Мистера Карне я больше ни разу не видел. На следующий день я получил письмо от майора Марриота, который написал, что дом Винтуров закрыт и он распорядился перевезти мои пожитки на Брод-стрит. Три дня спустя меня выписали из госпиталя.

Пожелав всего самого хорошего, доктор Клосси выдал мне пропуск, позволяющий миновать пост охраны и покинуть территорию колледжа. Санитар проводил меня до ворот и по доброте душевной даже предложил найти портшез. Я совершенно не знал, куда пойду и что буду делать.

В нескольких ярдах от ворот на дороге стоял экипаж. Дверца экипажа открылась, и оттуда вышел какой-то мужчина. Сгорбившись от ветра, он неуверенно шагнул в сторону Королевского колледжа. Увидев меня с саквояжем на улице возле ворот, он снял шляпу и поклонился.

Теперь я вполне отчетливо разглядел его лицо. Передо мной был мистер Ингем, управляющий складом Таунли в Бруклине.

– Прошу прощения, сэр, я не хотел вас пугать, – произнес он с мимолетной улыбкой, поскольку я, кажется, не сумел скрыть своего изумления. – Хозяйка распорядилась встретить вас с экипажем.

В моей голове по-прежнему стоял туман.

– Хозяйка? – переспросил я.

– Миссис Таунли, сэр. Майор Марриот сообщил ей, что вы, вероятно, сперва захотите поехать в контору на Брод-стрит. Но, может, вы предпочитаете отправиться в другое место?

– Нет, – ответил я. – Меня все устраивает.

– Хозяйка заказала для вас номер в таверне Фронса. Майор Марриот думает, что вы, вероятно, еще не решили, где остановиться, когда вас выпишут из госпиталя, и на одну-две ночи номер в таверне вполне сгодится. Однако, если вы недовольны, заказ всегда можно отменить.

Я слишком устал, чтобы проявлять излишнюю подозрительность. Кроме того, стоявший рядом со мной санитар слышал наш разговор. Ну а тогда чего мне бояться? У меня было не больше возможностей управлять своими действиями, чем у старых часов, которые бьют один раз в час по воле невидимого механизма.

В ожидании прибытия из Лондона моего сменщика я провел несколько недель в таверне Фронса. В лаконичной записке от адъютанта военного коменданта мне предписывалось освободить контору на Брод-стрит. В записке также говорилось, что поскольку дело о смерти миссис Арабеллы Винтур sub judice[16], если можно так выразиться, то мне под страхом тюремного заключения запрещено с кем-либо его обсуждать.

Я испытал странное чувство, снова увидев свою одежду, книги и бумаги. Бóльшую часть этого добра привезли из дома на Уоррен-стрит. Карне с Марриотом хорошо порылись в моих вещах в поисках объяснений и ответов. Впрочем, я и сам перебирал все эти вещи, хотя в другое время и в другом месте.

Тем не менее я с удивлением обнаружил нечто такое, что явно попало сюда по ошибке: некий предмет, похожий на мелкий обломок коричневого камня; он затерялся среди вороха писем и докладных, словно в свое время его использовали в качестве пресс-папье. Открыв перочинный нож, я поскреб поверхность камня. И увидел золотую искорку.

Кто, кроме Арабеллы, мог подложить кусок руды в мои бумаги? Кто, кроме нее, мог оставить мне перед расставанием памятный подарок?

Я склонил голову и впервые за все это время заплакал. Я оплакивал Арабеллу. Оплакивал Ювенала. Оплакивал даже Таунли. Я оплакивал себя.

Меня снова вызвали на допрос. На сей раз Карне и Марриот допрашивали меня вдвоем. Позже я предстал перед комиссией по расследованию, состоявшей из четверых старших офицеров, для которых не нашлось занятия получше. Они задавали мне все те же вопросы. Я давал все те же ответы. Однако у них не получилось опровергнуть мою версию. У них вообще ничего не получилось.

На следующий день Карне навестил меня в таверне Фронса.

– Принято решение, что вы можете покинуть Нью-Йорк, когда прибудет ваш сменщик из Американского департамента, – сообщил он. – Но при одном условии, сэр: вы не будете говорить об этом деле ни с одной живой душой ни здесь, ни в Англии. Вам понятно?

– Да, сэр.

– Мы хотим избежать скандала. Повстанцы и мистер Ноак пока молчат, а значит, они также не усматривают никаких выгод для себя в обнародовании данной информации. В связи с чем генерал Клинтон считает, что лучше не будить спящую собаку.

Я поклонился и поблагодарил Карне. Уже уходя, он помедлил у двери. Не говоря ни слова, он пристально вглядывался в мое лицо, будто надеясь прочесть там всю правду. Затем повернулся и закрыл за собой дверь.

Итак, я привел в порядок дела. Одним холодным утром я прогулялся до Уоррен-стрит и постучал в знакомую дверь. Дом показался мне меньше и более обшарпанным, чем когда я там жил.

Я не узнал впустившего меня привратника. Я попросил позвать Джосайю, и старый слуга вышел ко мне в холл. К моему величайшему смущению, он поцеловал мне руку.

Джосайя сообщил, что дом и остатки имения Винтуров теперь перешли к какому-то кузену в Канаде. Армейские власти временно реквизировали дом для нужд армии, расквартировав в нем дюжину офицеров. Джосайя и другие слуги, включая Мехитабель Типпет, пока оставлены здесь.

Я дал Джосайе денег и попросил поделиться с остальными, после чего написал адрес моей сестры в Шеппертоне. Если получится, я непременно попробую купить старого слугу.

Затем я отправился на негритянское кладбище, где была похоронена дочь Арабеллы и Ювенала. Цветы на могиле давным-давно исчезли. Снег и лед окончательно разрушили маленький деревянный крест, обломки которого лежали у края могилы. Я договорился с каменотесом установить небольшое каменное надгробие, вырезать там имя Хенриетта Барвиль, а также даты ее рождения и смерти.

Хетти-Петти. В моем сознании двое умерших детей обеих миссис Винтур стали одним ребенком.

Поселившись в таверне Фронса, я написал миссис Таунли и поблагодарил ее за доброту. Несколько недель мое послание оставалось без ответа. Но вскоре после допроса на комиссии по расследованию я получил записку с приглашением посетить дом на Ганновер-сквер в любое удобное для меня утро.

Дверь мне открыл новый привратник – того человека, которого я видел на причале Нормана, здесь уже не было. Меня провели в комнату слева от входа, прежде служившую Таунли приемной. Мистер Ингем, сидевший на месте секретаря, которое некогда занимал мистер Ноак, сердечно со мной поздоровался.

– Вы покинули Лонг-Айленд? – поинтересовался я.

– Да, сэр, – ответил он с широкой улыбкой. – Миссис Таунли попросила меня вернуться на прежнюю должность. Видите ли, она взяла на себя ведение дел покойного мужа и решила, что мои знания и опыт могут оказаться ей полезными.

Он провел меня в кабинет, который раньше был в безраздельном владении мистера Таунли. Теперь кабинет принадлежал его вдове. Она сидела за письменным столом покойного мужа перед раскрытой конторской книгой. Когда я вошел, миссис Таунли вышла из-за стола и присела в реверансе. Она, естественно, была в трауре, но казалась гораздо более жизнерадостной и раскованной, чем во время нашей первой встречи.

Я выразил ей свое соболезнование.

– Да, – поспешно отозвалась она. – Мистер Карне говорит, что точно не знает, как умер мой муж, однако склоняется к версии, что это дело рук мистера Ноака. – Она посмотрела прямо на меня, и иногда взгляд может сказать больше любых слов. – К сожалению, нам не суждено этого узнать. Ведь так? Вероятно, это даже к лучшему. – На ее губах появилась тень улыбки. – Впрочем, мы еще живы и должны жить дальше.

Когда мы закончили с комплиментами и соболезнованиями, миссис Таунли поинтересовалась моими планами на будущее. Я ответил, что в скором времени возвращаюсь в Англию, где мне придется покинуть Американский департамент.

– Я много об этом размышляла. И мистер Ингем тоже. – Миссис Таунли еще больше покраснела. – Прошу прощения за нескромный вопрос, сэр, но вы уже присмотрели себе другую должность?

– Еще нет.

– Тогда могу я сделать вам одно предложение? Как оказалось, у меня имеется кое-какая собственность в Лондоне, включая склад, которым мы сами пользуемся. Имущество досталось мне от отца. У нас есть управляющий в Лондоне, мистер Камнор, однако он далеко не молодой человек, а мистер Таунли не мог надзирать за его работой так хорошо, как мой покойный отец. И поступления от арендной платы существенно уменьшились. Кроме того, к северу от Сити имеется акр земли, используемый для коммерческого выращивания овощей. Говорят, в наши дни город стремительно развивается, и я подумала, не пора ли пустить эту землю под застройку.

– Что я должен для вас делать, мэм?

– Оценить положение дел, проверить счета и в случае согласия мистера Камнора взять на себя часть работы, если нам с вами удастся прийти к взаимопониманию. Я не знаю, что ожидает нас в будущем, но мистер Камнор рано или поздно выйдет в отставку, и мне понадобится на его место деловой человек.

Мы с миссис Таунли оговорили условия моей работы, которые были скорее адекватными, нежели щедрыми, а также обсудили различные меры предосторожности. Хваткая дама при всем своем великодушии умела склонить к невыгодной сделке. Мистер Ингем должен был составить контракт и выдать мне доверенность. Мы договорились, когда мне следует прийти за бумагами.

И куда подевалось то неуверенное в себе, робкое маленькое существо, которое я когда-то здесь встретил?! Похоже, смерть супруга помогла миссис Таунли сбросить невидимые цепи. Более того, смерть мистера Таунли ни в коей мере не сказалась на ее материальном благополучии. Хотя, конечно, по сравнению с другими женщинами любая вдова находится в более выгодном положении, поскольку может распоряжаться делами, не отчитываясь перед мужем или отцом.

– Чрезвычайно тронут вашей добротой, мэм, но почему именно я? – уже собравшись уходить, спросил я.

– Мой супруг как-то сказал, что вы способный человек. К тому же очень честный. – Она на секунду замялась, и я снова увидел прежнее робкое, неловкое существо, боявшееся своей тени. – А еще потому, сэр, что однажды вы были добры ко мне, а это само по себе является наилучшей рекомендацией.

Мой сменщик, некий мистер Торп, прибыл 13 марта. Я никогда не видел его раньше и не увидел сейчас, ибо он поддерживал со мной связь исключительно путем обмена письмами.

С тем же почтовым судном пришли для меня и письма из Англии. До мистера Рэмптона еще не дошли слухи о том, что произошло на льду Северной реки на рассвете 20 января. Поэтому он всего лишь велел мне передать все дела нью-йоркской конторы мистеру Торпу и вернуться домой как можно раньше. А сразу по приезде в Лондон мне надлежало явиться в Американский департамент для отчета о потраченных деньгах и прощальной беседы. И ни слова об Августе. О ней не было ни слова, к моему величайшему облегчению, и в лондонских газетах.

Я получил письма от сестры и от Лиззи. И это было куда более приятным чтением.

Поскольку я путешествовал по служебным делам, мне удалось сесть на борт фрегата его величества «Лидмут», направлявшегося в Канаду, а затем в Англию. Путешествие предстояло долгое, но лучше уж находиться в море, нежели торчать в Нью-Йорке.

Я взошел на борт в ночь накануне отплытия, поскольку мы должны были отчалить с приливом еще до рассвета. В тот вечер после ужина, завернувшись в плащ, я вышел на палубу, чтобы посмотреть с воды на огни большого города и фонарики, качавшиеся вверх-вниз на судах, заполнивших гавань.

Многие моряки фрегата получили увольнение на берег. И перевозившие их лодки сновали туда-сюда между кораблем и городом. Среди них был совсем молодой мичман, не старше двенадцати или тринадцати лет. Я наблюдал за тем, как он не без помощи товарищей поднимался по трапу.

Наконец, благополучно оказавшись на палубе, он огляделся по сторонам и направился прямо ко мне, выписывая зигзаги, словно двигаясь против ветра. Он остановился возле меня и, навалившись на леер, отдал мне честь.

– Мистер Сэвилл, сэр? – спросил он.

Голос парня еще не успел сломаться, и он начал фразу на низкой ноте, а закончил на высокой.

Я подтвердил, что это я. Палуба неожиданно накренилась у нас под ногами, что нередко бывает на кораблях, и рука парня соскользнула с леера. Мне пришлось его подхватить.

– Один джентльмен просил передать вам это, сэр.

Парень залез во внутренний карман бушлата и достал небольшой пакет. Я даже не успел его поблагодарить, так как он, поспешно отвернувшись, перегнулся через леер, и его обильно вырвало.

Пакет я открыл лишь вернувшись в каюту. Он был неправильной формы, из коричневой бумаги, перевязанный шпагатом. Когда я дотронулся до него, он чуть-чуть продавился.

Разрезав шпагат, я развернул пакет. И нашел внутри полфунта чая. А также клочок бумаги, на которой было написано всего несколько строчек:

Прошу Вас, не забывайте о неоценимом значении хорошего куска свинины с жирком, которую нужно глотать до тех пор, пока у желудка не останется сил отторгать еду. После чего нужно выпить несколько ложечек «копченого» чая с капелькой рома.

Это было средство от морской болезни, которое поставило меня на ноги по пути в Нью-Йорк. В записке не было ни обращения, ни подписи. Почерк показался мне незнакомым. Но я знал, кто отправил мне этот прощальный подарок из Америки. Я знал, что мистер Ноак сказал мне «до свидания».