Глава 5. Погреб

Прошло несколько дней с тех пор, как я поселилась в усадьбе. Я уже освоилась, знала, где что лежит, привыкла к распорядку. По утрам дядюшка стал дольше задерживаться за чаем, расспрашивал, не нужно ли мне чего. К моим хозяйственным затеям относился благосклонно, даже поощрял.

— Смотри, Катюша, — говорил он, оглядывая прибранную гостиную, — дом-то оживать стал.

Дмитрий помогал в библиотеке: разбирал книги, составлял список. Мы работали вместе, и отношения стали ровными, почти дружескими. Он больше не усмехался, когда я предлагала что-то поправить или переставить, а только спрашивал: «Как лучше?» и делал по-моему.

Сегодня за завтраком дядюшка заговорил о хозяйстве.

— Лето уж на дворе, — сказал он, отодвигая пустую чашку. — Скоро новые заготовки пойдут, а в погребе с прошлого года, поди, все вверх дном. Надо бы проверить, что там осталось, а что пора выкинуть, — он поморщился, потер колено. — А то самому мне туда уже не спуститься. Нога не та.

Я положила ложку.

— Дядюшка, позвольте мне посмотреть? Я хоть немного, но помогу.

Он усмехнулся в усы.

— Погляди, Катюша. Может, и там твоя рука пригодится.

Дмитрий молчал, но я заметила, как он поднял голову и посмотрел на меня с интересом. Я не стала заострять на этом внимание. Впереди был разговор с Евдокией.

Я нашла ее в кладовой, она перебирала сухие травы.

— Евдокия, — сказала я, — хочу погреб проверить.

Она поджала губы, вытерла руки о фартук.

— Дело нужное, барышня, — сказала она не сразу. — Да вам бы там не мешаться. Мы уж сами.

— Дядюшка просил меня поглядеть, — мягко, но твердо ответила я.

Евдокия вздохнула, поняла, что спорить бесполезно. Вышла на крыльцо, крикнула:

— Степка! Поди-ка сюда!

Из-за угла конюшни показался парень, тот самый, что принимал лошадей в день моего приезда. Молодой, плечистый, с быстрыми глазами. Подошел, поклонился.

— Степка, подсобишь, — сказала Евдокия. — Барышня хочет погреб посмотреть. Надо будет кое-что переставить, мешки поднять.

— Слушаюсь, — кивнул Степан.

Мы двинулись к погребу. Я шла за Евдокией, Степан сзади.

У входа Евдокия достала из-под фартука связку ключей, нашла нужный, отомкнула висячий замок. Только тогда откинула тяжелую крышку. Без нее в имении и шагу ступить нельзя. Даже если ты барышня, но без спросу ключницы даже в погреб не суйся.

Степан зажег фонарь, спустился первым, посветил.

— Ступайте осторожнее, барышня, — сказал он. — Ступеньки скользкие.

Я спустилась по шатким ступеням. В погребе было прохладно, темно, только желтый свет фонаря выхватывал из мрака бочки, кадки, корзины. Я огляделась: яблоки свалены прямо на картошку, на стенах кое-где темнела плесень, на кадках — ни одной подписи. Все, видимо, держалось в голове, на глаз.

— Показывайте, Евдокия, что у вас есть, — сказала я.

Она нехотя повела рукой.

— Капуста квашеная, барышня. Огурцы соленые. Грибы. Яблоки моченые. Картофель, морковь. Все, чем богаты.

Я подошла к кадке с капустой. Сверху лежал гнет, рассол был мутноват.

— А когда солили? — спросила я.

— В октябре, барышня.

Я обошла погреб. В углу нашлись прошлогодние листья: дубовые, вишневые. Их клали при засолке, чтобы огурцы хрустели да капуста дольше стояла. Но теперь они завяли, отсырели, только гниль да лишнюю прелость давали. Их бы выбросить, в огороде на удобрение пустить, а не в погребе держать.

— Евдокия, — сказала я, — давайте-ка мы тут порядок наведем.

Она вздохнула, но спорить не стала. Степан стоял молча, ждал, что скажут.

— Степка, — сказала я, — выгреби-ка вон тот угол. Листья, ботву вон, в огород выкинешь, пусть перегнивает.

Он кивнул, принялся за дело. Быстро собирал листья в мешок, найденный среди прочей утвари.

Я задумалась. В блогах, которые я смотрела в прошлой жизни, часто показывали, как хранить запасы: баночки подписаны, все по полочкам, по фэншую. А у подруги на даче вообще была отдельная тетрадка с планом кладовой: что где лежит, когда закатано, когда вскрывать. И все аккуратно, красиво, ничего не теряется и не портится.

Здесь же бумажные этикетки в сырости ни к чему: размокнут, чернила расплывутся. Но можно придумать проще.

— Степан, — окликнула я, — найди-ка мне дощечек тонких. И карандаш, если есть.

Он вышел с мешком, а вернулся с несколькими гладко обструганными плашками и огрызком карандаша.

— Вот, барышня, — сказал он, протягивая. — В кабинете нашел, у барина на столе лежал. А мешок я в огород отнес, пусть перегнивает.

Я взяла дощечку, написала: «Капуста квашеная, октябрь». Привязала бечевкой к кадке.

— Видите, — сказала я. — Карандаш сырости не боится, надпись не расплывется. И другим понятно будет, где что и когда заложено, если кому вздумается передвигать или… мало ли причин.

Евдокия подошла, посмотрела. Помолчала, потом сказала:

— А что ж, дело. И впрямь сподручнее.

Мы с Евдокией обошли все кадки и бочки. Я под ее диктовку написала на дощечках: «Огурцы соленые, август», «Яблоки моченые, сентябрь», «Грибы соленые, октябрь». Евдокия привязывала бечевкой.

Я видела, как она водила пальцем по надписям, шевелила губами. Грамотная, хоть и ключница.

— Теперь видно, что к чему, — сказала я. — Не надо гадать, не надо каждую кадку открывать. Взял ту, где пораньше заложено, и хватит.

— И то верно, — ответила Евдокия. — А то вечно ломаем голову: эта уже готова или еще постоит.

Я еще раз оглядела стены. Вспомнилось, как в блогах советовали: чтобы в погребе не заводилась плесень, можно поставить открытую бутылку с уксусом. Уксусный дух плесень не любит, воздух становится чище.

В углу нашла бутыль с уксусом, открыла, поставила на полку.

— И от этого толк будет? — спросила Евдокия с сомнением.

— Должен быть, — ответила я. — У нас в имении так делали. Плесень от уксуса отступает.

Она покачала головой, но спорить не стала. Только сказала:

— Ну, барышня, вам виднее.

Я подошла к корзине, где лежали яблоки, сваленные вместе с картошкой.

— Степка, переставь-ка яблоки, — я показала. — От картошки подальше.

— Зачем, барышня? — спросил он, но уже взялся за корзину.

— Яблоки дух пускают, от которого картошка прорастает раньше времени и портится. Им вместе нельзя лежать.

В прошлой жизни я знала, что бананы рядом с яблоками тоже быстрее созревают, а потом портятся, если не доглядеть. Выходит, яблоки вообще лучше держать подальше от всего, что требует долгого хранения.

— Никогда не слыхала, — сказала Евдокия, но голос у нее был уже не сердитый, а скорее удивленный.

Степан переставил корзину, вернулся за картошкой. Я показала, как перебрать: старые, проросшие клубни в одну сторону, крепкие — в другую.

Степан перебирал, откладывая гнилую в мешок.

— А проросшую куда? — спросил он, показывая клубни с белыми ростками.

— На выброс, — сказала я. — Посадочная пора уже прошла, в еду не годится: вялая, сладкая. Разве что скоту.

— Скотине и пойдет, — кивнул он. — Не пропадать же добру.

Когда управились, я оглядела погреб. Кадки подписаны, в воздухе витает уксусный запах, яблоки на отдельной полке. Стало чище, просторнее.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь и новые запасы будет куда класть.

Напоследок еще раз осмотрела кадку с капустой, заглянула в бочку с огурцами.

— Евдокия, — сказала я, — когда будете новую капусту солить, добавьте в кадку яблок моченых. Вкуснее будет и дольше простоит.

Она поджала губы.

— Вы же сами, барышня, говорили, что от яблок все портится. А теперь сами советуете с капустой их класть.

— Для квашения это другое, — пояснила я. — Яблоки сок дают, капусте хруст придают и брожение поддерживают. Не портится, а наоборот, лучше сохраняется. Вы попробуйте хоть одну кадку, сами увидите.

Она промолчала, но видно было, что запоминает.

— А для огурцов есть простой способ, — продолжала я. — Горчичный порошок в рассол добавить. Дух пойдет, а огурцы хрустеть будут до весны, не раскиснут. И сверху рассола тонкий слой масла. Плесени воздух нужен, а масло его не пускает.

— И горчицу, и масло? — Евдокия подняла брови. — И откуда вы только знаете, барышня?

— Знаю, Евдокия, — ответила я.

Она покачала головой, но спорить не стала.

«Жаль, лимонной кислоты в этой эпохе нет, — подумала я. — Огурцам крепость дает, да и рассол не мутнеет».

— А если лимоны в огурцы положить? — добавила я.

— Лимоны, барышня, — Евдокия усмехнулась, — это ж дорого. Да и где ж их взять, лимоны-то?

— В городе, у купцов, — ответила я. — Дорого, да, но для пробы можно один-два взять. А косточки не выбрасывать, посадить в горшок, в теплой комнате держать. Два-три года и деревце. Для рассола и листья сгодятся, и своя кислота будет.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто я предложила на луну слетать.

— Лимон в горшке? У нас?

— А почему нет? — ответила я.

Она вздохнула, махнула рукой.

— Ну, барышня, и что вы только придумаете. Пойдемте, тут и так управились.

Мы поднялись из погреба. Я отряхнула платье, поправила манжеты. Степан вышел следом.

— Ступай, — сказала Евдокия. — На конюшне помоги, там дел невпроворот.

Он кивнул и ушел.

— Теперь бы умыться, — сказала я, глядя на свои перепачканные руки. — Да и платье сменить.

— Ступайте, барышня, — Евдокия вздохнула, но в голосе ее уже не было прежнего упрямства. — А я на кухню пойду, погляжу, что там Прасковья к обеду готовит.

Я направилась к себе, но не успела сделать и нескольких шагов, как со двора донесся стук копыт, голоса, лай собаки.

Обернулась. У крыльца остановился верховой: мужик в дорожной одежде, картуз держал в руке. Дядюшка уже вышел на крыльцо, принимал записку.

Я спустилась вниз, подошла. Дядюшка развернул бумагу, читал. Лицо у него стало озабоченное.

— Ну, Шувалов, — сказал он, — вечно как снег на голову. Будет к обеду.

— Шувалов? — переспросила я. — Это кто, дядюшка?

— Сосед, — ответил он, не поднимая глаз от записки. — Полковник в отставке. Имение у него богатое, а нрав... — он поморщился, — крутой, скажем так. Вдовец уже лет пять, как и я.

Евдокия, уже успевшая уйти на кухню, высунулась в дверь.

— К обеду? — переспросила она. — Господи, да до обеда всего час! Что ж мы за это время успеем?

Дядюшка посмотрел на нее, потом на меня, хитро прищурился.

— Катюша, — сказал он, — может, и тут твоя рука пригодится?

Я улыбнулась.

— Постараюсь, дядюшка.