В своих мемуарах «У сердца свои доводы» (The Heart Has Its Reasons) Уоллис Симпсон так описывала момент, когда они с мужем оказались втянуты в один из самых громких скандалов той войны: «В начале июля мы с Дэвидом покинули Мадрид и отправились на машине через всю Испанию; дорога заняла у нас два дня. Мы были знакомы с британским послом в Португалии, сэром Уолфордом Селби, и его супругой еще по Вене. Он и устроил так, чтобы нас поселили в доме португальского банкира, доктора Рикарду де Эшпириту Санту-и-Силва»[447]. И хотя изначально их пребывание там планировалось всего на одну ночь, Эдуард заявил Селби, что не тронется с места, пока не получит ясности относительно своего будущего и той роли, что для него уготована. Он, конечно, умолчал о том, что, возможно, и сам еще не решил, чью сторону занять в этом всемирном конфликте.

То, что происходило с Эдуардом и Уоллис в период между вторжением Германии во Францию 10 мая и их отплытием на Багамы 1 августа 1940 года, до сих пор сокрыто туманом тайны, несмотря на все попытки историков и биографов отделить волнующие слухи от достоверных фактов. И все же события тех трех месяцев продолжают будоражить воображение по одной простой причине: они подводят нас к главному вопросу о герцоге Виндзорском – кем он был, убежденным нацистом или всего лишь наивным дилетантом?

Для Филипа Зиглера, официального биографа Эдуарда, ответ очевиден. В личной беседе он сказал мне: «Эдуард не был нацистом. Они его обхаживали, а он по натуре своей был авторитарен, но если бы он знал о Берген-Бельзене[448], то пришел бы в ужас. Впрочем, тогда об этом никто не знал. Множество людей правых взглядов, если не сказать фашистских, считали, что немцы просто навели у себя порядок». И все же Зиглер добавил: «Я буду крайне удивлен, если мы когда-нибудь отыщем доказательства того, чем на самом деле занимались герцог и герцогиня; если какие-либо письма и существовали, их, несомненно, уничтожили»[449].

Тем не менее поступки и поведение герцога в то лихорадочное время вызывали столь сильную тревогу, что в начале июля 1940 года Черчилль счел необходимым составить письмо для премьер-министров Содружества, в котором говорилось: «Действия герцога Виндзорского на континенте в последние месяцы вызывают у Его Величества и у меня серьезное беспокойство, ибо его симпатии, как известно, на стороне нацистов, и он может стать центром интриг». Далее в письме утверждалось: «Мы рассматриваем его свободное передвижение по континенту как реальную угрозу», и «даже если бы он пожелал вернуться в эту страну, его присутствие здесь создало бы крайне неловкую ситуацию и для Его Величества, и для правительства»[450].

Впрочем, эти провокативные формулировки были смягчены. В итоговом письме Черчилль писал, что «хотя преданность герцога не подлежит сомнению, всегда существует подспудное течение нацистских интриг, стремящихся создать вокруг него проблемы»[451]. Истинный масштаб этих интриг – вплоть до возможной немецкой операции по возвращению герцога на британский трон с Уоллис подле него – с тех пор остается неиссякаемым источником разногласий. То, что летом 1940 года нацисты предприняли беспрецедентные шаги в этом направлении, – исторический факт. И если бы их замысел удался, о последствиях остается лишь гадать.

И все же главный вопрос до сих пор вызывает споры: были ли Эдуард и Уоллис на самом деле невинными, испуганными жертвами, какими они себя выставляли, или же они были соучастниками заговора, исход которого – пусть даже ценой гибели их бывшей родины – был для них обоих самым желанным? Досье МИ-5 и королевские архивы, которые могли бы дать окончательный ответ, давно либо уничтожены, либо сокрыты от глаз публики. Но чрезвычайные события того лета оставили после себя собственную, захватывающую историю.

«Я бы предпочел, чтобы ЕКВ пока не возвращался», – заявил Говард-Вайз 20 мая[452]. Пока Франция рушилась под натиском немцев, было совершенно неясно, как теперь надлежит поступить герцогу. То ли из чувства долга, то ли просто из желания быть в гуще событий, 22 мая он все же вернулся в Париж. И там вел себя вызывающе, даже по своим высоким меркам. Он объявил, что возвращается в свой дом в Антибе, чтобы «обустроить герцогиню», и, казалось, мало обращал внимания на тот неудобный конфликт, в эпицентре которого оказался. Даже Меткалф сокрушался: «Я очень за него тревожусь. Он способен на все, что угодно, – на все, кроме исполнения своего долга… Не знаю, что и будет. У. – словно магнит… это ужасно».

Преданность Уоллис сочеталась в герцоге с желанием спасти собственную шкуру. К 29 мая он уже был с ней на юге Франции. Формально это, возможно, и не было дезертирством. Черчилль ссылался на «большие сомнения в обстоятельствах, при которых Его Королевское Высочество покинул Париж»[453], но, по всей видимости, Говард-Вайз был в курсе действий герцога, пусть даже и отзывался о нем как о человеке, «отнюдь не рвущемся в пекло»[454].

Однако все равно казалось, что Эдуард преследует лишь свои личные цели в ущерб всем остальным. Меткалф в ярости писал о «своем бывшем хозяине», что «они удрали, как пара трусливых кроликов» и что «после 20 лет с ним покончено… я его просто презираю». Своей жене, разделявшей его гнев от такого предательства, он говорил: «Он бросил свою работу в 1936-м; что ж, теперь он бросил свою страну, и это в то время, когда каждый мальчишка-посыльный и каждый калека старается сделать все, что в его силах». Готовясь навсегда оставить службу у Эдуарда, он сказал: «Это конец».

Можно, конечно, попытаться защитить герцога от этих обвинений, сделанных Меткалфом в пылу гнева и не зная всех фактов[455], но контраст между все более босхианским кошмаром[456], поглощавшим Европу, и безмятежной жизнью, которой жаждала наслаждаться воссоединившаяся чета, был поистине разителен. И даже когда сам Эдуард меланхолично изрекал: «Европа потеряна… это конец»[457], по миру, вплоть до Америки, уже поползли слухи о контактах Уоллис с нацистами. В меморандуме ФБР прямо говорилось, что МИ-5 «установила, что герцогиня сообщила фон Риббентропу свой маршрут, расписание и прочее еще до своего отъезда»[458].

Герцог и герцогиня тем временем отправились в замок Ла-Кроэ, где принимали гостей и отдыхали у моря. В это самое время на севере, из дюнкеркского котла, эвакуировали сотни тысяч солдат, а Черчилль клялся: «Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах». И пока премьер-министр обещал: «мы никогда не сдадимся», – то, что еще вчера казалось немыслимым, теперь выглядело не просто возможным, но и вероятным. Как записал 12 июня в своем дневнике король: «Дальше будет вторжение в нашу страну»[459].

Становилось очевидно, что Эдуарда и Уоллис необходимо вернуть туда, где за ними можно будет присматривать, хотя надежды на то, что от них может быть хоть какая-то польза, таяли на глазах. Но у герцога и герцогини были свои планы. После того как маршал Петен объявил, что «бои должны прекратиться», и что он готов заключить мир с немцами, они решили, что Франция перестала быть для них гостеприимным приютом, и 19 июня бежали в Испанию. В тот же день Галифакс разослал срочные телеграммы в британские консульства во Франции с требованием предоставить информацию о местонахождении Эдуарда, намереваясь немедленно вызвать его в Британию. Но герцог и герцогиня с небольшой свитой 20 июня уже прибыли в Барселону. А на следующий день Эдуард отправил Черчиллю лаконичную телеграмму: «Не получив никаких инструкций, прибыл в Испанию, чтобы избежать пленения. Направляюсь в Мадрид. Эдуард»[460].

Испания под руководством генерала Франко хоть и считалась номинально нейтральной, а значит, и безопасной для беженцев от гитлеровского режима, но герцог и герцогиня были беженцами не простыми. С самого их прибытия в страну испанская пресса запестрела статьями, в которых утверждалось, будто они приехали для ведения переговоров об англо-германском мире и что Черчилль якобы потребовал заключить герцога в тюрьму, если тот посмеет вернуться в Англию. И хотя это было ложью, их присутствие в Испании привлекло пристальное внимание самых разных сторон, включая немецкого посла Эберхарда фон Шторера. 23 июня доктор фон Шторер писал своему шефу, Риббентропу[461], предлагая: «Возможно, в наших интересах было бы задержать герцога Виндзорского здесь и в конечном счете установить с ним контакт»[462].

Говорят, Риббентроп, узнав о таком повороте, пришел в восторг. За время своего провального посольства в Британии (с октября 1936 по февраль 1938 года) он успел наладить добрые отношения и с Эдуардом, и с Уоллис. Когда-то он обещал Гитлеру, что сможет вмешаться от имени Германии, сорвать отречение и, если понадобится, удержать короля на троне при поддержке рейха. Та затея обернулась провалом, так как ничего подобного не случилось, но Гитлер веры в своего подчиненного не утратил. Риббентроп же, со своей стороны, жаждал нового шанса произвести впечатление на фюрера. И вот, казалось, этот шанс представился. Он отправил Штореру телеграмму с вопросом, нельзя ли под каким-либо предлогом задержать герцога и герцогиню в Испании на пару недель, и был в восторге, когда испанский министр иностранных дел, полковник Хуан Бейгбедер-и-Атьенса, удовлетворил эту просьбу. Великая игра могла наконец начаться.

Когда стало ясно, что Эдуард и Уоллис свободно перемещаются по Испании, в Лондоне поначалу надеялись, что их удастся репатриировать в Британию. 23 июня король обсуждал этот вопрос с Галифаксом, но язвительно заметил, что «камнем преткновения, как всегда, была она»[463]. Недавно назначенный британский посол в Испании, сэр Сэмюэль «Скользкий Сэм» Хор, относился к герцогу довольно благосклонно и даже оказывал ему некоторую поддержку во время кризиса отречения, но сама мысль о том, что Эдуард теперь станет его головной болью, приводила его в ужас. Когда герцог прибыл в Мадрид и остановился в отеле The Ritz, на Хора была возложена миссия – следить, чтобы он и Уоллис вели себя пристойно. Однако болтливость Эдуарда заставила его заявить одному из сотрудников американского посольства: «Самое важное сейчас – это покончить с войной, пока не погибли и не были искалечены еще тысячи людей»[464].

Поначалу, если не считать словесных оплошностей, казалось, что их пребывание будет недолгим и вполне спокойным. Герцога и герцогиню попросили 24 июня отправиться в Лиссабон, а оттуда – в Британию. Однако это накладывалось на визит в тот же город герцога Кентского, и было сочтено «неудобным и нежелательным», чтобы два брата оказались там одновременно. Скрепя сердце Хор пригласил Эдуарда[465] задержаться в Мадриде еще на неделю, но его дальнейшие намерения оставались туманны. 22 июня Черчилль приказал ему возвращаться в Британию, но Эдуард уперся: «Я не могу согласиться на возвращение, пока все не будет решено и я не узнаю итог… Учитывая прошлый опыт, мы с женой не можем рисковать и вновь оказаться в глазах британской публики в ином статусе, чем другие члены моей семьи»[466]. Ранее он и сам предполагал, что его возвращение станет «конфузом для всех заинтересованных, включая [его] самого»[467], а теперь, казалось, заигрывал с идеей изгнания, но уже на своих условиях.

Черчилля это не впечатлило. Он и прежде говорил королю: «[У герцога] не может быть здесь никакой поддержки… мы должны остерегаться, как бы он не стал знаменем для недовольных»[468], а теперь его бывший монарх демонстрировал явные признаки бунта. Премьер-министр собственноручно написал на телеграмме: «Ваше Королевское Высочество принял действующее воинское звание, и отказ подчиняться прямым приказам создаст серьезнейшую ситуацию. Я надеюсь, что не будет необходимости отправлять такие приказы. Я настоятельно требую немедленного исполнения желаний правительства»[469]. Говорят, когда герцог получил это послание, он пошатнулся, словно от удара. Предупреждение Черчилля содержало нисколько не завуалированную угрозу, что лишь показывало, какая пропасть пролегла между бывшими друзьями. И это было на руку немцам. Шторер уже докладывал, что «Виндзор в резких выражениях высказывается против Черчилля и этой войны»[470].

Эдуард в гневе ответил: «Я пользовался вашей поддержкой, пока вы не взошли на вершину власти, став премьер-министром. С тех пор вы присоединились к травле, которую устроил мне двор… вы угрожаете мне тем, что по сути равносильно аресту, тем самым опускаясь до диктаторских[471] методов в обращении со своим старым другом и бывшим королем»[472].

И пока ползли слухи о том, что герцог настроен к своей стране откровенно враждебно, по несчастному стечению обстоятельств именно в этот момент Эдуард связался с немецким и итальянским посольствами с просьбой обеспечить охрану его домов в Париже и Антибе на время своего предполагаемого долгого отсутствия. Просьба, на первый взгляд, была совершенно безобидной, и Риббентроп ответил разрешением на «неофициальные и осмотрительные меры по ненавязчивому наблюдению за резиденцией герцога»[473]. Услуга была оказана. Счет за нее будет предъявлен очень скоро.

Основной целью Риббентропа было удержать Эдуарда в Испании. Пока герцог находился там, он был в пределах досягаемости формально нейтральных, а на деле – симпатизирующих фашизму сотрудников посольства, которые с радостью играли роль посредников между бывшим королем и нацистами. И все же они выжидали, не делая пока явных предложений о поддержке, а лишь наблюдая за его действиями и неосторожными высказываниями. Во время своего пребывания герцог принимал у себя кузена, инфанта Альфонсо, который рассуждал о кажущейся непобедимости немецкой армии. Эдуард хранил беспристрастность, заметив лишь, что Ла-Манш может стать препятствием для вторжения в Британию с моря и суши, но не с воздуха. Учитывая неминуемую угрозу воздушных атак, его слова можно было истолковать как угодно.

Казалось, неосторожность была его любимым развлечением. Слухи о его прокламациях, по оценке Хора, «подпитывали прогерманскую пропаганду», хотя «Скользкий Сэм», с преданностью старого друга, и настаивал, что «они оба были очень осмотрительны и произвели на испанцев хорошее впечатление»[474]. Ради сохранения мира Хор умолял, чтобы в случае возвращения герцога и герцогини в Британию им была гарантирована официальная встреча с королем и королевой, о которой сообщалось бы в придворном циркуляре. «Настал момент покончить с этими неприятностями, – писал он Черчиллю. – И если не покончить с ними сейчас, пропасть между ним и остальной семьей станет лишь глубже и, возможно, опаснее»[475].

Но премьер-министр был иного мнения. Герцог стал позором и для своей семьи, и для своей страны, и Черчилль прекрасно знал о слухах, что за кулисами идут контакты между Виндзорами и немцами. Диана Купер доносила Ченнону: «Виндзоры искренне верят, что немцы вернут их на трон: он станет этаким гауляйтером[476], а Уоллис – королевой». Герцог оставался не в чести и при дворе, где ему не простили и не забыли его поведения во время отречения. Не добавляли ему очков и телеграммы королю, в которых он ставил условия своего возвращения: гарантии статуса и финансового благополучия. Сам монарх заметил: «и премьер-министр, и я велели ему подчиняться приказам», и, зная повадки брата, добавил: «Предвижу, с ним будет очень нелегко»[477]. А Хардинг в письме личному секретарю Черчилля, Эдварду Силу, отмечал: «В народе все громче звучат надежды, что герцог и герцогиня не вернутся в эту страну», – и не скрывал собственной враждебности к бывшему королю: «Не представляю, какую полезную службу он, как бывший монарх, мог бы сослужить этой стране»[478].

Вместо того чтобы возвращать герцога и герцогиню в Британию в разгар национального кризиса, куда разумнее казалось найти для них место подальше – на самом деле как можно дальше. У Британии все еще оставались колонии под эгидой короны, и что могло быть более изящным способом вознаградить одну из них за непоколебимую верность, чем послать им бывшего правителя их страны в качестве губернатора? Идея, которая в любых других обстоятельствах показалась бы и дикой, и оскорбительной, теперь обрела свои достоинства: удобство и даже некая поэтическая справедливость. Черчилль представил этот план кабинету и королю, и те его одобрили. Монарх заметил скептически настроенной королеве Марии, что это лучше, чем иметь Эдуарда под боком, и записал в дневнике, что: «было много подводных камней, но это – военная необходимость»[479][480].

Однако, прежде чем этот план успели обсудить с герцогом, они с Уоллис покинули Испанию и отправились в Лиссабон. Было неясно, чего они надеялись этим добиться. Возможно, это была лишь попытка выиграть время в надежде, что из Британии все же поступит более заманчивое предложение. Узнав об их отъезде, Риббентроп пришел в ярость и устроил разнос своим послам за то, что те не смогли убедить испанцев задержать Эдуарда и Уоллис как подданных вражеской державы. И тогда он решил действовать. Раз герцога и герцогиню нельзя было соблазнить этим предложением, их следовало захватить силой.

7 июля сэр Александр Кадоган, заместитель министра иностранных дел, получил телеграмму, от которой пришел в ужас. На ней он написал: «Премьер-министру на рассмотрение» и распорядился, чтобы ее также доставили королю. В телеграмме цитировался источник, имевший контакт с Константином фон Нейратом, рейхспротектором Чехословакии. Источник сообщал, что «немцы рассчитывают на помощь со стороны герцога и герцогини Виндзорских: последняя любой ценой жаждет стать королевой. Немцы ведут с ней переговоры с 27 июня. Условия: сохранение статус-кво в Англии, за исключением обязательства создать антироссийский альянс. Немцы предлагают сформировать оппозиционное правительство во главе с герцогом Виндзорским, предварительно обработав общественное мнение с помощью пропаганды. Немцы полагают, что король Георг отречется от престола во время бомбардировок Лондона»[481].

В перерывах между сетованиями на провалы Черчилля и правительства Эдуард демонстрировал доселе неведомый пророческий дар. Он сообщил Маркусу Чику, младшему секретарю британского посольства в Лиссабоне, что после неизбежного падения нынешней администрации и прихода к власти лейбористов последует мир с Германией, а затем – вынужденное изгнание короля. Скромность не позволила ему высказать то, во что он, очевидно, верил, но трон, подобно природе, не терпит пустоты. И кто мог бы заполнить ее лучше, чем тот, у кого уже был опыт исполнения этой роли?

Однако была и другая версия: его возможное предательство проистекало из рабской покорности Уоллис. И король, и Черчилль знали об одержимости Уоллис идеей получить свой «законный» титул и о попытках герцога таким образом облагородить ее. И все же сама мысль о том, что человек, некогда правивший Британией, дойдет до сотрудничества с нацистами ради достижения этих целей, казалась немыслимой. Они сошлись во мнении, что Эдуарду и Уоллис нельзя позволять возвращаться в Британию; вместо этого их следует отправить на Багамы, где герцогу будет приказано занять пост губернатора и главнокомандующего. Галифакс на это заметил, что ему жаль Багамы, на что король ответил: «Не думаю, что багамские дамы будут в восторге»[482].

О своей новой роли герцог узнал от Черчилля 4 июля, находясь на вилле банкира Рикарду Эшпириту Санту. Телеграмма гласила: «Если вы согласитесь, возможно, удастся доставить вас с герцогиней туда прямо из Лиссабона», – и требовала подтвердить свое согласие без промедления. Единственной личной ноткой в этом сухом послании было заключение Черчилля: «Уверен, это лучший выход из той тяжелейшей ситуации, в которой мы все оказались. Во всяком случае, я сделал все, что мог»[483][484].

Эдуард и Уоллис были в ужасе от этого приказа, который сочли верхом унижения. Позже Уоллис жаловалась леди Меткалф, что это назначение было «совершенно нежеланным и, по правде говоря, душераздирающим для нас обоих»[485]. Обиднее всего было то, что всего за несколько мгновений до этого герцог безоговорочно согласился вернуться в Англию. Но пока они могли расслабиться и наслаждаться гостеприимством синьора Санту. Если бы только они знали, как называется его поместье – «Boca do Inferno», или «Пасть Ада», – это, возможно, сбило бы с них спесь.

Санту, близкий друг португальского премьер-министра Антониу Салазара, был одним из богатейших людей в стране и славился своим обаянием, привлекательной внешностью и коллекцией произведений искусства. Много лет спустя герцог отзовется о нем: «Он был весьма приятным хозяином, с прекрасной коллекцией лоустофтского фарфора[486]»[487]. Он не был нацистом, но МИ-5 полагала, что его симпатии были на стороне немцев или, по крайней мере, не на стороне британцев, несмотря на все гостеприимство, которое он оказывал их соотечественникам. Одним из них был британский посол, сэр Уолфорд Селби; у него были теплые отношения и с Санту, и с герцогской четой, а потому его присутствие на приеме в их честь было весьма желанным.

И все же Селби теперь предпочитал действовать через свою правую руку, Дэвида Экклза, которому и поручил сообщить Эдуарду о его назначении на Багамы. Экклз обладал достаточным обаянием, чтобы обставить все как искусную пиар-акцию. Он заверил герцога, что работа будет и безопасной, и в высшей степени патриотичной. А также намекнул, что если исполнять ее с усердием, то после войны, когда придет время подыскивать ему более достойное назначение, это зачтется в глазах соотечественников. Поразмыслив вслух, Эдуард произнес: «Багамы – одна из немногих частей Империи, где я так и не побывал в своих странствиях. Что ж, Уинстон сказал, что сожалеет, но это лучшее, что он мог для меня сделать, и я свою часть сделки выполню»[488]. К огромному облегчению Экклза, он принял это назначение. Позже Экклз скажет жене, что герцог – «настоящая пятая колонна», а Уоллис – «жалкое существо»[489], но Селби он доложил: «Это еще не конец».

После беседы с Эдуардом он вспоминал: «Когда я спросил ЕКВ, почему он считает, что французы поступили правильно, прекратив борьбу, он ответил: “Потому что, если бы они продолжали, то получили бы условия еще хуже”». «Вы и впрямь верите, что немцы будут соблюдать какие-либо условия?» – изумленно спросил Экклз. Герцог уклонился от ответа. Экклз надавил снова, но Эдуард лишь пожал плечами и бросил: «А почему бы и нет?»[490] Подобные разговоры, разумеется, ничуть не помогали развеять растущие сомнения в его преданности.

А пока начиналась Битва за Британию, Риббентроп с удовлетворением узнавал из своих источников, что Эдуард, временно обосновавшийся в Португалии, продолжает высказывать взгляды, которые в лучшем случае можно было назвать проумиротворительными, а в худшем – откровенно полезными для дела Германии. Немецкий посол в Португалии, Освальд фон Хойнинген-Хюне, был другом Санту и потому мог докладывать своему министру, что герцог «убежден: останься он на троне, войны можно было бы избежать, и он характеризует себя как твердого сторонника мирного соглашения с Германией»[491][492]. Он также сумел представить назначение Эдуарда на Багамы как очередное изгнание, на которое пошла отчаявшаяся и почти поверженная страна.

Риббентроп, в восторге от того, что герцог все еще остается в игре, поинтересовался у Шторера, нельзя ли уговорить Эдуарда и Уоллис вернуться в Испанию, а там уже убедить их в мирных намерениях Германии[493]. В конце концов, кто мог бы стать лучшим посланником для таких целей, чем бывший английский король? Если же они откажутся сотрудничать, предложил он, герцога можно будет арестовать как дезертировавшего военного беженца. Но если Эдуард пойдет навстречу, его жизнь станет куда проще. «Мы… – писал Риббентроп с мрачным юмором, – будем готовы обеспечить ему и его жене такое существование, которое позволит ему, будь то в качестве частного лица или на любом другом посту, вести жизнь, подобающую королю»[494].

Он также предложил, чтобы извлечь выгоду из натянутых отношений герцога с родиной, пустить слух, будто назначение на Багамы – это заговор спецслужб с целью убить его, как только он покинет Европу. Идея была абсурдной[495], но в параноидальном состоянии Эдуарда она вполне могла показаться ему правдоподобной.

Поэтому Риббентроп решил: пара должна вернуться в Испанию, ибо лишь там на них можно было успешно оказывать влияние. Мешало и то, что за Эдуардом присматривала португальская тайная полиция, которая следила и за его благополучием, и за тем, как бы их гость не сказал или не сделал чего-нибудь возмутительного, что могло бы взорвать политическую ситуацию. И все же Риббентроп свято верил, что обладает некими сокровенными знаниями о мыслях и мнениях герцога еще со времен, когда тот был принцем Уэльским. И если он был прав, то убедить бывшего короля предать свою страну не составило бы большого труда. Как писал в своих мемуарах Шторер: «Риббентроп, очевидно, был убежден, что сможет натравить герцога на нового короля и на нынешнее британское правительство»[496].

По иронии судьбы, наибольшую угрозу для британской национальной безопасности в этой ситуации представляли не нацисты, а собственное высокомерие герцога и его полная неспособность адекватно оценивать обстановку. Пока он и Уоллис праздно проводили время в «Пасти Ада», препираясь с правительством о том, каких слуг им позволят взять с собой на Багамы и смогут ли они по пути к новому месту службы заскочить за покупками в Нью-Йорк, их раздражали любые ограничения. Санту обеспечил им комфорт и даже заверил, что сумеет переправить их личные вещи из раздираемой войной Франции на Багамы. Они не стали допытываться, как именно он это сделает, довольствуясь тем, что хоть кто-то действует в их интересах. А Эдуард в это время жаловался Аллену на «проклятый бардак» и «грязь этой адской войны»[497].

Британское правительство, однако, видело в Санту отнюдь не благожелательного и щедрого хозяина. В меморандуме от 19 июля он характеризовался как «ярый прогерманец и центр мирной пропаганды»; утверждалось, что он напрямую контактирует с немецким посольством и что под его влиянием герцог «демонстрирует крайние пораженческие и пацифистские настроения». Его богатство и состояние считались нажитыми сомнительным путем – «политически он просто мошенник»[498], – и отмечалось, что он отмывает для немцев краденые деньги, находясь с ними в тесном и постоянном контакте. 15 июля у него даже состоялась трехчасовая встреча с Хойнинген-Хюне. И вот теперь этот человек фактически держал в своих руках судьбу герцога и герцогини Виндзорских, обладая над ними правом habeas corpus[499].

Ситуация грозила обернуться катастрофой. И все же время для интриг и закулисных тайн подходило к концу. По мере того как приближалась дата отъезда Эдуарда и Уоллис на Багамы, Риббентроп решил перехватить инициативу. Был разработан дерзкий план, который, в случае успеха, мог изменить все.

И для его исполнения у него уже был припасен подходящий человек.