Глава 4. Утро в библиотеке

Солнце только начинало золотить верхушки лип за окном, когда я проснулась. В доме было тихо. Лишь где-то внизу звякнула посуда, потом все стихло.

Я встала, умылась холодной водой из кувшина. Села на стул у окна, распустила косу. Волосы тяжелой волной упали на плечи, закрыли спину.

Взяла с комода деревянный гребень: простой, с широкими зубьями. В прошлой жизни я научилась от мастера в салоне, что длинные волосы лучше расчесывать не от корней, а с концов, постепенно поднимаясь выше. Так легче распутывать колтуны, не выдирая волосы. И теперь, с этой длинной косой, способ очень пригодился.

Я так и сделала. Начала с самых кончиков, осторожно, прядь за прядью, потом выше, еще выше. Пальцы привычно перебирали спутанные волосы, и они постепенно становились гладкими.

Помню, часто заплетала волосы внучке, когда та была маленькой. Сидишь, расчесываешь, говоришь о пустяках, а время течет медленно-медленно.

Теперь я заплетала себе. Сама. Катерина, наверное, умела это с детства. Хотя, скорее всего, прическу ей сооружала горничная.

Закончив, я закрепила конец лентой, которую нашла на комоде. Коса лежала тяжело, но аккуратно. Провела по ней ладонью: гладко.

Я встала, сняла сорочку, в которой спала, и взяла из сундука чистое белье. Память Катерины подсказывала, что она никогда не вставала без помощи горничной, подолгу нежилась в постели, ждала, когда принесут воду, откроют шторы, подадут платье. Но ждать я не привыкла. Да и нужды не было.

Белье оказалось простым, но добротным: длинная холщовая сорочка, панталоны, чулки. Я оделась сама, потом натянула платье. Пуговицы на боку шли туго, пальцы не сразу привыкли, но я справилась. Застегнула манжеты, поправила воротник.

Только когда все было на месте, я одернула платье и провела ладонью по юбке.

Служанка удивится, когда увидит, что барышня уже оделась сама. И Евдокия, наверное, будет недовольна: не по чину, не по порядку.

«Ничего, — мысленно усмехнулась я. — Пусть удивляются. Привыкнут».

Завтрак, наверное, будет не скоро. В доме отца, пока собирались в дорогу, я заметила: дядюшка вставал поздно, не торопился. Видимо, и тут, в своем имении, такие же привычки. В отличие от молодого барина. Сквозь сон я слышала голоса, топот копыт. По всему, Дмитрий уехал на утреннюю прогулку или на охоту. Значит, время у меня есть.

Вчерашний разговор в столовой дал добро. Дядюшка не возражал, чтобы я занялась библиотекой, Дмитрий не спорил. Значит, можно начинать.

Я задумалась на мгновение. Не считая ключницы и прислуги, я здесь единственная женщина в доме. К дядюшке никто не придерется: родная кровь. Но Дмитрий... Он мне не родственник вовсе, просто племянник покойной жены дядюшки. Чужих мужчин в доме быть не должно, если только не родня. А тут — молодой барин, я — барышня. И никакой компаньонки. В наше время на это, конечно, наплевать, но век девятнадцатый. Сплетни — дело нешуточное. Впрочем, Дмитрий — человек временный, рано или поздно уедет. А пока... пока я в трауре, кто посмеет что-то сказать? Приличия соблюдены.

Я вышла в коридор. Половицы скрипели, но теперь я уже знала, на какие наступать, чтобы не так громко.

Дверь в библиотеку была приоткрыта. Я толкнула ее.

Внутри стояла Глаша. Молоденькая горничная, лет шестнадцати, в простом сером платье и белом переднике. Она замерла с тряпкой в руке перед книжным шкафом и смотрела на полку с таким видом, будто решала сложную задачу.

Увидев меня, она вздрогнула, быстро присела:

— Доброе утро, барышня.

— Доброе, — я оглядела комнату.

И тут же поймала себя на мысли: это просто совпадение, что Глаша здесь убирается, или дядюшка велел навести порядок, чтобы племянница не перетрудилась? Вчера он не возражал, но, видно, решил, что барышне не к лицу самой возиться с пылью. Заботливый, хоть и ворчит.

Вчера, когда я была здесь с Дмитрием, я смотрела на картины, на портрет тети Оли, на натюрморт, который узнала. Теперь я смотрела иначе. Глаз старшей горничной в отеле, привыкшей оценивать фронт работы, видел то, что вчера ускользнуло.

Пыль с верхних полок смахнули. Это было видно по светлым полосам на темном дереве, где тряпка прошлась кое-как, не доставая до углов. На столе бумаги переложили с места на место, но не более того. На подоконнике громоздились стопки книг. Окна были закрыты, воздух стоял тяжелый, затхлый.

Я подошла к натюрморту, провела пальцем по раме. Пыль. Потом к окну, по стеклу. Грязь.

— Глаша, — сказала я негромко.

— Да, барышня? — она вытянулась, будто ждала выговора.

— Когда окна в последний раз мыли?

Девушка замялась, переступила с ноги на ногу.

— Так... Евдокия не велела трогать. Барин не любит, когда в кабинете что-то меняют.

— А проветривать?

— Окна открывать? — она растерянно посмотрела на закрытые створки. — Барин не велел.

— Сегодня, я думаю, можно, — сказала я мягко. — Пока барин отдыхает, откроем. Свежий воздух никому не повредит.

Я подошла к окну, убрала стопку книг с подоконника на стол, взялась за створку. Окно поддалось не сразу, но я нажала сильнее, и оно распахнулось. В комнату ворвался свежий, пахнущий яблонями воздух. Я глубоко вдохнула.

— Вот так.

— Барышня! — Глаша всплеснула руками. — Что ж вы, я бы сама!

— Ничего страшного, — я отступила от окна, придвинула табурет и залезла на него.

Провела пальцем по стеклу, посмотрела на серый след на подушечке. В голове мелькнуло: в другой жизни у меня был флакон с распылителем, тряпочка из микрофибры, которая сама собирала грязь. Или те, что уже пропитаны специальным составом, даже мочить не надо. А здесь... только то, что под рукой.

— Глаша, принеси, пожалуйста, уксус. И старые газеты.

Она кивнула и убежала. Вернулась быстро, поставила на стол бутыль с уксусом, рядом положила чистую тряпку и пару номеров газеты с пожелтевшими страницами.

Я слезла, добавила уксус в ведро с водой, окунула тряпку, отжала. Снова забралась на табурет. Провела влажной тряпкой по стеклу: грязь растеклась, но стало заметно чище. Сполоснула тряпку в ведре, отжала, еще раз прошлась.

— Глаша, подай газету, пожалуйста.

Глаша протянула лист. Я скомкала его, натерла стекло круговыми движениями. Оно заблестело, будто его и не было.

— Видишь, как чисто!

В этот момент дверь скрипнула. В кабинет вошла Евдокия. Увидев меня на табурете, с газетой в руке, она остановилась на пороге, и лицо ее приняло такое выражение, будто я занималась чем-то непотребным.

— Что же вы делаете, барышня! — голос у нее был строгий. — Не барское дело! Слезьте сейчас же!

— Сейчас, Евдокия, — я не слезла. — Вот только стекло протру.

Евдокия подошла ближе, прищурившись. На уксус она не обратила внимания: средство обычное, чего тут удивляться. Но то, что барышня сама лезет на табурет окно мыть, ее явно коробило.

— Глашка, — сказала она строго, — бери тряпку, делай, как барышня показала.

Глаша шагнула к окну, но не успела: в дверях послышались шаги. Я обернулась.

Дмитрий стоял на пороге. Он только что вернулся с прогулки: волосы растрепаны, на лице свежий румянец. На нем был легкий сюртук из тонкого сукна, жилет, сапоги для верховой езды. Ворот рубахи расстегнут, галстука нет: видно, жарко. В руке он держал перчатки и плетку.

Остановился, оглядел комнату: открытое окно, Глаша с тряпкой, Евдокия с поджатыми губами, я на табурете.

— Доброе утро, — сказал он с легкой усмешкой. — Я вижу, здесь уже...

Я неловко повернулась, чтобы поздороваться, табурет качнулся. Я взмахнула руками, теряя равновесие.

В следующий миг Дмитрий отбросил перчатку и плетку и оказался рядом. Он подхватил меня, и на мгновение я оказалась прижатой к нему, чувствуя запах лошади, кожи и свежего воздуха.

— Катя! — вырвалось у него. — Осторожнее!

Он быстро поставил меня на пол, отступил на шаг. Я поправила выбившуюся прядь, чувствуя, как горят щеки.

— Спасибо, — выдохнула я. — Я.. не удержалась.

— Вижу, — он смотрел на меня, и в глазах его уже не было насмешки. Только какое-то странное, пристальное внимание.

Евдокия кашлянула. Глаша отвернулась, делая вид, что занята уксусом.

Я взяла себя в руки. Ну все, сплетен не избежать. Вот черт...

— Глаша, теперь ты, — я передала ей газету. — Сначала уксусной водой, потом сухой газетой натереть. Попробуй.

Она кивнула, полезла на табурет.

— А мы, — я повернулась к Дмитрию, — займемся книгами.

— Книгами? — он поднял бровь.

— Да. Их надо проветрить, пыль протереть. Если хотим каталог составлять, сначала порядок навести.

Я подошла к шкафу. Надеялась, что работа поможет скрыть то смущение, которое охватило меня после неловкого падения и его быстрых рук, подхвативших меня. Пахнуло старой бумагой, кожей, чем-то сладковатым.

— Смотрите, переплеты рассыхаются, корешки в пыли. Книги нужно вынести на подоконник, там сухо и свежо. Корешки протереть сухой тряпкой. Полки влажной тряпкой, — сказала я. — Только воду лучше с уксусом смешать, для дерева это тоже полезно, не только для стекол. А если есть растительное масло, добавить немного: так и пыль дольше не садится, и дерево блестеть будет.

Дмитрий смотрел с сомнением.

— Масло с уксусом? — переспросил он. — Я такого не слышал.

— Для блеска, — я улыбнулась. — У нас… в имении так делали. Старый способ.

Он помолчал, потом усмехнулся, скинул сюртук и начал закатывать рукава рубашки.

— Что ж, показывайте, куда складывать.

«Другой бы барин не стал руки пачкать, — подумала я. — А этот легко согласился. И не брезгует».

Евдокия постояла еще немного, наблюдая, как мы достаем книги с полок. Потом молча вышла.

Ключнице, конечно, не пристало самой работать: у нее для того горничные есть. Впрочем, как и барышне, если уж на то пошло. Но что взять с Катерины? Никто не знает, откуда в ней взялась такая тяга к порядку. И не узнает.

Мы работали почти час. Дмитрий переносил книги, я протирала полки, Глаша закончила с окнами и взялась за рамы картин.

Полки после уксуса с маслом заблестели: не просто чистые, а живые, теплые. Древесина, которая казалась тусклой и пыльной, вдруг проступила своим рисунком, заиграла янтарными и медовыми оттенками. Даже старые царапины стали выглядеть не как недостатки, а как следы времени, которым полагается быть.

— Ишь ты, — сказала Глаша, поглядывая на полки. — Словно новые стали.

Дмитрий, подавая очередную стопку книг, тоже заметил:

— А ведь и правда. Давно я эту библиотеку такой не видел.

Мне стало приятно от его слов. Глупо, конечно, но приятно. Я отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку, и взгляд упал на стол.

Зеленое сукно было в пятнах: чернильных, жирных, въевшихся. Ну вот, нашлась и новая задача.

В этот момент вернулась Евдокия: просто посмотреть, как идут дела.

— Евдокия, — окликнула я. — А это чем чистили?

Она подошла, посмотрела на пятна.

— Мылом терли, барышня. И скипидаром пробовали. Только хуже стало.

Я задумалась. В памяти всплыло: что-то читала, или в блоге видела. Хлебный мякиш. Свежий хлеб вытягивает грязь из сукна, не повреждая ткань.

— А хлебом пробовали?

— Хлебом? — Евдокия уставилась на меня. — Это как же?

— Свежим. Мякиш катаете по пятну, он грязь в себя тянет.

Она скептически покачала головой, но спорить не стала.

— Глаша, — сказала я, — принеси, пожалуйста, свежего хлеба. Краюху.

Глаша убежала и через минуту вернулась с хлебом. Я отщипнула мякиш, скатала в плотный шарик и начала осторожно катать по чернильному пятну. Мякиш темнел на глазах, впитывая грязь. Я сменила на новый. Пятно светлело.

— Ишь ты, — уже удивилась Евдокия. Рассматривала, наклонившись.

— Вы удивительная, Катерина Петровна, — сказал негромко Дмитрий. Он стоял у шкафа, прислонившись плечом, и смотрел на меня. Взгляд у него был задумчивый.

— Чем же?

— Знаете, как сукно чистить. Как книги беречь. Как стекла мыть. Обычно барышень такому не учат. Откуда вы это знаете?

Я на секунду задумалась. Правду не скажешь, но и молчать неловко.

— У нас в имении была одна старушка, — сказала я. — Она много чего знала. Вот и научила.

Это была неправда, но какая-то близкая к правде. Ведь действительно были люди, которые учили. Не в этом веке, не в этой жизни. Но были.

В дверях показался дядюшка. Он опирался на трость, но шаг был бодрый. Остановился, оглядел комнату. Окна блестели. Книги на полках стояли ровно, пыли не было. Свет падал на натюрморт, и тот, казалось, заиграл новыми красками. Воздух был свежим, чистым.

— Это кто ж тут навел порядок? — спросил он.

— Мы все, дядюшка, — сказала я. — Немножко.

Он подошел к столу, провел рукой по чистой столешнице. Заметил, что пятно на сукне посветлело. Повернулся ко мне.

— Ну, Катюша... — голос у него дрогнул. — Я и не думал, что в моем доме... что так можно.

— Можно, дядюшка, — сказала я. — Если потихоньку.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся, качая головой.

— Спасибо, — он уже взялся за дверную скобу, но обернулся: — А к завтраку спустись. Не дело это работать на голодный желудок.

Дверь закрылась. Я осталась у стола, чтобы докатать пятно.

Дмитрий, закончив с книгами, оглядел комнату.

— Знаете, Катерина Петровна, после такого и за каталог браться не страшно.

— И за другие дела, — сказала я, чувствуя, что в доме наверняка найдется еще много мест, где нужен порядок.

«Раз уж пока живу у дядюшки, — подумала я, — почему бы ему не помочь по хозяйству? Старик один, дом запущен. А после и о своем имении подумаю».

Вслух сказала:

— Пойдемте, Дмитрий Сергеевич. А то я, признаться, проголодалась.

Он кивнул, пропуская меня вперед.