По-моему, Пирсфилд даже вздохнул с облегчением, когда мы расстались. Похоже, мы связывали ему руки. А поскольку мы не стали просить вернуть нам деньги, которые он получил за наше сопровождение, то он, собственно, ничего не терял.

Итак, мы вчетвером продолжили путь по направлению к Маунт-Джорджу. Путешествие было нелегким, на нашем пути лежали густые леса и скалистые горы. Меня удивила дикость и пустынная безотрадность здешних мест. Несмотря на близость Нью-Йорка, мы практически не видели каких-либо признаков, что здесь живут люди, будь то европейцы, негры или индейцы.

Нам пришлось больше идти пешком, нежели ехать верхом, поскольку мы старались избегать по мере возможности даже самых неприметных дорог. Однажды в нас даже стреляли. Это случилось, когда мы проезжали мимо какой-то фермы к северу от Уайт-Плейнса. А еще нам дважды приходилось ехать окольными путями, чтобы избежать встречи с отрядами милиции повстанцев. Впервые в жизни я осознал, каково это – быть дичью во время охоты. На Спорных территориях я понял, что чувствуют лиса или олень, преследуемые сворой гончих псов.

Винтур уверенно вел нас по местности, которая казалась мне непроходимой. Наша экспедиция вдохнула в капитана новые силы. Несмотря на подстерегавшие нас опасности и неудобства, он пребывал в отличнейшем расположении духа.

– До чего же я ненавижу и презираю город! – признался мне Винтур. – В любой момент готов променять его на деревню. Человек должен иметь возможность вдохнуть свежий воздух полной грудью.

– Не сомневаюсь, – ответил я. – Но человек также должен иметь возможность спать на удобной кровати, есть хорошую пищу и быть избавленным от кровососущих насекомых.

Раскатисто расхохотавшись, капитан заявил, что я такой же чудак, как и мистер Голдсмит, и насмешливо поинтересовался, не хотелось ли мне стать драматургом. В этот самый момент мы как раз вели наших лошадей через дурно пахнувшее болото, где растения цеплялись за щиколотки, а трясина норовила стянуть с нас сапоги.

На третьи сутки после отъезда из Нью-Йорка мы остановились на ночлег в заброшенной деревянной хижине и с наступлением темноты даже рискнули разжечь небольшой костер, так как хижина находилась в лощине в окружении скал.

Мы жадно набросились на еду, насколько нам позволяли тающие прямо на глазах съестные припасы, а насытившись, перешли к рому с водой. Мы выпили за короля, потом – за здоровье друг друга. В нашей хижине царила едва ли не праздничная атмосфера, поскольку, по мнению Винтура, до Маунт-Джорджа оставалось не более десяти миль.

Мы с Винтуром сидели вдвоем. Грантфорд и Абрахам ночевали возле лошадей. Единственным источником света в хижине была лучина на земляном полу между нами. Несмотря на усталость, нам совсем не хотелось спать. Мы лениво переговаривались, подобно всем людям, которым комфортно в обществе друг друга.

После продолжительной паузы Винтур спросил:

– Полагаю, мы с вами друзья?

– Конечно друзья. – В темноте я мог разглядеть лишь смутные очертания его тела, но не видел лица.

– Тогда я хотел бы, чтобы вы звали меня Джеком. Друзья зовут меня именно так. Мы, американцы, более свободно обращаемся с формальностями.

– Тогда я с превеликим удовольствием так и сделаю. А вы должны звать меня Эдвардом.

В разговоре снова возникла пауза. Полагаю, мы с ним и до того были в некотором смысле приятелями. Однако общие опасности сближают мужчин и становятся фундаментом для крепкой мужской дружбы.

А потом Винтур меня удивил.

– Скажите, вы скучаете по ней? – внезапно спросил он. – Я имею в виду вашу жену. Вы ведь не видели ее уже больше года.

– Да, – без особого энтузиазма отозвался я. – Полагаю, что так.

– Судя по вашему тону, вы не слишком переживаете из-за разлуки с женой.

Мы были словно два католика в исповедальне. Ром и усталость, ощущение опасности и темнота побороли мою обычную сдержанность.

– Она мать нашей дочери. А это уже дорогого стоит.

– Да, но вы когда-нибудь ее любили?

– Ну да. Можно и так сказать. Я хотел жениться. И моя жена… она казалась во всех отношениях подходящей.

– Подходящей, – задумчиво протянул Винтур. – А-а-а… это племянница старины Рэмптона?

– Совершенно верно. У мистера Рэмптона нет собственных детей. – Я глотнул рома. – Однако она вышла за меня замуж без его разрешения. И уже потом я обнаружил, что он никогда ее особенно не любил. Впрочем, я не осуждаю его. Моя жена – глупая женщина, и жить с ней довольно нелегко.

Ну вот и все. Неприглядная правда выплыла наружу, та горькая правда, в которой я сам себе не решался признаться. Я женился на Августе, потому что у мужчины должна быть жена и потому что мне казалось, эта партия поможет моей карьере в Американском департаменте. Августа же вышла за меня, потому что находила меня привлекательным и достаточно амбициозным мужчиной, из которого она с помощью семейных связей сможет вылепить для себя идеального мужа. Она рисовала для нас блестящее будущее: я стану заместителем министра в правительстве, а она – женой высокопоставленного чиновника. Она мечтала о салоне, где могла бы развлекать богатых и влиятельных людей, которые будут толпами стекаться туда, отдавая ей дань восхищения. Она мечтала о присвоении мне рыцарского звания и уже видела себя леди Сэвилл.

Самая неподходящая причина для заключения брака, за что мы и поплатились. В результате я оказался здесь, на Спорной территории, на другом конце света, в самый разгар войны. У меня была жена, хотя лишь формально, но не фактически, и дочь, которую я уже больше года не видел. А поскольку моя миссия постоянно продлевалась, я все больше убеждался в том, что мистер Рэмптон отправил меня в Нью-Йорк, желая избавиться от меня и, быть может, наказать за безрассудство. Если кто и оказался в дураках, так это я.

– Простите, – произнес Винтур. – Я вовсе не собирался совать нос не в свое дело. Меня удивляет, что вы не смогли найти себе утешения. В Нью-Йорке полно прекрасных женщин, которые…

– Нет, – ответил я. – Мне это не нужно. Можете считать меня занудным моралистом.

– Отнюдь. Скорее загадочным. Совсем как сфинкс. – Лучина заморгала и погасла, нас окутало удушливой тьмой, а тем временем Винтур торопливо продолжил, словно опасаясь, что передумает и побоится открыть мне душу: – Я женился на Белле, потому что она была наследницей Фруда. Что не устроило нас обоих. Но я понял это лишь тогда, когда вернулся из Канады.

Я не ответил. Что имел в виду Винтур? Что он не любит жену или что переоценил ее состояние, растаявшее из-за войны? Я вспомнил, как жестоко капитан обошелся с ней в марте, незадолго до разбойного нападения на него, повлекшего за собой лихорадку: он ударил жену в саду. Не вмешайся бы я тогда, в пьяном безумии он наверняка ударил бы ее еще раз.

– Я знаю, мужчины ее вожделеют. – Голос Винтура звучал так тихо, что я с трудом разобрал слова. – Я вижу это по их глазам. Таунли. Марриот. – Капитан замолчал, я почувствовал, что он повернул голову в мою сторону, и задержал дыхание, ожидая, что он сейчас добавит в список мое имя. – Эти мужчины похожи на гончих с высунутыми языками. Но она моя жена. Она мне никогда не изменит. Хотя кто знает? Игра еще не окончена. Все зависит от того, что произойдет в Маунт-Джордже.

Я ждал, однако Винтур не объяснил смысл своих слов. Имел ли он в виду шкатулку с диковинками, что бы это ни значило. Сможет ли та шкатулка хоть как-то склеить их брак? Я открыл было рот, чтобы спросить напрямую, но услышал, как Винтур зевнул в удушливой темноте и, судя по шорохам, сменил положение тела.

– Надеюсь, теперь я усну, – произнес он. – Спокойной ночи, Эдвард.

– Спокойной ночи, Джек, – ответил я.