В начале десятых все лучше: Россия – страна возможностей, Москва – центр мира, Таганка – уже безопасный район. Трава зеленеет, мне двадцать лет, я студент, пиво в баре стоит полтинник, сигареты до ста. Политика – скучная штука. Выборы-выборы, кандидаты… Вот и всё, что известно к данному часу. Родаки уехали жить на дачу, мне оставили двушку – ешь пельмени, зови гостей, только без жести, квартиру не спали, ну ты ж у нас умный мальчик. Не спалю. Как только дверь закрылась, я прыгнул в обуви на кровать. Свобода! Теперь заживем. Журналы, порталы, вписки, тусовки, открытые круглыми сутками «Village», «Lookatme», «Солянка», «Стрелка», «Афиша» и ее «Пикник», W-O-S – короче, в Москве происходит все самое-самое, а за МКАДом небось только и разговоров что о столице. Куролесил все лето как не в себя, до сих пор пересматриваю фотки «ВКонтакте» и поражаюсь.

Осенью задумался о самоопределении. Вообще-то, я всегда мечтал быть почти знаменитым, как фильме Кэмерона Кроу «Почти знаменит». Там пятнадцатилетний пацан едет в тур с рок-группой и вкушает все кайфы взрослого мира: девчонки, бухло, наркотики, приключения, свобода, у-у-у-у. Сам пацан ничем не знаменит, это освобождает его от тяжкого бремени настоящей славы – с безумными преследователями, папарацци, репутацией, ответственностью и необходимостью держать лицо. Я решил, как этот пацан, быть музыкальным журналистом, типа Кларка Кента или Питера Паркера – те тоже в свободное от спасения мира время представляли четвертую власть (древнейшую из всех властей).

Стал готовиться к старту карьеры. Выучил, чем металкор отличается от хардкора, а хардкор от дескора, инди-поп от инди-рока, построк от постпанка. Притарил кожанку и узкачи, очки-нулевочки, галстук, гель для волос, конвера и вуаля. Батя, как меня в этом всем увидел, явно хотел сказать, что это все как-то по-пидорски, но сдержался. Хипстер ты, говорит, недоделанный.

Так я стал музыкальным критиком. Буду им всю жизнь, потом издам мемуары, сразу бестселлер. Написал на почту всем музыкальным журналам, куда дотянулась рука. Берите меня, говорю, есть опыт в студенческой газете, есть азарт, амбиций невпроворот. Дорогой Rolling Stone, пишет тебе твой будущий корреспондент. Прикрепляю во вложении список из десяти великих рок-групп современности (на мой взгляд). Никакой Rolling Stone мне никогда не ответил. Обидно, но и я не дурак – не все сразу.

Написал в десятки музыкальных порталов. С одного отозвались: «Хорошо, можете для нас писать, но денег мы вам не заплатим». Я согласился. Портал «МузРRОсвет». Стали сотрудничать. Из плюсов: это была не работа, а творчество по запросу. Выходил альбом зарубежной рок-группы, редактор скидывал мне релиз, я садился и писал на него рецензию – то хвалебную в край, то обсирал всех по полной. «Альбом вышел стерильным и незапоминающимся, как жвачка». «Альбом вышел самобытным, излучает альтернативу, дарит незабываемые…» Отправлял редактору. Редактор почти ничего не правил и сразу публиковал.

Еще из плюсов: вписки на концерты. Я к этому готовился всю свою жизнь. Бейдж «Пресса», проходка в фан-зону. Иногда за кулисы. Стоишь с умным видом, пьешь дорогущее пиво, фигачишь заметки в блокнот. Потом с легкой руки выходит репортаж: «Звучало дребезжащее соло, звуки заполняли храм музыки доверху, в зале царила дружественная, почти домашняя атмосфера, одна за другой в воздух поднимались зажигалки…» И всякая такая фигня. Правда, концерты в основном говно, эмо-рок или, наоборот, метал-садизм, и всегда какие-то никому не известные бродяги на сцене. Я все ждал, когда же мне предложат Arctic Monkeys или там 30 Seconds to Mars. Впрочем, не все сразу. Полгода писал репортажи с концертов, рецензии на альбомы, обзоры, ревью, пост-релизы, прочую музыкальную критику. Взял восемь интервью. Где вы черпаете вдохновение? Откуда взяли название? Так-так.

Редактора портала «МузРRОсвет» забрали в армию, на его место не нашлось никого лучше меня. Так случился мой карьерный рост. Я получил именную рабочую почту, тут же заматерел. Набрался опыта, отточил слог. Стал поучать молодых музыкальных критиков, редактировать их никчемнейшие опусы. В каждом предложении по три клише – так нельзя. Сделал себе визитку. Стал носить твидовый пиджак, отрастил нарочито небрежную «шкиперскую» бородку. Вот-вот – и меня должны были начать узнавать на Таганке.

Издатель меня хвалил. Он вообще был не склонен кого-то ругать, у него был редкий талант в каждом человеке отыскивать что-то хорошее. Еще бы, работа-то бесплатная. Но и на самом деле я был молодец: просмотры росли, темпы производства статей увеличивались, я не только ударно писал, но и редактировал как не в себя, заказывал, продюсировал материалы. Меня узнавали фронтмены известных в узких кругах эмо-групп, меня угощали кислым пивом в концертных барах с липким полом, со мной откровенничали в гримерках. Я неумолимо двигался к большому успеху.

Встретились с издателем на очередную планерку в «Кофе Хаузе». Он говорит: «Все ништяк, у тебя большое журналистское будущее. Верно подмечаешь детали, не щадишь никого. Мы тебя повышаем». Я говорю: «То есть начнете платить?» Он мне: «Да нет, конечно, но мы тебя отправим в командировку». Круто, говорю, а куда? В Иваново, он говорит. Знаешь такой город? Иваново – город невест. Ну, слышал что-то.

– Так вот. Командировка неоплачиваемая, к сожалению. Там камерный рок-фестиваль.

– Как это… – говорю, – фестиваль может быть камерный?

Но поехал. Поездки меня вообще вдохновляли. Давали сил жить и развиваться. Я до этого только в Питере был и в Европе. Но по работе – нэва. Это был стопроцентнейший левел-ап. Я теперь был уже не просто музыкальным критиком, нет. Я стал гонзо-журналистом. Как в фильме «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» с Джонни, мать его, Деппом.

Отныне буду путешествовать упоротым и приключений себе на жопу искать. Разумеется, я ничего не употреблял. Да и где достать то, что можно употреблять? У нас каждые выходные на районе такие разыскные мероприятия проходили, что менты уже наизусть содержимое моих карманов выучили. Мне в темное время суток стало стремно даже мысли про наркотики при себе иметь, вот до чего застращали.

При этом свободный образ жизни казался крайне привлекательным. Не российский, с клеем и барбитуратами, а зарубежный, как в кино. Дуть – стильно. Нюхать вещество на букву «к» – богато. Это тебе не на лавочке с пивом и семками заседать. Это люкс. Еще интересней, конечно, попробовать вещество на букву «м», как в том фильме, из кактуса. Но его на Таганке отродясь не водилось. Не растут у нас кактусы, почва не та.

Мне в напарники дали фотографа Федю. Огромный такой кругляш с лицом медвежонка. Фоткал на дорогущую зеркалку, всегда держал ее как синицу ока, или как там говорят, на ремешке и в чехольчике, а для дополнительной прочности – в двух руках.

Сели мы с Федей в маршрутку. Ехать в город невест четыре с половиной часа. По приезду орги фестиваля должны нас разместить на вписочной хате. Едем. Я от скуки и тесноты чуть не помер: Федя полтора места собой занял, в окошко меня вжал. А за окошком так тоскливо-тоскливо. Осень. Я бы вообще запретил по России осенью ездить, иначе все глаза от депрессухи наружу вытекут. Водитель маршрутки, покореженный лицом и напоминающий капитана Флинта, тоже вел себя как человек в крайней фазе депрессии – на дорогу почти не смотрел. Жуть.

– Федя, – говорю, – у тебя вещества на букву «к», случайно, не найдется?

– Нет, – он мне говорит, – я стрейтэджер.

И кресты на руках показывает, фломастером нарисованные: закодировался, типа, по хардкору.

– Тогда, может быть, забухаем текилы? Мы же с тобой как Джонни Депп и Оскар-Зета-Акоста! Беспечные журналисты! Дети дороги. Снимем себе проституток и будем кувыркаться с ними всю ночь.

– Стрейтэдж, – говорит Федя. – Нам такое нельзя.

Скукотища и безнадега. Доехали еле-еле, а в Иванове все совсем безрадостно оказалось. Избушки покосившиеся, панельки серые, торгово-развлекательные центры без развлечений. А Федя от счастья аж светится, медвежьей своей мордашкой. Фотографирует всю эту серь и оторваться не может.

– А ты знал, – говорит, – что Иваново – очаг революции? Тут восстание 1905 года разгорелось, среди прочего.

С тех пор тут, добавил я про себя, ловить больше и нечего. Какие, на хрен, рок-фестивали?

Поехали по адресу на вписочную хату к организаторам. Однокомнатная квартира, двое хмурых мужчин. Один – бывший потребитель вещества на букву «г», а теперь боксер Вова, другой – сотрудник похоронного бюро Юрген. В свободное время делают рок-движения в городе. Посмотрели на меня и мою шкиперскую бородку и в целом на наш с Федей аутфит, мол, так у вас теперь в Москве все одеваются? М-да-а-а-а. Но ничего не сказали. Сделали чаю. Юрген нас забрифовал:

– У нас тут фестиваль «Дичь» в одноименном рок-клубе. Пять рок-групп и одно чудо природы. Здорово, что вы приехали, к нам из столицы раньше никто не приезжал, особенно пресса. Ближе к вечеру по городу не шатайтесь, у нас тут всякое происходит. Если кто спросит, вы – с Вовой Цэ. Район у нас называется Сортировка. Говорит вам о чем-нибудь?

– Нет.

– На спине рюкзак, в рюкзаке монтировка, какой наш район, пацаны?

– Сортировка, – подсказал Вован.

Запомнили. Выпили чаю, стемнело. Выдвинулись на фестиваль. Вован по дороге в бок меня толкает и говорит:

– У нас сегодня хедлайнер – группа «Резиновые выхухоли». У них фишка своя, вы такого шоу больше нигде не увидите. Сначала посмотрите, потом сможете у них интервью брать.

– А вещество на букву «к», – говорю, – прилагается?

Вован на меня так посмотрел, что я решил больше ни о чем никогда его не спрашивать. Пришли в «Дичь», выпили пива. Все, кроме Феди, естественно. Федя себе чай взял, как мелкая сучка. Вокруг нас стали люди образовываться, много людей. Некоторые, как я, модные, в кожанках, но большинство в безразмерных плащах и с длинными волосами. Юрген залез на сцену.

– Товарищи, – говорит, – на наших глазах музыка меняет облик целого города. Наш скромный рок-фестиваль – это только начало, в ноябре у нас открывается новая сцена в ДК. Мы запускаем собственную интернет-радиоволну. О нас уже пишут в прессе, – тут он посмотрел на нас с Федей. – Скоро мы сколотим целый Вудсток. Это я шучу, конечно, нахера нам Вудсток, у нас есть своя «Дичь», верно? Пусть к нам приезжают, да? Пусть увидят, как делают рок в Иванове, потому что у нас своя история, своя независимая музыка, мы делаем ее вместе с вами, да! Это очень важный для города момент. Я уверен, вы лично знаете многих исполнителей. Это наши, ивановские пацаны, наши девчонки. «Водоворот», «Гидроэлектростанция», «Тревожная масса», «Noo&Noo», «Тут трамваи не ходят» и, конечно, «Резиновые выхухоли». Под ваши аплодисменты, встречайте!

Зал так захлопал и затоптал ногами, что пол задрожал и кружки по столам заходили. Дальше группы пошли. Играли всякое: и металкор, и дескор, и фолк-рок, и грайнд, и всякую мазафаку. Федя сначала фоткал, потом пошел слэмиться, у него прямо детский восторг на лице был, его перло, хоть он ни капли алкоголя не выпил. Его, насколько я понял, вообще многое восторгало, такой вот он был неискушенный паренек. Все коллективы старались (я у себя в блокноте так и пометил), но выходило у них не особо. То есть да, было достаточно самобытно, но профессионализмом там и не пахло. Пахло кислым пивом и туалетным ароматизатором. В ноты не попадали, с ритма сбивались. Вокалист «Тревожной массы» вообще, по ходу, слова забыл. Короче, обыкновенный провинциальный движ.

Я выпил три пива и задолбался уворачиваться от локтей, в «Дичи» было достаточно тесно, и потные мужики не прибавляли прохлады помещению. Сел за барную стойку у сцены. Раз шесть ходил на улицу покурить, даже больше время скоротать, чем покурить. Уйти, к сожалению, было нельзя, мы все-таки зависимы от оргов. Обидятся – и ночевать будет негде. Есть тут вообще еще места или только одна эта «Дичь»? Пока я был занят придумыванием плана отступления, объявили последнюю группу – «Резиновые выхухоли». Так уж и быть, я подумал, дополню отчет с фестиваля впечатлениями о так называемом хедлайнере.

Люди вокруг меня стали скандировать «Ре-зи-но-вы-е-вы-ху-хо-ли» (не самое удобное название для скандирования). Тогда я понял, что основная масса рокеров пришла сюда не на «Noo&Noo», не на «Трамваи», не на «Тревожную массу» и даже не на «Гидроэлектростанцию» (которая старалась, к слову, больше всех, я об этом в своем блокноте отдельно упомянул). Очевидно, что именно «Выхухоли» были для местных тем самым событием, ради которого затевался рок-фестиваль.

На сцену из-за кулис вышли по очереди четыре человека, одетых в черное:

1. Чувак с внешностью лидера бандитской группировки – на вокале и с гитарой.

2. Парень с внешностью басиста – на басу.

3. Женщина с внешностью усталой продавщицы продуктового магазина и чьей-то матери – на синтезаторе.

4…

Здесь мой перечень сбился, потому что последним к барабанам вышло явление в облике девушки. И это отдельного описания заслуживает. Богиня красоты. Как сказал чувак с внешностью бандита, когда представлял коллектив, – Морнинг Сан. Остальных как зовут, я прослушал. Морнинг Сан. Морнинг, блин, Сан. Она в натуре выглядела как луч утреннего солнца, если бы у луча утреннего солнца были тонкие бедра, роскошная грудь, длинные светлые волосы, молочная кожа и огромные карие глазищи. Я аж дышать забыл на пару минут. Моментально втюхался. Морнинг Сан излучала мягкий свет, не в прямом смысле, а в переносном; я смотрел на нее, как влюбленные герои смотрят на объекты своей влюбленности в кино, и вокруг, как в кино, все немножко расплывалось. А «Выхухоли» тем временем начали настраиваться, скрипеть микрофонами и перекидываться проводами.

Настроились, стали играть. Ну, метал с нотками фолка. Лобовой такой фолк, со всеми вытекающими метафорами. Вылезает Темный Жрец – Апокалипсис-Конец, Кровоточащий Дракон – Погружает Разум в Сон. В пламени душа горит – Черный Пес у ног сидит. Капец какие банальные тексты, затертые до мозолей риффы, соло ни о чем. А людям почему-то нравилось, они заслэмились как ненормальные, скандируя всю эту банальщину. Наизусть знают! М-да.

Я сидел за баром в смешанных чувствах: максимально посредственная группа и неописуемо красивая барабанщица. Непонятно, как об этом писать, вроде бы я музыкальный обозреватель, а не обозреватель девушек. Нужно бы написать как есть, потому что такое творчество следует пресекать, чтобы оно не расплодилось и не стало безвкусным мейнстримом. С другой стороны – Морнинг Сан. Ее обижать совсем не хотелось.

Пока я думал, как бы помягче обозначить в статье для «МузРRОсвета» свое непринятие фолк-рока, в зале началось что-то странное. Перед исполнением песни «Демон и Ангел» люди перестали слэмиться и образовали круг, взявшись за руки. Хоровод водить будут, как в секте. Видимо, традиция. Началась песня, такой лирический кольчужный медляк с акустическим перебором, явный закос под «Потерянный Рай» «Арии». Но хоровода не случилось.

Сцена уехала вниз, я почти перестал различать Морнинг Сан за головами людей. Так мне показалось вначале, но почти сразу же я ощутил, что витаю в воздухе. Только что сидел на стуле, и уже парю, не в переносном смысле, а в прямом! Посмотрел на кружку пива – она тоже поднялась над барной стойкой, буквально на пару сантиметров. Сказать, что я охренел, – ничего не сказать. Все люди и предметы в «Дичи» зависли в воздухе и не собирались опускаться, а «Резиновые выхухоли» играли как ни в чем не бывало свой медляк. В это было сложно поверить, но я летал. Ну, окей, не летал, а сидел на весу, ни ногами, ни жопой не касаясь никаких поверхностей.

Обернулся к Вове с Юргеном, типа, че за дела? Те тоже находились в подвешенном состоянии и смотрели на меня с удовлетворенными лыбами, типа: «Ну че, москвич, получилось у нас тебя удивить?» Лицо у меня было, наверное, совсем обалделое, ну понятно, уже второй шок за десять минут: сначала Морнинг Сан, теперь гравитация на хер пошла. Че вообще происходит? Шок быстро сменился эйфорией. Сквозь накопившееся раздражение у меня пробилась натуральная улыбка. Я залыбился, как в детстве, когда на батуте прыгал, но там совсем чуть-чуть ты в воздухе, секунду, а тут… Наверное, так себя чувствуют люди, когда впервые в космос попадают, в невесомость. Расслабление, легкость. Движения стали плавными.

Люди в зале кайфовали, прикрыв глаза, и висели так над полом, держась за руки. До меня доперло наконец, что невесомость производится музыкой «Выхухолей». Они все стояли на ногах и самозабвенно пилили своего «Демона и Ангела». Когда песня закончилась, мы мягко плюхнулись на свои места. Я зааплодировал и засвистел вместе со всеми, неистово заорал «браво» и застучал ногами по полу. Не мог и не пытался контролировать свой восторг. Даже самый лютый скептик на моем месте завизжал бы, как мелкая сучка, чего уж там. Понятно, что это никакие не фокусы, а чистая магия, суперсила, такие ощущения не подделаешь. Это, наверное, даже круче, чем вещество на букву «к».

Группа продолжила играть, и мы продолжали взлетать с каждой новой песней. Просто космос. Иногда меня поднимало выше, и я видел, как мое пиво медленно выплескивается из бокала и пена отрывается от стекла, как маленькое облачко. Федя, который фотограф, аж заплакал от счастья. Между песнями подбегает ко мне, дергает за рукав и говорит: давай в круг! А я ему: да ты че, это ж детский сад, и потом, мы же журналисты, мы должны беспристрастными быть. А он меня тянет, и песня уже начинается, и кричит: да забей! кайф же. Кайф! И правда кайф. Я дал себя вытащить, в круг встал, за руки взялся. Полная аэротруба началась! И вонючие краснощекие мужики с длинными волосами мне показались ангелоподобными, милыми, прекраснодушными. Обнять их всех захотелось сразу после, но я удержался.

Вблизи Морнинг Сан была еще прекраснее. Сначала я украдкой посматривал на ее тонкие движения, потом уже беззастенчиво ласкал ее взглядом. Ощущения невесомости и втюренности смешались, я был абсолютно свободен и пьян, в переносном смысле, точнее, может, и в прямом, но не от пива. Морнинг Сан играла на барабанах сосредоточенно, опустив взгляд, но после трехминутного моего сверления не выдержала и ответила мне. Я вложил в свой взгляд Элвиса, Кларка Гейбла, Тома Круза, всех мужчин, которые казались мне концентратом харизмы. И подмигнул ей так соблазняюще. Она отвела взгляд. Мне показалось, что у меня получилось, что я поймал ее в свою ловушку. Попалась, детка, думаю. Я тогда, в начале десятых, был крайне хорош собой.

После концерта я влетел в гримерку и, не дожидаясь представления от организаторов, стал жать участникам руки, горячо хвалить, представляться и задвигать, что они вообще не представляют, какой успех их ждет в Москве, в России, блин, в мире. Басист смотрел на меня с презрением – конкуренцию чуял, сволочь. Я еще на сцене заметил, что он к Морнинг Сан постоянно оборачивается, ловит ее взгляд. А она молодец, не поддается. Только на меня за весь концерт посмотрела. Сейчас она молча убирала тарелки в чехлы и делала вид, что не обращает на меня внимания, но сама-то поглядывала украдкой в те моменты, когда думала, что я не смотрю. Э, нет, у меня антенны на такое дело, плюс я еще красноречив до ужаса. Конечно, со словом не просто так работаю, тут устоять тяжело. «Олимпийский», говорю, знаете? Уже у ваших ног! Тысячи человек скандируют «Ре-зи-но-вы-е-вы-ху-хо-ха-хе». Я бы, правда, название поменял, есть пара идей: «Аэро-рок», м? «Рожденный летать»? «Зиро Гравити»? Подумайте тоже. Обложка «Rolling Stone» – как два пальца!

Фронтмен, который с лицом бандита, вытер со лба пот полотенцем и положил мне руку на плечо:

– Сядь, чувак, – говорит, – не мельтеши. Пиво будешь?

Я ему опять задвигаю, мол, какое пиво, мы с вами сегодня же едем в Москву, я вас продюсерам покажу, нет, я вас сам, на хрен, спродюсирую, вас на руках носить будут. Про бабло говорить не стал, потому что знаю – у начинающих групп это негатив вызывает, они все себя считают охренеть какими независимыми, утю-тю. Не стал про бабло.

Фронтмен устало так посмотрел на меня и говорит:

– Ничего этого не будет. Во-первых, с левитацией только здесь работает. Камерно.

– Радиус шесть метров, – недружелюбно добавил басист.

– Мы по-разному уже экспериментировали, и датчики ставили, и всё… Почему так выходит, мы не знаем. Физическая аномалия. Просто играем, и люди взлетают. Год назад немного другим составом выступали, ничего такого не было. В смысле, песни всем нравились, но ничего не взлетало. Потом состав чуть поменялся.

В этот момент он едва заметно посмотрел на Морнинг Сан. Я заметил. Он не заметил, что я заметил.

– Тогда все и полетело. Понимаешь, в записи не работает, и по отдельности мы тоже не левитируем. Да и вообще, только с некоторыми песнями так выходит, со второго альбома. Мы их все уже сегодня отыграли.

– Поэтому облом, чувачок, – завершил мысль басист.

Он сказал это так неприятно, что из меня вся эйфория окончательно выветрилась. И встал еще с места так, не прям на меня двинулся, но территорию обозначил, типа: «Давай я покажу тебе, где тут выход, сука».

– Без обид, – осадил басиста фронтмен. – Мы просто музыку свою хотим играть, без цирка, нам эти стадионы не вперлись.

Я разозлился не на шутку, но просто сказал: «Ладно, спасибо за концерт, пацаны, всех благ». Не все сразу.

Вышел на улицу, выцепил Федю и вылил все на него. Как так можно?! Люди счастья своего не понимают! Сидят в своей дыре, поют фигню откровенную, имеют фанбазу в два с половиной ролевика, а ведут себя как будто они «Металлика». «Металлика» для Виталика. Федор пожал плечами. Безынициативный он был чувак, ведомый.

Юрген с Вованом нас на улице обнаружили, домой повели.

Мы как на хату пришли, Федя сразу спать повалился, устал, типа, от эмоционального напряжения. А мы обмыть закрытие фестиваля решили. Юрген водку достал, разлил по чашечкам. Выпили. Ну что, говорит, как тебе фестиваль наш? Я расплылся в комплиментах. Охрененно, я в восторге. Вы крутые. Не обманули с чудом природы. От души, ребят. Чудеса натуральные. Юрген довольный:

– Я же говорил. Ты там в Москве всем расскажи, пусть посмотреть приезжают на ивановский рок. Вудсток, на хрен, будет.

Выпили еще. Водка называлась «Зеленая марка» и была горькая, как водка. После каждой стопки хотелось откашливаться. Закусывали салом из морозилки. Нарезали по два ломтика на человека и снова убирали в холодос. Вован достал гитару и спел песню про осень. Я поаплодировал. Юрген прочитал свои плохие стихи. Я похвалил. Снова выпили. Я, в принципе, много выпить мог в начале десятых, у меня печень крепкая была, но для вида скромничал. Вован за двоих себе наливал, Юрген помалу, но часто. Мне по половинке выдавали, как москвичу, шутя про то, что у нас в Москве все гламурные, только «Абсолют» с клубничным вкусом могут пить. Я не возражал. Вован еще Высоцкого спел, выпил, занюхнул моими волосами. Рассказал про вещество на букву «г», как колоться начал, как слез. В откровенности ударился. Юрген зевнул, он-то эти истории триста раз слышал. Отчалил спать. Меня за это время чуть-чуть повело, а Вован совсем расклеился. Я ему говорю:

– Вован.

– Ну.

– Расскажи про Морнинг Сан.

Вован весело, насколько мог, поднял на меня свое серое лицо.

– Влюбился, бля?

– Есть немного.

– Хорошая она девчонка. Из музыкалки только в том году выпустилась. Талантливая – пиздец…

Через полчаса аккуратных заходов я выпытал, что ей только стукнуло восемнадцать, что живет она вдвоем с братом в соседнем районе, что ни с кем из группы она любовными узами не связана, да и вообще девчонка, как говорят, нетроганая. Еще через минут пятнадцать активного подливания Вовану водки я выяснил адрес. По крайней мере, дом и подъезд. Этого было достаточно.

Убедившись, что Вован спит мертвым сном, я стал будить Федю.

– Федя, – шепчу, – вставай. Нас ждут великие дела, на хер!

Не просыпается. Храпит, сопит, видит сны. Жалко будить. Я его тихонько так, но с силой пальцами в ребра с двух сторон – тык! Федя, как кипятком ошпаренный, вспрыгнул, глаза выпучил, орать хотел, но я ему предусмотрительно рот ладонью закрыл.

Вывел его в коридор. Проинструктировал. Шепчу:

– У нас последняя миссия: увезти Морнинг Сан в Москву. Сейчас же двигаем к ней домой, я уже все узнал, тут десять минут быстрым шагом. Одевайся. Пока я ее соблазняю, возьмешь на себя ее брата.

Федя очень быстро проснулся:

– Я категорически не согласен. Это все крайне неправильно.

– Да тихо ты, – шепчу ему. – Чего жмешься, как мелкая сучка? Где в тебе дух приключений, где авантюризм? Ты что, в своей жизни всего лишь только пассивный наблюдатель? Ничего тут неправильного нет: Морнинг Сан женщина свободная, не захочет – не поедет. Что ее тут ждет? «Резиновые выхухоли», потом работа училкой музыки до глубокой пенсии. Мы ей путевку в жизнь даем! В Москве у меня будет жить, я на ней женюсь, музыкальную карьеру ей сделаем. Я, между прочим, им всем предлагал, то есть не жениться предлагал, а карьеру сделать, они меня на хер послали. Но мы ей новый коллектив соберем, найдем, как радиус увеличить, в запись левитацию перенесем, а там мировое турне не за горами. Я же чую, что все дело в ней, это она одна такой эффект дает. Ты только представь, какую мы сенсацию произведем! В музыке, в науке, в культуре. Давай, Федор, очень твоя помощь нужна, пойдем, я тебе объектос новый подарю, договор?

– Не надо меня подкупать, я стрейтэджер, – шепотом возразил Федя. – Ладно, пойдем.

Я напоследок тяпнул для храбрости, мы оделись и вышли. Федя продолжал всю дорогу бухтеть, что это плохая идея. Сортировка раскинулась перед нами побитыми пятиэтажками, гаражами с потрескавшейся краской, плохо освещенными улицами. Не район, а дыра, не город, а вмятина… Пара детских площадок советского образца, на таких только бухать, а детство проводить – не очень. Грустно здесь, наверное, жить, среди этих гаражей и детских площадок. Мы крались от угла к углу, словно ниндзя, стараясь не привлекать внимания тех, кто мог бы промышлять тут ночью. В каждой тени нам чудился маньяк или гопник, в каждом шорохе – ментовская облава. Мы спотыкались на каждой кочке, как слепые котята. Мне в голову уже немного пришел алкоголь, и я напевал себе под нос: «На спине рюкзак, в рюкзаке монтировка, какой у нас район, пацаны? Сортировка».

Как мантру. Если встретимся с недружелюбными лицами, так им и споем. Может, и сработает, кто его знает.

Не встретились. Нашли дом, подъезд. Без домофона. Пять этажей, десять квартир. Федя остался сторожить на лестничной клетке, на случай, если меня бить начнут. Хотя толку от него как от бойца. Но все равно с ним как-то спокойней, чем в одного людей будить. Обзвонили первый этаж. Заспанная тетка. Извините, ошиблись. Мужик в «алкоголичке». Простите, перепутали, спокойной ночи. Второй этаж. Недружелюбный дед с бабкой. Извините, пожалуйста. Мелкий пацан. Его догадались спросить, не знает ли он, в какой Морнинг Сан живет.

– Кто?

– Девчонка восемнадцатилетняя. С братом. Барабанщица. Выхухоли. Блондинка.

– А, Ритка. Так это вам соседний подъезд нужен. Сорок вторая.

Вот блин, так бы и позорились вплоть до пятого этажа. Дурак Вован, все перепутал.

Пошли в соседний. Там вместо домофона замок с кнопками. По затертым кнопкам поняли, что код 369. Нашли сорок вторую. Я позвонил. Тишина. Еще раз позвонил. Еще. Вышел брат. Субтильный, вроде лет восемнадцати. Если с кулаками полезет, смогу разобраться.

– Че надо?

– Я к Морнинг Сан. То есть к Рите. Нет времени объяснять, дело важное, неотложное. Очень извиняюсь за позднее. Это по поводу группы.

– Ладно, хорош, сейчас позову. Ритка-а-а, к тебе тут свататься пришли!

И скрылся во тьме коридора. Вышла Морнинг Сан. Заспанная, но не слишком, видно, что не так давно легла. Красивущая. Луч солнца золотого. Узнала, улыбку сдерживает, показывает возмущение, недоверие. Я ей сказать ничего не дал. Отвел на лестницу сразу, типа, разговор есть. Включил Джерри Макгуайера из фильма «Джерри Макгуайер». Такого ей наговорил – там не то что Морнинг Сан, там Анджелина Джоли бы вещи засобирала. Таких ей золотых гор насыпал. В любви признался, естественно, но не в лоб, а замысловато. Минут двадцать говорил, не меньше. Она только рот открыла и глазами хлопает.

– Короче, – я взял ее за плечи. – В десять утра маршрутка до Москвы. Тогда или никогда. Встретимся на вокзале.

И поцеловал. Это общеизвестно, что девчонкам нельзя давать думать, иначе они всегда не в твою пользу надумают. Надо целовать сразу, чтобы места в голове для сомнений не оставалось. Она ответила. Пососались чуть-чуть, но я быстро оторвался, чтобы не перегибать. Типа, демоверсия. Сам уже знал, что она в меня влюблена, иначе с порога бы послала. Проводил ее до двери и ринулся вниз. Дело за малым, получается. Внутри я танцевал ча-ча-ча, я взлетал над полом, праздновал победу салютами и вылетающими из шампанского пробками. Федя только головой покачал, устал уже одно и то же повторять. Осторожно прокрались обратно на вписочную хату. Уснули.

Утром нас разбудил Вован. Юрген уже готовил на кухне яичницу. Кажется, оба ни о чем не подозревали.

– Эх, – сказал Юрген, – жалко, что вы на день всего. Столько вам еще показать хотелось. Вы приезжайте еще, своих артистов привозите.

– Обязательно, да, – сказал я почти без сарказма. – Спасибо вам за все, и город у вас замечательный.

Федя тоже кое-как поднялся, позавтракал и поблагодарил организаторов. Со мной он почти не разговаривал, только осуждающе так на меня глядел. Орги хотели проводить до вокзала, но я отказался. Говорю, долгие проводы – лишние слезы. Спасибо вам, пацаны, за все, мы дальше сами.

– Ну, сами с усами, – ответил Вован. – В добрый путь.

Еле вспомнил, что надо еще один билет купить. А то бы Феде пришлось в Иванове остаться, не иначе. Хорошо хоть в салоне осталось местечко, рядом с водителем. У автовокзала практически не было народу. Какие-то тетки, мужики с сумками, несвежий алкаш. Морнинг Сан нигде не было видно. А маршрутка уже через пять минут отъезжает. Я занервничал. Неужели весь план коту под хвост? Неужели «Выхухоли» подключились? Небось с утра решила набрать фронтмену и во всем покаяться. Он-то ее, конечно, отговорил, рожа бандитская. Ладно, хотя бы преследовать не будут, обойдемся без сцен. Хуже было бы, если бы они всем рок-клубом с нами разбираться сюда заявились. Ну и пошла она! Наверное, в глубине души я сам не верил, что я смогу вот так вытащить девчонку из родного города слащавой речью. Ну конечно, это только в кино так бывает. Ну и пошла она…

Идет. Вдруг идет. С сумкой через плечо, скромно одетая такая, не то что на концерте. В светленьких джинсах с кроссовками. Идет. На всю улицу сияет, люди оборачиваются. Аж солнце из-за туч выступило. Ё-моё. Я сначала глазам не поверил, а потом как брошусь к ней. Точно как в кино было: я бегу, она бежит, улыбаемся оба, счастья полные штаны. Целуемся. Тут Федя кричит сзади. Маршрутка приехала! Мы загрузились. Поехали. Опять эта осенняя российская тоска за окном. Все кино портит, но наплевать, я внутри уже чечетку танцую, мне любые моря по колено. Морнинг Сан на переднем сиденье рядом с водителем едет, на меня беспокойно оглядывается. Федя свое место у окошка уступать ей не стал, ну и сволочь, а еще стрейтэджером себя называет. А с ним я не мог позволить ей ехать, пришлось самому опять быть в тесноте и в обиде. Ну ничего.

Она на меня оглядывается, я ей подмигиваю, мол, не беспокойся, детка, я с тобой. Это наш хеппи-энд. В Москве и гастроли, и слава, и летать будем на опен-эйрах. Скорей бы лето. Каждые пять минут оборачивается. Едем-едем. Надоело ей подмигивать, музыку в плеере включил, сделал вид, что сплю. Надо родителям бы написать, что я теперь не один жить буду. А еще сессию скоро сдавать. Три пересдачи… Ну, на месте разберемся. Маршрутка как-то странно наклоняется, и я вместе с ней. Небольшая невесомость, совсем на пару секунд, но эти секунды тянутся. Потом бам! Бам, бам, еще раз бам. И тихо.

Нас с Федей серьезно покалечило. Мне ребра переломало, Феде челюсть. Морнинг Сан не выжила. Их вместе с водителем смяло в одну секунду. Маршрутка из-за грузовика на обгон по встречке выехала, а там фура. Здесь люди совсем жить не хотят. За мной в больницу родители приехали, в Москву забрали. Федю тоже. Трагично было, тяжело. Год потом по ней горевал. Татуировку сделал. Номер сменил. Из «МузРRОсвета» ушел, устроился копирайтером к отцу в контору. В офис ходить не надо было. Потом стало получше. Жалко ее все-таки. Но что делать.