— Понимаешь, что я не доверяю ни тебе, ни твоим условиям. Но если ты дашь слово, что не причинишь вреда Ривену, и позволишь ему вернуться в Луциор — я согласна.

— Я выполню свою часть сделки, — твердо отвечает Каин. — Но если ты хоть раз попытаешься сбежать, если попробуешь меня обмануть, то я не только запру тебя в цепях, эрида. Я выведу твоего друга во двор и прикажу повторить то, что ты уже видела. На этот раз — до конца.

Каин смотрит на меня еще пару секунд, проверяя, нет ли во мне скрытого вызова. Я киваю, чтобы не было ни намека на сомнение. Да, услышала, поняла, приняла.

Он подходит ближе, тянется к замку, стальные скобы щелкают, и холод постепенно уходит из запястий. Я разжимаю пальцы, двигаю плечами, сгибаю локти, чувствуя, как каждое движение отзывается ломотой, но с каждой новой волной имфирион бежит по венам все увереннее. Пространство, в котором я существовала столько дней, сжимается, но вместе с ним возвращается и сила. Я медленно встаю, ощущая, как тело восстанавливает забытую прямоту.

Делаю шаг к Ривену, но Каин резко перехватывает мое движение.

— Он останется здесь, — обрубает он, не повышая голоса. — Пока ты не выполнишь свое условие. Сначала — сделка. Потом свобода.

— Ты же понимаешь, что он ослаблен. Если с ним что-то случится до моего возвращения…

— За его состояние отвечаю я, эрида. Твой соплеменник получит все, что нужно для того, чтобы выжить. А ты идешь со мной.

Он снимает с себя плащ и протягивает мне.

— Надень. Спрячь лицо и волосы.

Я принимаю плащ из его рук, материал тяжелый, податливый и от него пахнет мятой и чем-то хвойным. Странно, раньше не замечала этих ароматов на нем.

Плащ тяжело ложится на плечи, капюшон падает почти до переносицы. Его тепло все еще держится на подкладке, и это сбивает с толку больше, чем хочется себе признать. Вот так, еще днем он держал меня в пыточном кресле, теперь накрывает плащом, метя меня своим выбором.

Я задерживаюсь у двери, позволяя себе коротко посмотреть на Ривена.

— Сиди тихо и не пытайся геройствовать. Я сделаю то, что нужно и вытащу тебя от сюда.

Ривен бросает на меня последний взгляд, его губы почти шевелятся, готовые сорваться на «проклятие, Селина, не надо, не иди за этим человеком, не доверяй, мы сами справимся, выберемся, придумаем что-нибудь». И одновременно понимание, что спорить со мной бесполезно, что если я уже решила, то переубедить невозможно. Да и смысл спорить, если появился реальный шанс выбраться из этого дома.

Разворачиваюсь к двери. На секунду ловлю взгляд Каина, его присутствие рядом отбрасывает тень, но тень, в которой не так холодно, как прежде.

На улице глубокая ночь, от земли тянет осенней сыростью. Месяц светит низко, только самый край двора залит тусклым серебром. Мы идем по двору почти бесшумно, стража занята своими постами, никто не смотрит в нашу сторону. Принц уводит меня к боковой стене замка, ведет через неприметную, низкую дверь, которая открывается тихим скрипом. Вот уж не подумала бы, что однажды окажусь внутри замка Эрданов. Никогда не мечтала об этих стенах, слишком много в них истории, слишком много следов власти и крови. Все, о чем знали мои сородичи, так это как обходить этот замок стороной. А я вот иду за спиной принца, не зная толком, кто я ему теперь. Все еще пленница или уже союзник? Внутри поднимается ощущение, что я иду по льду и в любой момент все может треснуть и провалиться. Быть в сердце вражеской крепости — не самый умный ход для эриды.

Поднимаемся по лестнице и через несколько поворотов мы оказываемся в крыле, которое сразу бросается в глаза своей заброшенностью. Стены в пыли, окна прикрыты, все пахнет застоявшимся воздухом. Ни одного звука, кроме наших шагов. Мы проходим мимо полураскрытой двери, заглядываю внутрь и взгляд цепляется за свет месяца, который ложится полосой на пыльную крышку черного рояля. Он стоит в центре комнаты, весь в слое пыли, клавиши прикрыты крышкой, но свет выхватывает контуры.

Я невольно замедляюсь, замирая у порога, не сразу осознаю, что задержалась. Каин останавливается и оборачивается через плечо.

— Не задерживайся. Идем.

Я делаю короткий вдох, заставляя себя отвести взгляд от рояля. Музыка в этом доме — последнее, что может быть сейчас важно, но почему-то именно эта деталь остается в памяти, как напоминание о чем-то недоступном.

Каин открывает соседнюю дверь и я готовлюсь к худшему, но внутри оказывается не камера и не ловушка, а вполне обустроенная спальня. Кровать с аккуратно натянутым зеленым покрывалом, напротив нее зеркало, стол у стены, а на нем — прозрачный графин и стакан. По полу тянется толстый ковер с выцветшим, но когда-то роскошным орнаментом. В углу стоит массивный шкаф с резными дверцами, слегка приоткрытый, внутри виднеются сложенные на полках простыни и платья. Пахнет свежим воздухом с цветочной примесью, сюда явно недавно заходили слуги, чтобы навести порядок, сделать все приемлемым.

Я не вхожу сразу, только замираю у порога, смотря на Каина. Он не спешит закрывать дверь, держит ее полуоткрытой, проверяя, не посмею ли я бросить вызов прямо на пороге.

— Ты собираешься меня здесь запереть?

— Здесь ты будешь ждать, пока не придет время отправиться на конклав. Пока ты спокойна и не дергаешься, тебе ничего не угрожает.

— Мог бы оставить меня в том кресле до самого конклава. Зачем решил сыграть в великодушие?

— Если бы я играл в великодушие, ты бы уже была за пределами Веларрона. В цепях ты бесполезна, а мне нужно, чтобы ты была в состоянии выполнять свою часть договора. Здесь ты не в плену, но и не на свободе. Это единственное, что я могу гарантировать. Все остальное зависит от тебя.

Он подходит к столу, наливает воду из графина в стакан, ставит его обратно на стол. Опять эта череда действий: вытащить из цепей, перевести в новую комнату, налить воды, показать, что все под контролем. Не забота, а дисциплина. Контроль над каждым шагом.

— Все, что тебе нужно, — здесь.

Он не смотрит на меня, скользя взглядом по комнате, отмечая каждый предмет и проверяя, нет ли чего-то лишнего.

— Выйти не получится. Замок тяжелый, ключ будет у меня. До конклава ты останешься здесь. Это не просьба, эрида. Это условие. Ты нужна мне ясная и собранная. Не пытайся сбежать, стража внизу умеет делать свое дело.

Я задерживаю взгляд на нем, скрещивяя руки на груди, каждое движение подчеркивает ту прямоту, с которой я привыкла встречать ультиматумы.

— Когда этот твой конклав? Сколько времени мне здесь сидеть?

— Через две недели.

— Две недели? И все это время Ривен будет сидеть в охотничьем доме, прикованный к стене и ждать? Просто потому что так проще для тебя?

— Ты сама просидела в том доме гораздо дольше, — говорит спокойно, будто это оправдание. — Он крепкий, выдержит. Я дам приказ кормить его и перевязывать раны. Я не собираюсь терять свой залог.

— А как же слеза? Ты больше не собираешься требовать ее? Или все это только отсрочка до конклава?

— Нужна. Но сейчас важнее твоя способность.

Конечно. Вот почему его сделка касается только свободы Ривена. Ни слова о моей. Все четко. Я помогаю — он отпускает соплеменника. На меня условий не ставит, не обещает ничего, даже не делает вид.

Я замечаю, как его взгляд уходит с моего лица ниже, к шее. За воротником ощущаю знакомое покалывание — иней, серебристый след голода, уже проступил на коже. Каин замечает это, его взгляд меняется, как если бы, что-то внутри него сдвинулось.

— Это… больно?

Так. Суровый, но уже не безжалостный принц спрашивает, больно ли мне. Для чего ему это знать? Вижу по его глазам — он сам поражен тем, что этот вопрос вообще вырвался. Словно не верит, что способен спрашивать о чем-то, что выходит за пределы его привычной жизни. На секунду возникает почти животное желание отвернуться, оттолкнуть его взгляд, прогнать самого Каина — пусть уходит, не возвращается, не лезет в то, что ему никогда не понять. Хочется сказать ему резко: «Уходи. Я не хочу таких разговоров. Я не твоя, чтобы спрашивать о боли.» Но вместо этого рука сама тянется к воротнику рубашки.

— Пока не больно, — произношу ровно. — Просто холодно.

— И ты всегда… чувствуешь это?

— Иней появляется только если долго не питаюсь. Но холод всегда внутри. Просто слабее, когда я сыта. Здесь, — я касаюсь груди сквозь ткань, — холод идет отсюда. У меня ведь тоже есть сердце, принц. Просто оно замерзшее, скованно льдом.

Вижу, как Каин задерживает взгляд на моей руке, приподнятой у груди, и мне кажется, что он пытается представить себе этот внутренний лед. И не знает, чему удивляться больше — тому, что у меня вообще есть сердце, или тому, что оно не греет, а отнимает тепло.

— Если не питаться, холод начинает идти от сердца по всему телу. Он сковывает движения, забирает ощущения. Ваши эмоции — имфирион, — делаю акцент, чтобы он уловил разницу, — помогают не замерзнуть.

Каин сдвигает плечи, внутри у него явно нарастает новая волна вопросов, но он не позволяет им выйти наружу. Вижу, как пальцы сжимаются, взгляд его становится еще пристальнее, он цепляется за каждое слово, как за карту неизвестной территории.

— Странно получается. У людей сердце, чтобы согревать, оно позволяет нам жить. А ваше вас же и убивает.

— Ты говоришь так, — произношу, наклоняя голову, — словно тебе жаль меня?

Он напрягает подбородок, собираясь возразить, но не торопится. Смотрит, не отводя глаз и молчит.

— Так это называется у вас? — тихо уточняю, не убирая руки с груди. — Жалость? Или это просто удивление?

— Я не жалею тебя, эрида. Жалость — это когда хочется облегчить чужую боль. А у тебя ее нет. Я этого не понимаю и наверное, никогда не пойму.

Он говорит спокойно, без резких интонаций, как будто уже не видит смысла скрывать собственную растерянность.

— Вот и хорошо. Мне не нужна жалость, принц. Я знаю, кто я есть.

Сбрасываю с плеч его плащ, отдаю ему — держа на вытянутой руке, не делая ни шага навстречу. Принц принимает его почти не глядя, коротко кивает, перекидывая через руку. Взглядом скользит по мне, смотрит еще мгновение, потом резко отступает, возвращая себе прежнюю собранность. Взгляд его становится снова холодным.

— Отдыхай, эрида. До конклава ты остаешься здесь. После — посмотрим.

Дверь за ним захлопывается, и в этой тишине остается что-то новое, как если бы между нами, помимо холода, появилась еще и простая, не названная вслух честность.