– У меня имелись надежды, что нам удастся ампутировать ногу. Но не нужно впадать в отчаяние. Без сомнения, у нас появится и другая возможность.

Я не узнал голоса этого человека. Его слова не удивили и даже не заинтересовали меня. Я слышал, как открывалась и закрывалась дверь. А еще звук удалявшихся шагов. Мое сознание, точно лист, плыло по поверхности великой тьмы, и невидимое течение уносило его прочь.

Позже, вероятно, намного позже я открыл глаза. Бледный свет меня ослепил. Где-то вдалеке звучала барабанная дробь.

Я увидел склонившегося надо мной старика. Он стоял спиной к окну, и я не смог разглядеть его лица.

– Наконец-то вы проснулись. – В его голосе с приятными модуляциями явственно чувствовался ирландский акцент; именно этот голос взывал ко мне из непроглядной тьмы. – Я полагал, что это произойдет сегодня.

– Вы что-то говорили о моей ноге, сэр. – Мой голос охрип от долгого молчания. – На самом деле?

– Разумеется.

– Вы хотите ее ампутировать?

– Да. Видите ли, нога сильно отекла и выглядела безобразно. Если бы инфекция распространилась дальше, у нас бы не было иного выхода, как ампутировать ногу выше колена.

– Но… но вы говорили, у вас есть и другая возможность.

– Мой дорогой сэр, я не имел в виду, что это совершенно обязательно. Надеюсь, нам не придется отнимать ногу. А кроме того, я никогда не бываю излишне категоричен в подобных вещах. Любая нога сгодится, пока она соответствует общей конфигурации, если вы понимаете, о чем я. Поэтому нет ни малейшего повода для волнений.

Голос старика был очень мягким. Из-за некоторых особенностей речевого аппарата его слова перемежались едва заметным, но не лишенным мелодичности свистом. И свист этот заинтересовал меня больше слов. Что бы он мог означать? Неужели намек на изменение тембра голоса свидетельствовал о спорности сказанных слов? Но через минуту я уже снова заснул, оставив свои вопросы без ответа.

А потом стало темно. На столе возле кровати горела свеча. Кто-то мыл мое лицо теплой водой, мягкая тряпочка цеплялась за отросшую щетину на подбородке. Левая нога отчаянно болела. Моей сиделкой оказался мужчина в длинном халате в пятнах крови, который все время говорил мне «ш-ш-ш», совсем как конюх, ухаживающий за лошадью.

– Где я нахожусь?

Он на секунду сделал паузу в мытье и шиканье.

– Ага, вы уже начали говорить, да? Я скажу доктору. – Он сложил тряпочку и взял таз с водой. – Это Королевский колледж, сэр. Хотя книжных знаний здесь вы особо не получите. Если не считать лекции доктора Клосси.

Доктором Самюэлем Клосси оказался тот самый ирландец с присвистом в голосе. Как я выяснил позже, он был выдающимся врачом, который в более счастливые времена занимал должность профессора анатомии в колледже. Он вернулся в Нью-Йорк, когда из города ушли повстанцы. Армейские власти преобразовали Королевский колледж в некую комбинацию военного госпиталя и казарм. Доктор Клосси сумел удачно применить свои знания и стал помощником хирурга. Он даже находил время читать лекции по анатомии своим молодым коллегам.

– К моему величайшему сожалению, им не хватает знаний, – заявил он в ходе одного из наших первых разговоров во время моего очередного просветления. – Я даже надеялся рассечь как ваше колено, так и вашу голень для их же блага. Нога, как вам наверняка известно, с анатомической точки зрения отличается крайне сложным строением. Что крайне увлекательно.

Доктор Клосси оказался милейшим стариком, мечтавшим вернуться в родную Ирландию. Именно он сообщил мне, что на дворе уже февраль. Когда меня принесли в госпиталь, я находился в ужасающем состоянии из-за переохлаждения, полного упадка сил и раненой ноги. Я отморозил один или два пальца на ноге, коих едва не лишился.

По словам доктора, он ничего не знал об обстоятельствах, приведших меня на больничную койку. И действительно, при всей своей болтливости в данном вопросе он оказался на редкость немногословен. Однако в первый же день, когда мне разрешили встать с постели и несколько минут погреться у огня, доктор как бы невзначай заметил, что я не должен бояться нежданных гостей, когда пойду на поправку, потому что мою дверь бдительно стерегут.

К этому времени я вспомнил почти все, вплоть до того момента, как появились солдаты.

И буквально на следующий день меня навестил майор Марриот. Я слышал, как он разговаривает c караульным под дверью, и узнал его голос. Он с мрачным видом вошел прихрамывая в палату. Я сидел на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел на прямоугольник серого неба за окном.

– Добрый день, сэр, – произнес он с неловким поклоном. – Рад видеть, что вы более-менее пришли в себя.

Я кивнул, но не нашел в себе сил ответить. Я по-прежнему был чрезвычайно слаб, и любое напряжение быстро утомляло мой уже вполне ясный ум.

Майор немного походил по палате и остановился спиной к окну, полностью заслонив мне свет.

– Крайне неприятная история, мистер Сэвилл. Генерал Клинтон чрезвычайно обеспокоен. Военный комендант распорядился провести расследование. Вам вскоре придется предстать перед комиссией.

– Я хочу вернуться домой, – ответил я.

Марриот задумчиво пожевал губу. Затем, припадая на больную ногу, подошел к кровати и тяжело опустился на стоявший рядом стул.

– Хочу сообщить вам исключительно конфиденциально, – понизив голос, произнес он, – что сэкономите массу времени, если откровенно поговорите со мной прямо сейчас. Я хочу сказать, перед тем как вы предстанете перед комиссией. Не стоит без нужды еще больше ухудшать ситуацию.

– Вы о чем?

– Я о деле Ноака.

Однако я слишком устал, чтобы обсуждать эту тему, а потому сделал вид, будто пребываю в неведении.

– Ноак? А что с ним такое?

– Вы наверняка должны помнить.

– Сейчас я помню совсем немного.

Майор пристально посмотрел на меня. Он сильно постарел за последнее время, в щетине на его подбородке проглядывала седина.

– Тогда скажите, что вы вообще помните.

– Торжество в таверне Хикса. Похоже, когда я возвращался на Уоррен-стрит, на меня напали. Впрочем, нападавшего я не видел.

– На улице или в доме?

Я вспомнил Мириам, поджидавшую меня в павильоне.

– Не помню. Хотя я прошел через калитку в сад. Полагаю, меня поджидали именно там.

– Но слуги показали, что вы вернулись домой следующей ночью. Что вы были не в себе и с израненным лицом.

Я потрогал щеку. Длинный струп тянулся от уголка глаза к углу рта. Он чертовски чесался, так как щетина на лице уже почти доросла до размеров небольшой бороды.

– Да, – ответил я. – Меня держали в подвале в Холщовом городе. А когда похитители оставили меня одного, я сумел сбежать.

– Кто это был?

– Я их практически не видел. Если что-то и разглядел, то весьма неотчетливо. Было слишком темно.

– Однако вы определенно их слышали? – подсказал мне Марриот. – Ведь они наверняка что-то говорили?

– Ничего существенного. Я принял их за бродяг. Они смердели.

– А где находился тот самый подвал?

– Откуда мне знать, сэр? Я ведь уже сказал, что было темно. А когда мне наконец удалось сбежать, я, естественно, не стал спрашивать у прохожих дорогу домой.

Марриот злобно посмотрел на меня, моментально забыв о хороших манерах у постели больного:

– Очень хорошо. Но тогда извольте объяснить, почему вы снова ушли из дома практически сразу после того, как вернулись на Уоррен-стрит.

– Потому что узнал, что судья Винтур скончался… – Мой голос сорвался, к глазам подступили слезы; я понял, что все еще очень слабый, гораздо слабее, чем мне казалось; через минуту я продолжил: – От слуг я узнал, что миссис Арабелла со своей служанкой отправились к мистеру и миссис Таунли. Миссис Арабелла решила какое-то время пожить у них.

– Чего ради она к ним поехала?

– Спросите у мистера Таунли.

– Не могу, – ответил Марриот. – Он мертв.