытывал «некоторые сомнения… поедет ли [Эдуард] [на Багамы] и в каком расположении духа». С собой он вез письмо от премьер-министра, в котором тот заявлял: «Я очень рад возможности организовать для Вашего Королевского Высочества и герцогини подобающую сферу деятельности на государственной службе в это ужасное время, когда весь мир объят опасностью и смятением». Черчилль продолжал, выражая надежду, что «Королевское Высочество и герцогиня придадут своему губернаторству то достоинство и вес, что послужат высшим интересам острова».

Подобно Шелленбергу, премьер-министр искусно сочетал лесть с завуалированной угрозой. Представляясь другом и советником Эдуарда, он тем не менее осмелился дать ему «серьезный совет». Намекая на неосторожную откровенность герцога, Черчилль писал: «Губернатору Багамских островов надлежит выражать такие взгляды на войну и общую ситуацию, которые не будут идти вразрез со взглядами правительства Его Величества». И добавлял: «Та свобода самовыражения, что естественна для человека в неофициальном статусе… невозможна ни для одного прямого представителя короны». Ссылаясь на «чуткие и недружелюбные уши» и «злые языки», он извещал герцога: «Через определенные каналы по телеграфу были переданы некоторые разговоры, которые могут быть использованы во вред Вашему Королевскому Высочеству». Завершалось письмо строгим предписанием: «Все мы переживаем времена величайшего напряжения и смертельной опасности, и каждый шаг должен быть выверен с предельной осторожностью»[515]. Этим он ясно давал понять герцогу, что его неосторожная болтовня должна прекратиться.

Монктон тем временем описывал свое пребывание в Португалии как «разительный контраст с Лондоном… здесь горят огни, проходят веселые ужины на выставке в Лиссабоне, еще более веселые вечеринки в Эшториле, а живем мы в загородном доме». Он отзывался о тех, кто его окружал, как о людях «очень услужливых и дружелюбных»[516]. И все же он был в этой стране не ради праздности, а с миссией чрезвычайной важности и деликатности. Как он сам записал, его «глубоко встревожила попытка, предпринятая фалангистами[517], – без сомнения, по наущению стран оси». Он был осведомлен о предполагаемом заговоре против Эдуарда и Уоллис, который он, впрочем, счел «фантастическим». Герцогиня позже, не без драматизма, описывает в своих мемуарах, что «очень серьезный» Монктон передал им: «Британская разведка перехватила сведения о том, что немецкие секретные агенты готовят наше похищение… Уинстон убежден, что Гитлер вполне безумен, и потому в случае успешного вторжения в Британию легко поддастся искушению и попытается вернуть герцога на трон в надежде, что это посеет раздор и смятение в народе и ослабит его волю к сопротивлению».

Уоллис изобразила Монктона истинным патриотом, который сказал о Черчилле: «[он] всегда изобретателен и полон воображения. Он не упускает из виду ни одной возможности, какой бы маловероятной она ни казалась»[518]. Но даже если отбросить ее склонность к драматизации, Монктон и сам понимал: главный риск для герцога и герцогини, остающихся в Европе, в том, что в случае вторжения нацистов в Британию они станут разменной монетой – будь то в попытке возвращения на трон или просто в качестве заложников.

И хотя Монктон не был таким уж аскетом, чтобы не наслаждаться пребыванием в Лиссабоне – его фотографировали у бассейна и с коктейлями, а его биограф лорд Биркенхед писал, как он «с удивлением и почти со стыдом ощущал освобождение»[519], – он был там по делу. Он разыскал Риверу, в чьей благонадежности сомневался, и у них состоялся, по выражению Монктона, «занятный разговор». Чего он не знал, так это того, что внезапное возвращение Риверы в Лиссабон было частью немецкого плана: тот должен был, используя свое влияние на герцога, убедить его остаться в Португалии, подальше от наставлений и приказов британского правительства.

Оба прекрасно знали Эдуарда и потому могли говорить с откровенностью, за которой, впрочем, каждый скрывал свои цели. Адвокат заявил, что не видит причин – по крайней мере, без веских доказательств – почему бы Эдуарду и Уоллис не отправиться на Багамы. «А я-то думал, вы преданы герцогу и хотите уберечь его от опасности», – ответил Ривера. «В этом нет ни малейших сомнений, – ответил Монктон, – но у меня есть долг перед своей страной и ее правительством». Ривера предложил подождать еще десять дней, пообещав, что за это время он сможет предоставить те самые доказательства опасности, в которой находятся герцог и герцогиня. Но адвокат был непреклонен и настаивал, чтобы они отправлялись на Багамы 1 августа, как и было запланировано. Если заговор раскроется, «я смогу задержать его на Бермудах, но лишь при условии, что к моменту его отбытия с острова появятся доказательства, оправдывающие такой шаг».

Ривера был недоволен. Независимо от того, общался ли он с немцами напрямую, Шелленберг вскоре прознал о крахе своих планов. Как он писал в мемуарах, «герцог Виндзорский больше не горел желанием принимать приглашение на охоту… он, очевидно, не собирался жить ни в нейтральной, ни тем более во вражеской стране»[520]. И хотя Эдуард явно не был в восторге от своего багамского назначения, он оказался менее податлив к немецким уговорам, чем те предполагали. 29 июля Шелленберг с досадой констатировал: «Испанский план [провалился] полностью… Вилли не играет»[521]. Казалось, заговор провалился, и 1 августа герцог с герцогиней уедут, как и было намечено. 30 июля Эдуард даже произнес экспромтом речь в британском посольстве, в которой поблагодарил португальцев за гостеприимство и сказал, как рад он был, что им довелось провести «три недели мира и покоя в эти смутные времена».

Шелленбергу не оставалось ничего, кроме как доложить Риббентропу о провале своей миссии. Вся дипломатия и все интриги, которые он плел со своими агентами и в Лиссабоне, и в Испании, пошли прахом. За два дня до отъезда герцога и герцогини, казалось, не оставалось никакой надежды на дипломатическое решение. Настало время, решил он, для последнего, отчаянного броска. Он возложил все свои надежды на Риббентропа и Гитлера, запросив у них прямых указаний о мерах, которые следует предпринять, чтобы не дать Эдуарду и Уоллис уехать на Багамы.

В своих воспоминаниях Шелленберг описывал события так, будто телеграмма, которую он тогда получил, была беспрецедентной по своим последствиям. Риббентроп писал коротко и ясно: «Фюрер приказывает немедленно организовать похищение»[522].

До сих пор ведутся споры, была ли история Шелленберга правдой, или же он приукрасил ее, чтобы сделать свои мемуары более захватывающими. В немецких архивах действительно есть свидетельства того, что нацистские агенты должны были организовать «защитные меры» на испанской границе, если бы герцогу удалось ее пересечь, хотя в другом меморандуме говорится, что насильственное похищение было бы «нецелесообразным». В своей версии событий Шелленберг называл это изменение операции «Вилли» в последнюю минуту «безумием» и «верхом глупости» и уверял, будто был готов ослушаться прямого приказа Гитлера, лишь бы не создавать ситуацию, которая могла бы стоить жизни и герцогу, и герцогине.

Вероятнее всего, это было не столько проявлением прагматизма, сколько попыткой самооправдания. Несмотря на всю помощь, которую Шелленберг получал от прогерманских элементов и в Португалии, и в Испании, у него попросту не было реальной возможности похитить одного из самых знаменитых людей в мире. Он подумывал о том, чтобы обстрелять окна резиденции герцога или даже подложить на борт «Экскалибура» (Excalibur) – корабля, на котором они должны были отплыть 1 августа, – бомбу с часовым механизмом, которую бы вовремя обнаружили, чтобы сорвать отъезд. Но он отверг обе идеи, рассудив, что подобные действия, скорее всего, лишь укрепят «Вилли» в его желании уехать, а не заставят остаться в Португалии еще на месяц.

Эдуард тем временем ничего не знал об этих зловещих планах, но чувствовал: что-то неладно. В одном из донесений португальской секретной службы того времени говорилось, что «герцог и герцогиня были глубоко встревожены сообщениями об английских интригах, плетущихся против них… они больше не чувствовали себя в безопасности»[523]. Это лишь укрепило их намерение отправиться на Багамы, особенно после того, как Монктон добился, чтобы их в пути сопровождал детектив-сержант Гарольд Холдер из Скотленд-Ярда. По его словам, присутствие Холдера «было тем, чего герцогу не хватало»[524].

Операция «Вилли» была на грани полного провала. Пока Эдуард и Уоллис давали прощальный ужин в отеле Aviz, Шелленберг в отчаянии пытался изобрести хоть какую-то уловку, чтобы помешать их отплытию из Европы. Он попытался задержать их багаж на пути из Парижа в Лиссабон, заручившись неохотной помощью горничной Уоллис, Жанны-Маргариты Мулишон, но все эти ухищрения были не более чем перестановкой шезлонгов на тонущем «Титанике». Он добился поддержки Санту, чтобы тот убедил премьер-министра Салазара повлиять на герцога и герцогиню и уговорить их задержаться в стране. Но к тому моменту все его маневры были разве что символическими, призванными лишь показать Риббентропу и Гитлеру, что он не опускает рук, даже когда шансы на успех таяли на глазах[525].

И все же, в каком-то смысле, заговор уже увенчался успехом, да еще каким, – хотя сами его участники этого и не осознавали. Накануне отъезда герцог написал Черчиллю письмо, полное неблагодарной обиды: «Я, разумеется, не считаю свое назначение делом первостепенной важности, да Вы бы от меня этого и не ждали… Но поскольку очевидно, что король и королева не желают положить конец нашим семейным распрям, – а без этого я не мог бы принять пост в Великобритании, – то это, по крайней мере, временно решает проблему моего трудоустройства на время войны»[526]. Так он и покинул Европу – побежденный и униженный; уже не «король в изгнании», а живой реликт ушедшей эпохи. О том, чтобы он мог сменить на троне своего брата, больше не могло быть и речи.

Перехитренный и усмиренный Черчиллем, ведомый своим старым другом Монктоном, Эдуард теперь отправлялся в ссылку, куда более горькую, чем та, что выпала на его долю в конце 1936 года. И его отъезд не был оплакан его бывшими подданными. При всех его попытках вернуть себе и Уоллис место на международной арене, он оказался не более чем анахронизмом: звездой немого кино в мире, который давно уже перешел на звук.

1 августа Шелленберг лишь молча наблюдал, как «Экскалибур» отчаливает от берега с Эдуардом, Уоллис и Монктоном на борту. И несмотря на все его разговоры о некоем драматическом решении в последнюю минуту, которое поможет ему достичь цели, у него не было никакой возможности помешать британской бюрократической машине, которая вновь взяла герцога и герцогиню под свой полный контроль.

Стоя в башенной комнате немецкого посольства и глядя, как ускользает его добыча, он мог, по крайней мере, утешаться достигнутым. Герцог, ободренный верой в то, что находится в кругу друзей, неоднократно, открыто и неосторожно поносил британское правительство и чернил своего брата-короля. Ему не нужно было вскидывать руку в нацистском приветствии или клясться в верности Гитлеру – одних его комментариев было достаточно, чтобы обеспечить немцам пропагандистский триумф. В то же время благонадежность Эдуарда теперь вызывала такие сомнения у его бывшего друга Черчилля, что ему пригрозили дисциплинарными мерами – вплоть до ареста, – если он ослушается прямого приказа.

Королю же Монктон представил весьма приглаженный отчет о произошедшем. 6 августа тот записал в своем дневнике: «Д. хотел остаться в Лиссабоне до 14-го, так как некий испанец, зять Примо де Риверы, последнего премьера роялистской Испании, рассказал [Д.] невероятную историю о заговоре с целью его убийства на Багамах по приказу нашего правительства. И Д. поверил, что такое возможно. [Монктон] встретился с испанцем и заявил, что не может передать подобную историю правительству на родине. Разумеется, испанец, будучи фалангистом, хотел использовать Д. и удержать его в Европе. Уолтер сказал мне, что у Д. иные, чем у нас, взгляды на войну и что он был бы вполне готов пойти на мир». Вывод короля был таков: «Поведение Д. эгоистично, ибо все, ради чего он теперь живет, – это его частная и комфортная жизнь»[527]. Мысль о том, что его брат мог быть настоящим предателем, была слишком чудовищна, чтобы ее рассматривать, не говоря уже о том, чтобы доверить ее бумаге, даже в личном дневнике.

С Черчиллем Монктон мог быть куда более откровенным. Он изложил ему все детали фантастического заговора и махинаций Риверы, предположив, что главная опасность заключалась в том, что немцы могли инсценировать покушение на герцога и свалить вину на британских агентов. Однако он объявил: «Я должен телеграфировать герцогу на Бермуды и сообщить, что дело о предполагаемом заговоре было доведено до сведения всех компетентных ведомств здесь и что главы этих ведомств убеждены в полной безосновательности этого обвинения, а потому ему следует отправляться на Багамы в соответствии с уже достигнутыми договоренностями»[528]. Ответ премьер-министра был краток: «Большая удача, что Вы оказались на месте, чтобы развеять эти странные подозрения»[529]. И как в декабре 1936-го Монктон блестяще разрешил кризис отречения, так и теперь он вновь спас положение, хотя вряд ли мог рассчитывать на благодарность за свои труды. В конце концов, шла война.

Несмотря на все мемуары – Шелленберга, Уоллис, Монктона и других, где каждый, разумеется, постарался выставить себя и свои поступки в самом выгодном свете, – в повседневных деталях того, о чем, если вообще о чем-то проговаривался герцог за бокалом-другим вина и виски, остаются неизбежные пробелы. Вполне резонно предположить, что, когда его просили повспоминать о былой королевской жизни, он с удовольствием предавался рассказам о своем недолгом царствовании. И если бы такой собеседник, как его сотрапезник инфант Альфонсо, сумел выудить у него подробности о его быте в Букингемском дворце – где именно располагались его личные покои, как они соотносились с остальной частью здания и как в них можно было проникнуть, – то подобный разговор мог бы иметь жизненно важное стратегическое значение для немецкой военной машины, особенно в свете планировавшегося вторжения в Великобританию, которое было главной целью Гитлера в том году.

А потому, когда 13 сентября 1940 года его брат и невестка едва не погибли при бомбардировке Букингемского дворца, справедливо будет задаться вопросом: а не берут ли истоки этой столь точно спланированной атаки свое начало в том теплом летнем вечере, в той непринужденной беседе на португальской вилле с говорящим названием «Пасть ада»?

В конечном счете мы, возможно, и можем освободить герцога и герцогиню от наиболее сенсационных обвинений – в полномасштабном сотрудничестве с нацистским режимом. Но имеющиеся против них улики позволяют предположить, что их действия в Испании и Португалии, будь то по неосторожности или из-за двойственного отношения к стране, которой Эдуард когда-то правил, иначе как изменой назвать нельзя. И когда они плыли на Багамы, к своей нежеланной синекуре, они могли утешать себя лишь тем, что их ждет жизнь в скучной безопасности, а не тюремная камера.

Но на их родине ситуация была критической. И хотя измученная, изолированная страна молилась о чуде, никаких признаков его явления не наблюдалось.