Каин

Закрываю за собой дверь и на мгновение опираюсь о стену. В груди тяжело, словно задел нечто, что не должен был трогать — сердце, которое не согревает, а убивает…

Стискиваю кулак, пытаясь стереть из памяти этот жест, как ее пальцы, холодно, почти равнодушно сжимали ткань рубашки. Пора бы признаться самому себе, что эта эрида задела меня сильнее, чем я себе позволял.

Любопытство?

Да, оно есть, острое и не дающее покоя. Я хочу понять, что внутри нее, увидеть, как она меняется, если вообще способна меняться. Смешно, но во мне шевелится та самая тяга к неизведанному, с которой когда-то смотрел на затмение. Хочется подойти ближе, даже если знаешь, что можешь ослепнуть. Зачем мне все это? Не должен ведь. Я принц, и не имею права на слабость, тем более на слабость к тому, кто должен быть для меня только силой, которую я использую ради будущего государства. Но все это — ложь. Себе врать не выйдет. Она держит мое внимание, захватывает мысли даже тогда, когда я пытаюсь думать только о делах.

Отталкиваюсь от стены, заставляя себя шагнуть в сторону коридора. Нужно проверить, что стража на месте, что эрид жив, что никто из слуг не сунется в охотничий дом. Но ноги сами ведут меня к дверям, где давно не жду ничего нового.

Поворот, коридор, лестница.

Я спускаюсь, не задерживаясь, внизу еще один коридор, длиннее и темнее. Прохожу его до конца, останавливаюсь, касаюсь ладонью потертой бронзовой ручки. Сколько раз зарекался сюда не заходить без необходимости, но каждый раз оказываюсь здесь, когда внутри что-то не укладывается.

Толкаю дверь плечом. Внутри полумрак, свечи не горят, только отблеск месяца ложится полосой на край кровати. В комнате пахнет лекарствами, которые месяцами приносят сюда по расписанию. Отец полулежит, опершись на изголовье кровати. Глаза открыты, взгляд упирается в стену напротив. Руки спокойно лежат поверх покрывала, будто и не болен вовсе, а просто задумался. Вот уже полгода он живет между жизнью и смертью. Иногда он встает, медленно проходит по комнате, смотрит в окно. Он ест, пьет, сам укладывается спать, но никого не узнает и не отвечает ни на один вопрос.

Стою несколько секунд, в груди все тяжелее. Подхожу ближе, опускаюсь на знакомый скрипящий стул у изножья. Прислушиваюсь к его дыханию, к редким движениям век. Вижу, как свет месяца ползет по его щеке, задевая уголок рта. Словно бы вот-вот дрогнут губы, но нет.

— Только ты знаешь, — выдыхаю почти шепотом, — только ты знаешь, что это был не я.

Отец не моргает, не двигает рукой, но мне кажется, что он слышит. Или я просто хочу в это верить.

— Все думают, что это я сделал ради трона. Валден, Лисария, они смотрят на меня так, словно ждут подтверждения. Они все уверены, что я — твой сын, покончил с тобой, чтобы получить корону. А ты знаешь, что это не так.

Смотрю на его осунувшееся лицо и вспоминаю, сколько раз ловил его суровый взгляд за столом.

— Мне не жалко потерять тебя, — выдыхаю едва слышно, всматриваясь в его пустые глаза. — Потому, что как отец ты ушел из моей жизни в тот день, когда заболела мать. Твоя любимая Иссель.

Она всегда пахла жасмином, любила держать меня за руку на прогулках, умела смеяться даже тогда, когда отец был хмур. А когда начались ее головные боли, все в доме стало другим. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Помню, как отец дни и ночи проводил рядом с ней, сам приносил отвары, держал за руку, гладил темные волосы, уговаривал пить то, от чего не становилось легче. Он искал лучших лекарей во всех пяти государствах. Потом в отчаянии стал изучать легенды о чудесах, о слезах эридов, которые способны облегчить любую боль, излечить болезнь, делал все, только бы не слышать, как любимая королева стонет от боли.

Отец перестал проявлять ко мне внимание и с тех пор меня фактически воспитывал Нейвард. Он брал меня на тренировки, учил держать меч, читать карты, ориентироваться в лесу. Я привык держаться ближе к воинам, подолгу оставался во дворе после тренировок, часами слушал, как солдаты рассказывают истории о старых битвах, победах и неудачах. Иногда меня брали с собой в казармы, знакомили с командирами, показывали карту, утыканную булавками. Я запоминал все. Каждую отметку, где чья земля, какие порядки у нас и у соседей.

Спустя три года после начала болезни — мать умерла. Отец, похоронив ее, с головой ушел в государственные дела. Встречался с народом, созывал Советы чуть ли не каждый день, уходил на рассвете, возвращался за полночь. Но меня все еще избегал, почти не разговаривал. И я не понимал почему, до того момента пока мне не исполнилось шестнадцать. Когда Совет утвердил меня официальным наследником, что-то изменилось не только во дворце, но и в отце. В тот день, когда я получил знак престолонаследия, Роден смотрел сквозь меня — не как на сына, а как на врага, чью тень боится заметить в своем тронном зале. Я наблюдал, как он начинал тянуться к власти с еще большей жадностью. Каждое мое движение становилось поводом для новых подозрений. Появились проверки. Где я был, с кем говорил, что обсуждал с командирами.

Роден даже был готов отдать регентство Валдену, лишь бы не оставлять меня одного в столице, рядом с троном. И когда ездил в Элмор на охоту или отправлялся разведывать гарнизоны, брал меня с собой под предлогом, что «сыну нужно учиться». Я понимал, что это не забота и не обучение. А страх. Страх, что если хоть на день оставит меня одного в замке, я устрою смуту, объявлю себя королем в его отсутствие и захвачу власть.

— Неудивительно, что теперь Совет считает меня виновным. Ты сам подталкивал их к мысли, что однажды я сделаю шаг против тебя.

Замираю, прислушиваясь к его дыханию. Хочется верить, что он слышит. Хотя бы сейчас.

— Много лет ты видел во мне соперника, Роден. Не наследника, не продолжение себя, а угрозу. Каждый наш разговор превращался в проверку, каждое слово, как попытка выяснить, не собираюсь ли я предать, не строю ли заговор за твоей спиной. Ты вырастил в себе стража, не отца. Смотрел на меня как на того, кто однажды воткнет тебе в спину меч. Твои страхи тебя же и погубили, король, — тихо выдыхаю, наклоняясь ближе, чтобы видеть его потускневшие глаза в лунном свете. — Только ты ошибся в одном, не я стал той рукой, что сделала из тебя это. Не я отобрал у тебя голос, силу, память. Но кто бы это ни был — я выясню. Был ли это несчастный случай, или чья-то воля. Я все равно узнаю.

Сгибаю пальцы, так что ногти почти впиваются в ладонь. Слова давятся в горле, но я все равно их выталкиваю.

— Я заставлю тебя заговорить. Добьюсь, чтобы ты сказал им всем, что я не узурпатор и не предатель. Ты сам говорил, что эриды способны исцелять.

Отец часто рассказывал мне одну историю о нашем предке, который жил и правил Веларроном во времена Золотого века. Говорят, он был убит или умер своей смертью, теперь уже никто не скажет, да это и не важно. Важно другое. Все решили, что династии Эрданов пришел конец. И вот, когда уже все готовились опустить тело в гробницу, появилась эрида, служившая при дворе хладницей и в ту ночь, когда смерть коснулась правителя, она заплакала, и слеза упала на его лоб. А утром король задышал и с того дня он уже не был прежним, но жил и его династия продолжилась.

— Если слеза эриды сумела воскресить мертвого, значит, сможет и тебя вернуть к жизни. Мне нужна эта слеза, как единственный шанс вернуть себе имя, вернуть себе право быть этим домом. Если есть хоть малейший шанс, я использую его. Сделаю все, чтобы ты встал с этого ложа, посмотрел всем в глаза и сказал, кто это сделал с тобой. Кто подставил меня.

Поднимаюсь со стула, всматриваясь в его лицо, которое когда-то знал почти наизусть. Сейчас оно застывшее. Ни гнева, ни понимания, только серые глаза, смотрящие куда-то сквозь меня.

— Я не прощу ни тебе, ни себе, если этот дом рухнет. Но если ты еще что-то можешь — держись.

Стою так еще несколько мгновений, потом разворачиваюсь к двери. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаюсь, бросая последний взгляд через плечо. Роден с трудом поворачивает голову в мою сторону. Глаза его по-прежнему затуманены. Он приоткрывает губы, явно желая что-то сказать. Но нет. Ни звука. Только легкое дрожание в уголках рта.

Я отвожу взгляд. Тихо выдыхаю и наконец, выхожу из комнаты. Все, что мог сказать, уже сказано. Все, что важно было услышать — не прозвучало.