Будучи чиновником на государственной службе, я давно понял, что при выборе тактики поведения всегда лучше молчать, чем говорить. Услышав о смерти Таунли, я изобразил ужас и скорбь, но ничего не сказал. Марриот сообщил, что Таунли убили на причале Нормана и обстоятельства дела до сих пор выясняются.

Спустя день или два я уже мог, опираясь на трость, ходить по палате. Я так и не выяснил, откуда прилетела пуля, попавшая в мою левую ногу: с их стороны или с нашей. Возможно, этого и следовало ожидать. Война в лучшем случае дурацкое занятие.

Если бы меня не ранило пулей, мог бы я спасти Арабеллу? А если бы мне это удалось, что потом?

Доктор Клосси извлек пулю, и рана начала потихоньку заживать. Он сказал, что, по его мнению, ранение не будет иметь непоправимых последствий. И рекомендовал режим щадящей физической нагрузки, когда я пойду на поправку. Возможно, моя нога не вернется в прежнее состояние, но я точно не останусь калекой.

Солдат принес мне с Уоррен-стрит смену свежего белья и чистую одежду. Когда я переоделся, мне разрешили покинуть палату в сопровождении конвоира. Я обнаружил, что лежал в больничной палате на втором этаже здания колледжа. Она предназначалась для пациентов, которым по той или иной причине требовалась такая роскошь, как отдельная комната. Многие пациенты испытывали адские муки; я частенько слышал, как они кричат, точно проклятые души, особенно во время ночных кошмаров.

Когда Марриот пришел во второй раз, я сообщил ему, что служанка из дома Уоррен-стрит слышала, как мистер Таунли говорил с миссис Арабеллой о причале Нормана. Из чего я понял, что она собирается перейти линию фронта и присоединиться к повстанцам. Она что-то такое говорила, перед тем как я отправился на празднование в таверну Хикса. Впрочем, от горя речи миссис Арабеллы иногда становились настолько бессвязными, что я не воспринял ее слова всерьез.

В холодном зимнем свете лицо стоявшего у окна Марриота казалось ужасно бледным.

– Я не могу в это поверить, – наконец проронил он. – Такого не может быть. Только не миссис Арабелла! – У него был вид человека, потрясенного до глубины души, но которому приходится принять то, что он жаждет отрицать.

– Вы ведь наверняка получили мою записку, – продолжил я. – Я велел Джосайе отнести вам записку прямо с утра. Я написал вам, что отправился на причал Нормана, где, как мне кажется, готовится некое злодейство.

– Вы ничего не написали о миссис Арабелле, – пробормотал Марриот, хватаясь за соломинку.

– Конечно нет. Я надеялся уговорить ее вернуться, а потом замять это дело. Вы не хуже меня знаете, что смерть мужа и свекра со свекровью, возможно, на время повредили ей рассудок. И даже сейчас, сэр, мы должны сделать все, чтобы ничто не запятнало память несчастной дамы. Как друзья миссис Арабеллы, мы обязаны сделать для нее хотя бы это.

Марриот изменился в лице и залился краской. Какое-то время он молча мерил шагами больничную палату, потом повернулся ко мне:

– Так что на самом деле произошло на причале Нормана?

– Когда я туда добрался, то сказал сторожу и привратнику Таунли, что у меня сообщение для их хозяина. Они впустили меня внутрь, откуда я уже самостоятельно нашел дорогу к причалу. К счастью, к тому времени на небе появилась луна, и я увидел на льду всех троих: миссис Арабеллу, ее служанку и Ноака между ними. Они шли на свет на берегу со стороны Джерси-Сити.

– Ну а Таунли? Где был он?

Я вспомнил утопленный дверной проем на складе, где оставил его тело.

– Понятия не имею. Я слишком торопился, чтобы это выяснить. Я погнался за теми, кто был на льду. Ноак в меня выстрелил. – Поколебавшись, я все же сказал: – Миссис Арабелла помешала ему прицелиться и тем самым спасла мне жизнь. Мне казалось, она пожалела о своем решении переметнуться на другую сторону и я сумею отвезти ее целой и невредимой обратно в Нью-Йорк. Однако она запаниковала и побежала вниз по течению, где лед был тоньше. Я… бросился за ней, хотя, увы, безуспешно.

Моя скорбь отчаянно рвалась наружу. Я отвернулся. Но я не плакал.

Марриот прочистил горло:

– Я знаю остальное, мистер Сэвилл. Патруль все видел.

На следующий день мне разрешили прогуляться по территории колледжа, к сожалению обезображенной неизменными атрибутами войны. Теперь прогулки стали ежедневными. Со мной обычно шли Клосси или санитар, а солдат, стороживший мою палату, замыкал шествие. Меня изолировали от остальных пациентов. Не то чтобы я был заключенным, но и совсем свободным я тоже не был.

В прежней жизни я наверняка злился бы из-за наложенных на меня ограничений. И наверняка презирал бы себя за слабость тела и слабость духа, однако сейчас я словно оцепенел.

Во время прогулок я часто устремлял взгляд на Северную реку, до сих пор скованную льдом. Не исключено, что Арабелла была по-прежнему там, являясь добычей для рыб, в плену у смерти, в ожидании, когда ее течением вынесет в море.

То, что осталось от ее тела, уже не имело значения. Она стала еще одной жертвой этой дурацкой войны. Совсем как тот военнопленный, чей разлагающийся труп мы с Ноаком видели с борта пакетбота «Граф Сэндвич» в наше первое утро в Нью-Йорке.

Да, сказал я себе, уныло переставляя ноги, есть в подобных вещах некая цикличность.

Через четыре дня после второго визита Марриота ко мне в палату явился санитар сообщить, что у меня посетитель. Санитар провел меня в маленькую гостиную, которую, по его словам, держали для главврача госпиталя.

В гостиной никого не было. В ожидании посетителя я подошел погреться к камину. Я предполагал, что меня в очередной раз навестит Марриот, но, когда дверь наконец открылась, на пороге показался мистер Карне. Он пришел один. Сдержанно поклонившись, он знаком предложил мне сесть. В тот вечер в таверне Хикса я видел его в обществе военного коменданта, хотя не разговаривал и даже не раскланивался с ним с тех пор, как обнаружил тело Джека Винтура.

– Ну что, сэр, – начал он в своей резкой, типично американской манере, – итак, вы опять попали в передрягу. Вопрос лишь в том, вляпались ли вы в нее по уши, или вам удалось выскочить? А иначе говоря, вы дурак или негодяй?

– Надеюсь, ни то ни другое, сэр.

Он уставился на меня своими бледными глазами. Кожа на его лице была изборождена морщинами, как высохшая на солнце глина.

– Я говорил с майором Марриотом и начальником патруля, который привез вас сюда. А кроме того, обыскал дом на Уоррен-стрит и допросил слуг. С сожалением должен сообщить, что мне пришлось заглянуть в ваши личные бумаги. – Он сделал паузу, однако я промолчал, так как знал, что ничего интересного он там не нашел. – Вы были привязаны к миссис Арабелле Винтур? – внезапно спросил он.

Я опять промолчал.

– Что меня ничуть не удивило бы, – продолжил он. – И ничуть не удивило бы кое-кого из оставшихся слуг Винтуров.

– Я жил у Винтуров последние восемнадцать месяцев. Конечно, я был привязан к семье. И надеюсь, они ко мне тоже.

– Я имел в виду особенно нежную привязанность. – Он холодно улыбнулся. – Какая жалость, что в доме не оказалось служанки. Мириам Барвиль. Она бы знала наверняка. Однако Мириам Барвиль переметнулась к повстанцам вместе с Самюэлем Ноаком, и с тех пор о ней ничего не известно.

Я поерзал на стуле. Раненая нога затекла.

– Что делает вас, мистер Сэвилл, – вздохнул Карне, – моим единственным источником информации. Вы знали, что Ноак был шпионом?

– Да, но я узнал только сейчас. Я оставался в неведении буквально до последнего дня.

– Вы познакомились на борту корабля, направлявшегося сюда из Лондона?

– Да, совершенно случайно. Он сообщил, что в Нью-Йорке его ждет должность секретаря. На следующее утро после прибытия он пришел ко мне, пожаловался, что обещанную ему должность ликвидировали, и попросил порекомендовать его, если я вдруг узнаю, что какому-нибудь джентльмену требуется делопроизводитель. Получилось так, что мистер Таунли вскоре посетовал на то, что его секретарь умер.

– Что, очевидно, было ложью, – заявил Карне. – Я побеседовал с его бывшим секретарем. Как и вы, насколько мне известно. Если вы говорите правду, получается, что Ноак и Таунли использовали вас, чтобы создать видимость, будто познакомились случайно. Хотя если Ноак был шпионом повстанцев, значит Таунли тоже им был. Вас это удивляет?

– Не особенно, – пожал я плечами. – Я слежу за ходом ваших мыслей.

– Тогда прошу вас проследить за ходом моих мыслей чуть дальше. Мы нашли бумаги в доме Таунли, подтверждающие наши предположения. Итак, допустим, что это правда. Но зачем Ноак проводил столько времени на Уоррен-стрит? – Карне устремил глаза к потолку, словно рассчитывая получить там ответ. – Шпионить за вами? Что ж, вполне возможно. Однако вы не производите впечатление человека, который не следит за тем, что пишет или говорит. Тогда что еще? Может, он воспылал страстью к прелестям миссис Арабеллы? И опять же, это возможно, но маловероятно. Или все-таки имелась иная причина? И было ли это каким-либо образом связано с необъяснимым желанием дамы убежать вместе с мистером Ноаком через замерзшую реку?

– Быть может, они были тайными возлюбленными, – предположил я.

Карне бросил на меня острый взгляд:

– Полагаю, вы шутите. Впрочем, ваша версия ничуть не хуже других.

– Она была в растрепанных чувствах, сэр. Я твердо знаю. Все, кого она любила, ушли в мир иной. Она не отвечала за свои поступки.

– Таунли убили на причале Нормана. Кто его убил?

– Я не знаю.

– Его ударили по голове каким-то тяжелым предметом, – заявил Карне. – Он был высоким мужчиной. Маловероятно, что его могла убить одна из женщин. Допустим, это сделал Ноак. Но зачем? Боялся, что Таунли его предаст? Хотел заткнуть Таунли рот? В таком случае было ли убийство хоть как-то связано с тем, что привело Ноака на Уоррен-стрит?

– Я не знаю.

– Почему он до последнего момента продолжал ходить к Винтурам? Вот в чем кардинальный вопрос. Может, он охотился за чем-то, что хранилось в доме? И взял ли он это с собой в Нью-Джерси?

Я не произнес ни слова. Я закутался в спасительное молчание, точно в одеяло, и старался вообще ни о чем не думать.

Спустя какое-то время Карне встал и нахлобучил шляпу.

– Откровенно говоря, сэр, данное дело не просто головоломка, а крайне неловкая ситуация. Ибо возникает альтернативное предположение, что именно вы убили Таунли, поскольку он хотел помешать вам вернуть миссис Арабеллу. Что поставит нас всех как здесь, так и в Лондоне в еще более неловкое положение. Хорошего дня, сэр.