У конюшни пахнет влажной соломой, металлом и кожей. Сапоги вязнут в опилках, их местами насыпали так щедро, что каждый шаг слегка пружинит. Едва я успеваю привыкнуть к тяжести новой брони, как со двора начинают доноситься шаги. Теоден появляется из-за угла, тяща двух лошадей за длинные, вышитые тесьмой поводья. Оба коня — мощные, ухоженные, а на кожаных налобниках вырезаны символы дома Эрдан. Одна — гнедая, с белой отметиной в форме неровной звезды, постоянно мотает головой и лязгает удилами; вторая, почти черная, держится тише, ее длинный хвост льется по бедру, темный как вороново перо.

Я провожу взглядом по обеим, сдвигая капюшон, чтобы видеть лучше.

— Две лошади? Значит, мой источник имфириона все-таки отправляется пешком? Или у тебя есть тайный третий скакун, командир?

Теоден коротко фыркает, подтягивая лошадь за поводья ближе.

— Гнедая моя. Тебя ждет вон та, черная.

Каин появляется у меня за спиной раньше, чем я успеваю сделать шаг. Его рука уверенно ложится мне на локоть, не позволяя дернуться в сторону.

— Быстрее, — бросает он тихо, но без намека на терпение. Следующим движением он сам ставит мою ногу в стремя, придерживает за поясницу, помогая забраться в седло. Почти сразу ощущаю, как он садится за моей спиной. Его рука уверенно обхватывает меня за талию, вторая берет поводья.

— Ты серьезно? — Я дергаюсь, пытаюсь отстраниться, но в этой броне и с его хваткой уйти невозможно. — Дай мне лошадь, принц. Или ты боишься, что я сбегу от тебя?

— Именно поэтому ты не получишь свою лошадь, эрида. До острова далеко, а я не намерен ловить тебя по лесу, если тебе вдруг захочется изменить решение, бросив своего соплеменника.

Я напряженно держусь за седло, глядя на черную гриву под собой.

— Я не меняю условий соглашения.

— Слово — это хорошо. Но когда речь идет о таких, как ты, я предпочитаю видеть результат, а не верить на слово, — он подается ближе, чтобы укрепить хватку, и на мгновение его теплая ладонь почти полностью обхватывает мою талию. — Не спорь. В пути будет проще, если не станешь дергаться.

Пока я пытаюсь привыкнуть к его руке и непривычной близости, Теоден с ухмылкой набрасывает поводья на шею своей лошади и делает пару шагов в сторону, нарочно освобождая нам пространство.

— Вот это будет зрелище, — кидает он, легко взбираясь в седло гнедой. — Ты уж держись, эрида. Не каждый день принц лично провожает свою… как бы это назвать, ценную спутницу? Секретное оружие?

Он бросает на меня взгляд через плечо, и в уголках его губ появляется ирония, которую он даже не пытается скрыть.

— Если надоест кататься на руках принца, свистни — я подменю. Но только если тебе не страшно ездить с тем, кто умеет отпускать поводья, эрида. Эрида… А имя у тебя, прости, вообще есть? Или тебя так и называть по породе?

Внутри коротко свербит раздражение, и мне ясно, что мое имя ничего не изменит для них.

— Оно вам не к чему. Для ваших дел я все равно остаюсь только эридой.

Теоден качает головой, не удивляясь такому ответу.

— Вот уж дружелюбия я от тебя и не ждал.

— Хватит разговоров. Пора выдвигаться, — бросает Каин, ударяя пяткой по боку лошади, и та резко рвется вперед, взметая облачко влажных опилок.

Теоден рысью трогается следом, держась в стороне.

— Не обещаю не смеяться, если оба свалитесь с седла, — шутит он, и тут же его лошадь резво рвет в галоп, словно подтверждая, что здесь все делают, что хотят, кроме меня.

Плотную хватку на талии я ощущаю так же остро, как когда я сидела прикованная к креслу, только теперь вместо холода цепей — живое тепло руки принца. Непривычно. Так близко я еще не была ни к одному из людей. Даже под броней чувствую его дыхание, слегка быстрее на скачке, и глубже на спусках, с короткой задержкой каждый раз, когда я ловлю его взгляд через плечо.

***

Мы выезжаем за город, и замок остается позади, теряется за первой стеной старых сосен. Воздух тут плотнее, пахнет прелой хвоей и мокрым мхом. Осень уже вступила в силу. Влажная земля проминается под копытами, по краям дороги набухают от сырости грибы, прячутся среди опавших еловых иголок. Я машинально пригибаюсь, уворачиваясь от колючих веток.

Плотная хватка Каина на моей талии ощущается почти как еще одна часть брони. Впереди идет Теоден — его широкая спина в плаще покачивается в такт шагам лошади. Он время от времени оглядывается через плечо, проверяя, не рвану ли я в лес при первой же возможности. Он вроде бы спокойно сидит в седле, но по тому, как его рука сжимает рукоять меча, понятно, что он готов действовать, если что.

— А что если нападут мои? — Я наконец нарушаю тишину, слова звучат глухо в сыром воздухе. — Если на тропу выйдет патруль Луциора? Или кто-то из охотников?

— Если кто-то выйдет на дорогу, — рука Каина напрягается, — мне придется их убить. Я не позволю никому узнать, что эрида едет со мной на конклав. И не позволю им забрать тебя с собой.

Я поворачиваю голову, через плечо ловлю его взгляд.

— Ты серьезно думаешь, что после этого я останусь на твоей стороне? Думаешь, если я увижу, как ты убиваешь моих, буду продолжать тебе помогать?

Каин не двигается, только наклоняет голову ближе, чтобы его слова услышала только я.

— Тебе стоит напомнить, ради кого ты согласилась на эту сделку? Один мой приказ и твоего друга выведут на площадь. Ты думаешь, у тебя есть выбор? Пока твой эрид у меня, ты на моей стороне.

— Значит, только так? Шантаж и расчет? Ты веришь, что страх удержит меня дольше, чем сделка?

— Я верю только в то, что работает. И сейчас твоя преданность мне не нужна. Мне нужна твоя точность, твой дар. Все остальное — неважно.

— Может, уже хватит мериться упрямством? — Теоден оборачивается к нам, прищурив глаза. — Я, конечно, понимаю, что у каждого свой долг и свои счеты, но дорога одна, и она не становится легче от ваших слов.

— Пять дней, если не будет задержек, — отвечает Каин. — Конклав начнется на шестой. Мы прибудем раньше других — хочу, чтобы у нас было время осмотреться и подготовиться. Мне нужно, чтобы ты запомнила каждого, кто появится на Своде, кто на чьей стороне, какие интересы пересекаются и кто за кем стоит. Я не поведу тебя на конклав, если не буду уверен, что ты знаешь каждого, кого встретишь там. Знаешь ли ты вообще, кто сейчас где правит? В Антарисе, в Ксарии, в Терионе? Или для тебя все они одинаковые враги?

Всматриваюсь в дорогу и в собственные воспоминания, пытаясь выстроить в голове этот пестрый мир, в который меня сейчас бросают.

Элмор стоит у края моря. Земли там теплые, холмы усыпаны виноградниками, а осенью улицы городов пропитаны запахом свежего вина. Я слышала, что их рынки заполнены бочками и гроздьями винограда, что купцы из Элмора везут вино во все стороны света, и даже во дворце Веларрона не обходятся без их бокалов. Там много золота, люди нарядные, а праздники затягиваются до утра.

Ксария… Это государство, где по слухам сама земля блестит после дождя. Там добывают драгоценные камни, обменяют их на все, что угодно. Государство раскинулось у подножия старого вулкана, почва черная, плодородная, на ней все растет быстрее, чем где-либо. Сады там густые, урожаи богаты, каменные города утыканы башнями, купцы хитрые, каждый житель словно умеет считать выгоду с самого рождения.

Терион — государство, которое когда-то считалось самым богатым на юге. Его столицу называли городом золотых куполов, крыши храмов и башен сияли так ярко, что слепили глаза на рассвете. Но много лет назад там случилась беда. Сначала огромный пожар, потом неурожаи и засуха, земля высохла, реки ушли в низины, урожаи стали скудными. Из того, что слышала, пока сидела в охотничьем доме, Терион с недавних пор враждует с Веларроном из-за каких-то земель.

Антарис. Это вообще другой мир. Государство, что стоит на острове посреди моря. О нем мы слышали только из рассказов, о том что в на этом острове вечные туманы, острые скалы, а дома стоят прямо у соленой воды. Наблюдатели говори, что море огромное, холодное, в нем столько воды, что нельзя разглядеть ни дна, ни берега, поэтому никто из нас не смел его пересекать.

Веларрон — самое близкое к Запредельному лесу государство. Поэтому чаще всего люди, что попадались эридам — были веларронцами. Именно в этом государстве проходили те страшные события, о которых у нас говорят только шепотом. Чуть больше ста лет назад, одна из эрид, что служила королю проронила слезу. Она упала на умирающего правителя, и тот буквально на глазах встал из смертного одра. Это стало началом охоты за чудом. Из подданных королевских дворов мы превратились в добычу. И когда эриды бежали, люди объявили нас хладоносцами и бессердечными. Но потребность в людских эмоциях не исчезла. С того времени эридам пришлось самим учиться быть хищниками, выслеживать людей, буквально охотиться на них. Со временем та история стала для людей легендой о хладных существах, а для нас — напоминанием, что доверять человеку нельзя.

Наконец возвращаюсь к реальности, к скрипу седла, ритму лошадей и тяжелому взгляду Каина за спиной.

— Я знаю только имена и связи, которые приносили наблюдатели. Кто сидит на троне, кто недавно потерял власть. Но все это со слухов, с чужих рассказов. И то, что почти все стараются держаться подальше от Запредельного леса, чтобы не пересекаться с эридами. Так, что могу сказать, что я почти ничего не знаю.

— Не ожидал от тебя другого. Потому мы и едем заранее. Будет время ознакомить тебя с остальными. Придется слушать и учиться. Мне не нужна слепая сила, мне нужен кто-то, кто понимает, что происходит вокруг.

Теоден приподнимает руку, оборачиваясь к нам.

— Впереди река. Надо напоить лошадей и дать им немного передохнуть.

Он натягивает поводья, гнедая переступает на месте, фыркает, чувствуя свежий запах воды.

Мы выезжаем из-под плотных еловых ветвей, и лес внезапно расступается. Впереди проглядывается берег, вода неспешно блестит в широком русле, отражая редкие солнечные пятна. Теоден первым спрыгивает с лошади, сразу берет гнедую под уздцы и ведет ее к воде.

Каин спускается на землю и тут же протягивает мне руку, чтобы помочь.

— Не стоит. Я не принцесса и сама могу слезть с лошади, — отрезаю, ловя его движение еще до того, как он успевает дотронуться. Я легко перекидываю ногу через круп и опускаюсь на землю.

Каин на секунду задерживает руку у ремня, проверяя, не пошатнусь ли я под грузом брони и дороги.

— А ты сама попросила бы о помощи, если бы понадобилось?

— Нет, — отвечаю коротко, встречая его взгляд.

Теоден, сидит у берега, фыркает и разводит руками, так что брызги воды летят с его пальцев.

— Вот всегда так, — отзывается он через плечо, громко, чтобы было слышно сквозь журчание реки. — Все эти разговоры про эридов, что вы бессердечные, но на самом деле еще и такие гордые. Вам проще в грязи утонуть, чем чужую руку принять.

Я на секунду замираю. Мне бы промолчать, но от чего-то слова сами рвутся наружу.

— Мы не бессердечные. У меня есть сердце. Просто оно не такое, как у вас.

Теоден оборачивается ко мне, его брови взлетают вверх, в глазах вспыхивает озорство.

— Сердце? У людей оно вот, — он ритмично ударяет по груди, по военному, с уверенностью. — Бьется, живое, горячее. Если ранить — кровь пойдет. А у тебя?

— Теоден, не начинай, — пресекает его Каин. Он стоит рядом, по-прежнему не отходя, но Теоден даже бровью не ведет, только хмыкает.

— Да что ты, принц, — возражает он. — Неужели нельзя рассказать этой эриде, чем нас с детства стращали?

Он подходит к своей лошади, кладет руку на седло, опираясь на него, и в этот момент его лицо заметно меняется, становится собраннее и серьезнее.

— Знаешь, что нам в детстве говорили, когда мы без разрешения лезли в лес? «В лес не ходи, в сумерках не шатайся, там эрида твой след унюхает и душу заберет. Если услышишь, как в темноте бьется ее сердце, знай — не выберешься и умрешь». Вот так нас пугали, — он встряхивает руки, смывая с себя детские страхи, и бросает быстрый взгляд на Каина. — Только вот взрослые не договаривали главного, что у эридов, сердца нет. Слышал я россказни… как люди на площадях проверяли, не бьется оно у вас, значит, и нет вовсе.

Я прищуриваюсь, в глазах вспыхивает вызов, а губы едва заметно изгибаются в насмешке.

— Ну что, командир, — бросаю, расправляя плечи, — давай, покажи свою смелость. Послушай сам, убедись, что у меня нет сердца. Или страшно?

Теоден напрягается от моих слов, явно не ожидая такого предложения. Мгновение он по-настоящему насторожен, медлит, но потом усмехается, шаг за шагом подходя ближе.

— Сама предлагаешь? — уточняет он.

— Ты же говорил, что не бьется, — отзываюсь легко. — Так чего тебе бояться? Проверь, раз уж уверен.

Я разворачиваюсь боком. Теоден на секунду колеблется, бросая взгляд на Каина, словно спрашивает разрешения. Тот стоит неподвижно, только сдвигает брови, взгляд его становится острее, но ничего не говорит, просто наблюдает, как я выпрямляюсь.

Теоден осторожно приближается, и на мгновение замирает совсем рядом, потом прикладывает ладонь к моей груди и склоняет голову, прижимает ухо.

В этот момент я встречаю глаза Каина. Он не двигается, но смотрит на меня почти испытующе, словно сейчас в этой сцене есть что-то куда более важное, чем просто старая страшилка.

Теоден задерживает дыхание, на лице его настоящая сосредоточенность, смешанная с тенью неловкости.

— Ну? — спрашиваю, приподнимая бровь.

Теоден медлит еще пару секунд, страаясь выловить хоть малейший звук или вибрацию. В его глазах мелькает растерянность. Он поднимает голову, смотрит на меня, потом переводит взгляд на Каина и снова на меня.

— Не знаю, чему больше удивляться, — произносит он, — тому, что оно и правда не бьется, или тому, что если бы оно вдруг забилось, я бы, наверное, реально помер прямо тут, на берегу. Но нет, проклятие! Оно… как ты… не бьется оно! — Теоден отступает на шаг, трет ладонью ухо, явно не веря. — Как ты вообще живешь с этим, эрида?

Он бросает озадаченный взгляд на Каина, словно теперь тому предстоит ответить за это невозможное открытие.

— Принц, ты вообще знал об этом? Я понимаю, что она не человек, но…. Не могу поверить, что ты вот так спокойно держишь ее возле себя. Я бы на твоем месте десять раз задумался.

Каин никак не реагирует на слова Теодена, просто немного задерживает взгляд на моем лице, взвешивая, что-то внутри себя. Затем, не проронив ни слова, направляется к реке. Он опускается на колени, умывается водой, словно то, что произошло его не волнует, но я чувствую, что ему не все равно. Не может быть все равно. Помню с каким лицом он смотрел на меня в тот момент, когда я сказала ему о своем замерзшем сердце. В прочем, какая мне разница, что он думает?

Я тоже иду к воде, держась в стороне. Склоняюсь над гладкой поверхностью, наблюдая, как в мутной воде дрожит не только мой силуэт, но и темные кроны сосен, сливающиеся с серым небом.

Когда-то я сама ходила по этим лесам, выискивала людей — помню это ощущение свежести после дождя, когда запах людских эмоций улавливался в воздухе даже сквозь пряный дух мха и листвы. Сейчас все по-другому. Я уже не помню, когда в последний раз сама выслеживала жертву и не ждала, когда принесут кого-то, кто добровольно отдаст свои эмоции. Странно… С тех пор, как я оказалась среди людей, с тех пор как принц стал для меня не только врагом, но и тем, кто решает, когда и чем я насыщусь, все изменилось.

Сердце. Осторожно прикасаюсь к груди — под броней ни малейшего движения, только ровное, холодное спокойствие. Я даже не представляю, каково это, когда внутри постоянно что-то шевелится, бьется и напоминает о каждой минуте жизни. Может, я и правда больше похожа на легенду, чем на кого-то живого?

Я смотрю в мутную воду и вижу свои волосы, растрепанные после дороги, они свисают по щекам, местами спутались и теперь кажутся еще белее на фоне осенней сырости. Лицо бледное, фиолетовые глаза отражаются двойным бликом в спокойной воде. Чужая тень в чужом доспехе.

Бросаю взгляд на Каина, смотрю как он проводит ладонью по лбу, отбрасывая волосы с лица. На какое-то мгновение он задерживает пальцы у виска, линия рта чуть сжимается, лицо становится резче, как если бы боль накатывала волной и ему приходилось задержать дыхание. Но когда наши взгляды пересекаются, он замирает.

Теоден, молча следивший за происхдящим, ловко вынимает флягу из сумки и протягивает ее Каину.

— Взял с собой, думал, в дороге пригодится.

Принц принимает ее, неспешно отвинчивает крышку, и в воздух тут же выплескивается резкий запах свежих трав. Он делает короткий глоток, морщась, от слишком крепкого вкуса, и только потом возвращает ее Теодену.

— Спасибо, — коротко бросает он.

Я наблюдаю за ним. Не могу ощутить его эмоции, но достаточно одного этого взгляда, чтобы понять, что сейчас он не принц, не стратег, а просто человек, который, возможно, уже слишком давно не отдыхал. Мне остается только хмыкнуть про себя. Знать, что у принца трещины пошли не только в словах, но и в теле — полезно.

***

— Серьезно? Ты тащил с собой эту цепь, чтобы приковать меня к дереву?

Я сжимаю пальцы на ремне, ища подтверждение на лице Теодена, что это все, просто еще один элемент контроля, а не старая паранойя. Он не отвечает сразу, просто спокойно защелкивает кольцо на цепи, проверяет каждое звено, будто цепь для него обычная часть снаряжения, не более.

— Это не обсуждается. Достаточно одной мысли, чтобы ты решила, что ночной лес — лучшее время расправиться со мной или с принцем.

Я сглатываю раздражение, и провожу ладонью по руке, ощущая, как цепь тянет плечо к земле.

— Боишься до сих пор? — бросаю с насмешкой. — Неужели командир не спит без цепей даже среди тех, с кем его принц заключил сделку?

— В моей работе не спят вовсе, если рядом эрида, — отвечает Теоден, отпуская цепь так, что металл коротко звякает. Потом выпрямляется, стряхивает с ладоней невидимую пыль и только тогда смотрит на меня. — Ты бы поступила так же. Все честно. Я ведь мог и кандалы принести, если бы хотел сделать хуже.

— Я привыкла к худшему, — отзываюсь коротко.

Позволяю себе повернуться к костру. Жар не греет, броня сковывает, цепь дребезжит, подтверждая, что свободы здесь не больше, чем в том кресле в охотничьем доме. Каин все это время, молчаливо нарезает хлеб на другой стороне огня. В каждом его движении видна привычка к порядку даже в дороге.

Мы шли весь день, и теперь тишина вокруг кажется тяжелее, чем сама дорога. Сумерки уже сгустились, лошади стоят поодаль, костер потрескивает, освещая только круг земли у наших ног. Все еще не верится, что я здесь — среди людей. Раньше могла только наблюдать за ними издали, выслеживая, как они идут к реке или разбивают лагерь. Теперь же… даже не знаю, как это назвать. Не хочется давать этим ощущениям имя, но что-то изменилось. Я чужая, но вынуждена сидеть с ними у костра, слушать их голоса, видеть их лица близко, замечать усталость, быстрые взгляды друг на друга.

Смотрю, как Теоден опускается на мох, ставит кружку на поваленное дерево, отрывает толстый кусок хлеба, вынимает из мешка полоску вяленого мяса. Откусывает медленно, с тем спокойствием, каким накладывают швы на рану — тщательно, не спеша. Кисловатый запах мяса, тут же наполняет воздух, ложится на все: на плащ, на мои волосы, на сырой мох у дерева, к которому я прикована.

Теоден замечает мой взгляд, задерживается на мгновение, разминая хлеб пальцами.

— Что, эрида, смущает человеческий ужин? — лениво бросает он, не переставая жевать.

— Это воняет на весь лес. Не представляю, как вы способны это есть.

Командир фыркает, бросая крошку в костер, и наблюдает, как она шипит на угле.

— Есть хочется, эрида, а не нюхать. Когда неделями жрешь черствый паек, перестаешь различать ароматы. К тому же, — он откусывает еще один кусок, — если бы ты попробовала нашу кашу из овса и лука, вот тогда бы точно сбежала в лес, не дожидаясь, пока я сниму с тебя цепь.

— Я никогда не ела того, что едите вы. Хлеб, мясо, ваши травы… для меня это просто мусор.

— Ну вот, — Теоден улыбается, пожимая плечами — меньше конкуренции у костра, значит, больше достанется мне. Так и думал, что с тобой делиться, только зря паек переводить.

Он опирается локтем на колено, и отблеск огня застревает в его глазах, делая взгляд глубже.

— Скажи честно, — продолжает капитан с интересом, — а если бы выбирать пришлось… вот прям на грани, между тем, чтобы голодать или грызть нашу человеческую корку, что бы выбрала? Только не ври про свой ледяной иней, мне любопытно, что там за пределом этого твоего «мне не нужно».

— Ты не понимаешь, — отвечаю без раздражения, скорее устало, — мой организм устроен иначе. Ваша еда для меня не просто невкусна — она бесполезна. Не насытит, не даст сил, не спасет от голода. Если выбирать между вашим хлебом и инейным голодом, я все равно выберу голод.

— Вот оно как. Значит, никакого хлеба, никакой браги, ни даже жгучей похлебки из корней? Только… имфирион, — усмехается он, откусывая хлеб, так что крошки сыплются на его колени. — Вот теперь я понимаю, почему вас так боятся. Мы зависимы от пищи, а вы от страха. Немного нечестная игра, эрида.

Он бросает последний кусок в костер, жмет плечами, соглашаясь: правила твои, твоя биология, мне бы с этим не свихнуться до утра.

— Свое насыщение ты уже сегодня получила, так что, думаю, ночь переживешь.

— Поражаюсь твоей щедрости, — отвечаю сухо, позволяю себе короткую насмешку. — Не каждый день мне предлагают выжить на честном слове и чужих остатках. Спасибо за великодушие, командир.

Каин все это время не вмешивается, но я чувствую, как он внимательно слушает. Его взгляд скользит по мне, застывает на цепи, потом уходит в сторону. Лицо у него почти не выражает эмоций, но по напряженной линии челюсти понятно, что даже за принятием пищи он не теряет бдительности.

Поджимаю под себя ноги, устраиваясь так, чтобы не чувствовать сырой земли. Теоден отхлебывает из своей кружки, морщится — судя по запаху, пьет что-то крепче воды. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, бросает взгляд на меня поверх кружки, и любопытство в его эмоциях становится острее.

— Так, эрида, если не секрет… — начинает он, сдвигая брови. — Ты все про наш хлеб да мясо нос воротишь, а расскажи-ка лучше, чем ты вообще жила, пока не попала к нам? Что у вас там — жизнь в лесах, охота да засадные игры? Или есть что-то еще кроме этого?

Я замираю, ощущая их взгляды на себе. Теоден смотрит открыто, не скрывая интереса, Каин же остается молчаливым, только напрягает плечи, ловя взглядом каждую мою реакцию. Делаю вид, что рассматриваю огонь, хотя на самом деле считаю удары собственного спокойствия, чтобы не сорваться, не сказать слишком много. Вот уж нет у меня никакого желания выворачивать перед людьми свою жизнь, делать из своих воспоминаний очередную страшилку для их костра.

Каждое утро в Луциоре для меня начиналось одинаково. Едва рассвет касался арены, Орвин уже ждал стражей грани на тренировке. Он не давал нам времени проснуться — сразу в бой. С мечами, с короткими клинками, иногда вообще без оружия. «Двигайся быстрее, ниже, резче» — вот его три слова, которые я слышала чаще собственного имени. Он гонял нас так, будто готовил не к патрулю в лесу, а к войне, которая должна была вот-вот начаться. После тренировок многие садились в круге у старых колонн. Там наблюдатели рассказывали все, что узнали в людских землях. Мы слушали, ловили каждое слово, как если бы от этих историй зависела наша собственная жизнь. Днем, если я не выходила в патруль, то занималась поручениями Верховного или сидела на краю скалы, наблюдая как дрейфуют льдины в озере.

А вечером… вечером все становилось другим. Я приходила к Эзару. Не по собственному желанию, а по долгу, который считался обязательным. Он ждал всегда. Даже если день был тяжелый, даже если я едва стояла на ногах, для него это не имело значения. Сначала Эзар давал распоряжения на следующий день. За кем проследить, какие слухи проверить на достоверность, с кем быть жестче, чьи эмоции стали слишком громкими и кого надо «успокоить». Я слушала, запоминала, коротко отвечала.

А потом…

Потом начиналось то, что Эзар Дарр называл «ритуалом». Он всегда произносил это слово спокойно, как о чем-то правильном. Ему нужен был имфирион — тот, что я добывала. Верховный никогда не охотился сам, это считалось недостойным. Значит, отдавать должна была я. Это была обязанность, о которой никто не говорил вслух, но все знали и никто не спрашивал, хочу ли я этого.

Вспоминаю, как после таких вечеров оставалась выжитая и опустошенная. Я отдыхала несколько часов, а потом шла в Запредельный лес за новым имфирионом, чтобы вернуться и снова отдать его тому, кто не привык довольствоваться малым.

Я ловлю себя на том, что слишком глубоко ушла в прошлое. Возвращаюсь к реальности быстро, как хлопком по щеке. Огонь трещит, Теоден ждет ответа, смотря на меня с нескрываемым интересом. Каин выдерживает взгляд на моем лице.

— А чем я должна была заниматься? — отзываюсь насмешливо. — Охотилась, как все эриды. Чем еще мне жить? Не шитье же осваивать или ваши истории слушать. Вот и все.

Я смотрю на Теодена, потом на Каина — ни один из них не получит от меня ни лишнего слова, ни намека на то, что внутри у меня есть что-то, кроме привычки выживать. Все остальное им знать не нужно. Я по одну сторону огня, они по другую. И доверять — рано.

Слышу, как Теоден фыркает, но ничего не говорит, только бросает в огонь очередную ветку. А Каин отряхивает ладони от хлебных крошек. Он встает, не торопясь делает пару шагов от костра, будто раздумывает, но вдруг неожиданно решительно подходит ко мне.

Я невольно напрягаюсь, переставая смотреть на огонь, отодвигаюсь, когда он опускается рядом. Его рука находит звено цепи, легко скользит по металлу, потом на мгновение касается моей руки.

— Что ты делаешь?

— Хочу проверить замок. — Его пальцы легко касаются моей кожи, задерживаясь на секунду. — Ты холодная.

— Неужели? — кидаю в его сторону, позволяя себе снисходительную улыбку.

Он на секунду медлит, потом кивает в сторону костра.

— Сядь ближе. Здесь теплее.

Я только криво усмехаюсь, качая головой, не двигаясь с места.

— Не поможет. Этот огонь меня не согреет.

В этот момент его взгляд меняется — в нем появляется что-то непривычное. Я чувствую, как внутри Каина надламывается тонкая трещина. Он смотрит на меня пристальнее, глаза становятся мягче, в них проступает странное беспокойство, словно мой холод задел не только его ладонь, но и что-то внутри.

В этой тишине мне вдруг становится неуютно от того, что сейчас между нами слишком мало расстояния. Он смотрит на меня так же, как тогда в комнате замка, когда я впервые заметила в его глазах что-то, похожее на жалость. Я сразу напрягаюсь — не хочу, чтобы кто-то испытывал ко мне подобное, тем более он. Каин сам говорил, что не жалеет меня, но сейчас этот взгляд…

Внутри все содрогается от странного ощущения. Меня словно выставили на свет и разбирают на части. Если бы я только могла чувствовать его эмоции, но нет. Каин по-прежнему для меня прозрачен, как если бы вокруг него стояла стеклянная стена — все видно, но не дотронуться.

— Не должно быть так ни у кого, — тихо произносит он, не отрывая взгляда от моих пальцев.

Я застываю, на секунду теряюсь, потому что странно слышать такие слова от принца. В груди что-то дрогнуло, не могу понять, злость это или удивление. У меня даже не находится ответа. Я просто смотрю на него, не скрывая растерянности.

Но Каин уже поднимается, почти с привычной резкостью. Смахивает невидимую пыль с ладони, пряча что-то важное, за этим жестом.

— Пойду соберу еще веток для костра, — коротко бросает, и не дожидаясь ответа, разворачивается, уходит в сторону леса.

Я смотрю ему вслед, задерживаю взгляд на темной фигуре, растворяющейся между деревьями. Вот это было странно. Не могу понять, что именно в его словах задело меня, но внутри остается неприятный осадок, словно кто-то приоткрыл дверь в закрытую комнату.

Осторожно перевожу взгляд на Теодена. И вдруг ловлю себя на мысли, что слишком они слажены, этот принц и его командир. Видно, что между ними своя, отдельная линия доверия. Может, стоит узнать у него о Каине нечто, что сам он не скажет?

— Скажи, — вдруг спрашиваю, не сводя с него глаз, — принц всегда такой?

Теоден на мгновение задумывается, сжимая кружку в руках.

— Какой? — спрашивает, не сразу понимая, о чем речь.

— Все время держит все под контролем. Не дает ни себе, ни другим расслабиться даже у костра. Не устает от этого? Или он такой только со мной?

— Каин? — Теоден улыбается, опираясь локтем о колено. — Он не умеет по-другому. Сколько себя помню, все у него идет по плану. Даже в детстве — сначала спрашивал, кто с кем дерется, потом решал, за кого вступиться. Списки у него в голове давно, эрида, не из-за тебя. Просто теперь пунктов стало больше. Он не умеет иначе.

Командир тихо вздыхает, и его взгляд на короткое мгновение уходит в сторону, становясь отстраненным.

— Знаешь, сколько раз я ему говорил, чтобы он попробовал оставить хоть один пункт без галочки, пожить без плана. Бесполезно. Он держится за порядок так, будто это единственное, что не уйдет у него из-под ног. Так что, если хочешь сбить его с толку, то сделай что-то, чего он не ждал. Только не удивляйся, если после этого порядок станет еще строже.

Я изучаю его лицо, но внутри отмечаю новую деталь.

— Принц хорошо прячет эмоции. Слишком хорошо. Первый человек, которого я не могу прочитать. И если Каин смог спрятаться, значит, на конклаве может оказаться и другой, кто скроет свои эмоции не хуже. Кто-то, кого я не прочту. Тогда все, ради чего вы меня тащите за собой, — зря. Я не смогу отличить правду от лжи, не узнаю, кто на чьей стороне.

Теоден криво усмехается, но небрежность дает сбой.

— Не волнуйся. На конклав со всякими оберегами не пускают. Проверяют, как на войне, досконально. Даже Наэль придется снять свои побрякушки из… — он осекается, слишком резко, замолкает, поджимая губы.

Я поднимаю бровь.

— …из чего? — уточняю, не отпуская.

Он медлит, явно ища лазейку, как свернуть разговор в шутку или просто уйти в молчание. Но пауза слишком длинная — для такого, как Теоден, это уже почти признание.

— Из камня безмолвия, — отвечает наконец. Он делает резкий глоток, ставит кружку на землю громче, чем нужно, и только потом поднимает глаза на меня — уже собранный, но с явным следом досады на самого себя. — Я не должен был… Это обычный камень. Не более того.

— Обычные камни не делают людей для меня пустыми. Он всегда был с этим камнем? Или только со мной?

— С тобой — всегда. Он… не любит пускать кого-то в себя, особенно таких, как ты. Это кольцо — подарок Наэль. Проклятие… Ты не должна была знать. Принц мне голову оторвет, если узнает.

Теперь все сходится. Тишина, которую я ощущала с первой встречи, не особый дар, не тайная техника, не характер. Все из-за кольца, черного камня, который Каин все время носит на пальце. А на конклаве, если Теоден не врет — кольцо придется снять. Его эмоции станут открыты, и тогда я наконец увижу, что прячет человек, которого я считала недоступным.

Теоден смотрит в огонь, бросая кость в костер.

— Ты ведь не скажешь ему, что я проговорился?

— Не скажу. Мне все равно, кто и что скрывает.

Теоден выдыхает с облегчением. Лес снова затихает вокруг, ночь вползает между ветвей.

Мысли возвращаются к кольцу, к этому камню безмолвия, к тому, что теперь может измениться на конклаве. Если захочу увидеть правду о принце, придется ждать, пока этот камень ляжет отдельно от его пальцев.