Перед самым отъездом я сунул в руку миссис Типпет три гинеи. Бедняжке придется тратить их очень осторожно, чтобы не вызвать подозрения у соседей и не пробудить в них алчность.

Кроме того, мы оставили ей лепешки и сыр, а также наш скудный запас рома. Одно то, что Винтур пожертвовал ромом, помогло мне оценить степень ответственности, которую он чувствовал по отношению к бывшим арендаторам своей семьи. Ибо Джек Винтур был не из тех, кто спокойно отказывается от того ощущения приятной легкости, что дает спиртное. Однако в данном случае он ни секунды не колебался.

Итак, мы направились прямо к развалинам Маунт-Джорджа, здраво рассудив, что его репутация дома с привидениями может нас защитить.

– И все же, Джек, это форменное безумие, – увещевал я Винтура. – Если они нас увидят, то поднимут на ноги всю округу. И так уж необходимо подходить совсем близко к дому? Вы ведь сами видите, что в этом нет никакого смысла. Думаю, нам стоит отсюда уйти.

– Завтра. Я вам обещаю. – Посмотрев на меня, Винтур кивнул, словно прочел на моем лице именно то, что и ожидал. – Это усиливает дурные предчувствия. Разве нет? Я говорю о бедственном положении этих несчастных людей, ведь война делает из нас зверей.

Я кивнул, но ничего не сказал. Встреча с миссис Типпет и ее дочерью действительно усилила предчувствие нависшей над нами опасности. Я чувствовал, как страх скрутил холодным узлом мои внутренности. Прямо сейчас я отдал бы что угодно, лишь бы снова оказаться в относительной безопасности Нью-Йорка.

Мы переехали дорогу, пересекли участок густого леса и, преодолев примерно с милю пути, оказались с другой стороны поместья. Мы вернулись в неглубокую долину, служившую своего рода парком перед входом в особняк, но попали туда на некотором расстоянии от пруда, где обнаружили Мехитабель Типпет.

Жилая часть поместья уже виднелась на дальнем склоне холма. С этого ракурса можно было разглядеть скопление небольших дворовых построек, расположенных во впадине с одной стороны от дома и, похоже, не так сильно пострадавших от пожара. У некоторых даже уцелела часть крыши.

Мы решили не подъезжать прямо к развалинам, а сделали круг по опушке леса, использовав его в качестве укрытия. Если бы мы были в Англии, то на точно такой же дороге нас сразу обнаружили бы, однако в Америке даже на территориях, заселенных несколькими поколениями американцев, жилища местных жителей были разбросаны по необъятным просторам этой дикой земли.

Винтур провел нас к ручью, который струился по склону холма возле дома. Мы направились вдоль русла к развалинам, поскольку ручей в основном протекал по оврагу, обеспечивавшему нам хоть какую-то защиту. И тем не менее я не мог избавиться от неприятного ощущения, что за нами со всех сторон следят чужие глаза.

В нашей компании я был не единственным, кто мечтал оказаться подальше отсюда. Всю дорогу Грантфорд что-то сердито бормотал себе под нос. До меня донесся поток невнятных ругательств, но я счел за благо пропустить их мимо ушей. Абрахам молчал. Его черное лицо было покрыто тонкой пленкой пота, а глаза тревожно бегали по сторонам.

Русло ручья привело нас туда, что некогда было садом перед домом. Местность здесь шла террасами, и справа от нас возник так называемый утопленный забор: проходившая по дну оврага стена из числа тех, что принято называть «ха-ха». С другой стороны стены находился ровный участок земли площадью около акра, который некогда был площадкой для игр, расположенной непосредственно перед жилой частью дома.

Картина с изображением Маунт-Джорджа, висевшая в гостиной дома на Уоррен-стрит, создала у меня ложное впечатление как о размере, так и об основательности особняка. В жизни он оказался меньше, чем на картине, причем в качестве строительного материала было использовано больше дерева, нежели камня, в результате чего пожар и причинил столь ужасный ущерб.

Когда мы проезжали мимо пожарища, Винтур бросил мне через плечо:

– Все это не столь важно. Дом мне в любом случае никогда не нравился. К тому же он был слишком маленьким. Так что нет худа без добра. С Божьей помощью после войны мы все восстановим. Построим особняк в современном стиле, причем гораздо элегантнее.

Я вспомнил, как в горячечном бреду Винтур обещал мне роскошные апартаменты в Маунт-Джордже. Однако на сей раз он не вспоминал ни о моих апартаментах, ни о шкатулке с диковинками, которая была необходима для воплощения в жизнь его плана.

Мы двинулись дальше вдоль русла ручья. Утопленный забор постепенно становился ниже и наконец полностью исчез. В результате мы добрались до того места за развалинами дома, где выше по склону находилось скопление дворовых построек, частично скрытых неглубокой впадиной.

Я догадался, что это фермерское хозяйство первых поселенцев. Двор представлял собой закрытое пространство, образованное двумя амбарами без кровли, неровным рядом коровников, конюшен, свинарников и, наконец, кряжистым зданием с закопченными стенами из дикого камня, маленькими квадратными окнами, кирпичной печной трубой и даже куском уцелевшей черепичной крыши.

Винтур спешился, прикрепил поводья к стойке ворот и, посмотрев на меня, произнес:

– А вот и дом патруна[11], прежнего хозяина поместья.

– Дом в лучшем состоянии, чем особняк.

– Эти голландцы свое дело хорошо знали. Строили на века.

Я тоже спешился и вошел вслед за Винтуром в дом через единственный дверной проем, широкий и низкий. Сама дверь, сорванная с петель, валялась на земле. Дверь была дубовой, почерневшей от времени и по крайней мере два дюйма толщиной.

На первом этаже располагались две комнаты, в каждой из них стоял камин, подключенный к единственному центральному дымоходу. Оба камина были облицованы старыми делфтскими изразцами; сине-белые цвета, как ни странно, сохранили насыщенность, хотя многие изразцы треснули, а некоторые просто отсутствовали. Изначально окна и дверь имелись и с той стороны дома, что выходила на особняк, однако впоследствии оконные и дверные проемы заложили кирпичом, вероятно, чтобы работники фермы не имели возможности наблюдать за хозяевами. Узкая деревянная лестница, похожая на стремянку, вела из кухни в мансарду, где находились спальни. И хотя балки перекрытия уцелели, перегородки и половые доски исчезли: их или выломали, или сожгли прямо на месте.

Но самым поразительным было то, что каждый дюйм пола оказался под завалами ровного слоя мусора, словно какой-то злобный ангел, вооруженный молотком, пронесся по дому, сметая все на своем пути. Винтур шел по комнатам, не отрывая глаз от осколков прежней жизни у себя под ногами.

Все кругом было разрушено. Битое стекло, обломки лакированного дерева, обрывки шелка или бархата. Тут и там виднелись разбросанные книги с варварски разорванными корешками, пожелтевшие страницы шелестели на сквозняке, точно опавшие листья. Маленькая чугунная печь каким-то чудом уцелела, но лежала на боку. Печная труба, некогда соединявшая ее с дымоходом, была вырвана и валялась на другом конце кухни. Среди мусора блестели кусочки латуни. Я увидел циферблат и механизм напольных часов, покоящиеся на остатках деревянного корпуса. С циферблата мне улыбалось веселое солнышко.

– Боже правый! – ахнул я. – Неужели это дело рук мародеров?

Винтур бросил на меня хмурый взгляд:

– Эдвард, они пришли сюда не ради наживы. Это была месть.

– Но кому?

– Мистеру Фруду, конечно. Здесь находились его кабинет и лаборатория. Его самая большая страсть. Он тут буквально со всего пылинки сдувал. Обожал это место, точно ребенка. – Винтур разразился хриплым лающим смехом. – Нет. Пожалуй, оно было ему дороже любого ребенка.