В ту ночь капитан Винтур мирно спал целых шесть часов. К утру лихорадка ослабла. Капитан даже выпил немного бульона и небольшой бокал вина.

Итак, кризис миновал. Весь день я провел в конторе. А когда вечером вернулся на Уоррен-стрит, то ужинал вдвоем с судьей. Капитан выпил еще бульона и теперь снова заснул. Миссис Винтур пока не оправилась от ужасной простуды, а миссис Арабелла слегла с мигренью.

Судья Винтур свято верил, что его сын выздоровел исключительно благодаря мне, и никакие мои доводы не могли поколебать эту уверенность.

– Он прислушивается к вам, мой дорогой сэр, – сжал мою руку судья. – Он вам доверяет. Полагаю, вы смогли убедить его, что все будет хорошо. После этого он сумел заснуть, и природа наконец взяла свое, став для него лучшим доктором.

Мы провели почти час за бутылкой вина. Под конец судья даже разоткровенничался:

– Не понимаю желания сына вернуться в Маунт-Джордж. Квинтэссенция глупости.

– Наверняка он просто бредил в сильном жару.

– Думаю, нет. Он уже давно вынашивает этот план. Разве нет? И что за шкатулка такая, о которой он все толковал?

– Разве вы не говорили мне, что у вашего брата тоже была шкатулка с диковинками? – спросил я.

– Да, но, конечно, не в Маунт-Джордже.

– Быть может, лихорадка вызвала у него видения, – улыбнулся я.

– Теперь вспомнил. – Судья наморщил лоб. – Я действительно рассказал вам, что у моего брата было собрание старинных редкостей. Вы еще тогда спросили, не упоминал ли бедный мистер Пикетт о шкатулке с диковинками во время своего визита сюда.

– Навряд ли то была одна и та же шкатулка, – заметил я. – В любом случае прошлой ночью капитан молол всякий вздор. Вы ведь помните, он что-то говорил о моих мифических апартаментах в Маунт-Джордже. И один раз даже назвал меня Ювеналом. Интересно, с чего вдруг?

– По крайней мере, это я могу объяснить. – Судья повернул голову в сторону стоявшего за его стулом старого слуги. – Посмотрите… это Джосайя. Вы, наверное, помните, я говорил вам, что он вырос вместе с моим братом Фрэнсисом? Так вот, Ювенал был рабом Джона. Когда сыну исполнилось шесть лет, я подарил ему на день рождения того парня в качестве товарища для игр, – сказал судья и, наклонившись ко мне, тихо продолжил: – Но вернемся к дикой причуде Джона насчет Маунт-Джорджа. Ради всего святого, попытайтесь отговорить его, если он снова упомянет об этом. Нет никакого смысла туда ехать, пока в округе не восстановится общественный порядок.

Я обещал сделать все, что в моих силах, и разговор перешел на другие темы. Спустя сорок пять минут мы пожелали друг другу спокойной ночи. Судья пожал мне руку, что случалось нечасто, сопроводив это словами:

– Видите ли, я уверен только в одном. Мой сын считает вас своим другом. После возвращения из Канады он действительно находился не в лучшей форме, однако в глубине души он очень хороший мальчик, хотя, полагаю, его следует называть мужчиной. И он удостаивает своей дружбой далеко не каждого.

Я осторожно высвободил руку:

– Для меня большая честь считаться его другом, сэр.

– Дамон и Пифий, – улыбнулся судья. – Верные друзья из Античности. Джон сравнил ваши отношения с их дружбой. Мне было бы крайне приятно, если бы это оказалось чистой правдой.

На следующее утро я отказался принимать в конторе посетителей и сел писать меморандум об убийстве мистера Пикетта. В интересах мистера Рэмптона и его начальников я снова изложил обстоятельства дела и детально перечислил меры, принятые мной и майором Марриотом по расследованию преступления в августе прошлого года и после того.

В заключение я написал, что мы не обнаружили каких-либо новых фактов, но добавил, что мы, естественно, не станем закрывать дело и выдадим ордер на арест негра со шрамами на лице, который, возможно, имеет отношение к убийству.

Присыпав песком последнюю страницу, я перечитал свой отчет. Мы с Марриотом сегодня же подпишем меморандум, и он уйдет на следующем пакетботе с остальной почтой домой.

Я решил, что не стану запутывать дело упоминанием сплетен, досужих домыслов и недостоверной информации, поэтому не стал писать о двух важных моментах, о которых узнал от преподобного доктора Слайпа: во-первых, что в 1776 году Пикетта видели в Нью-Йорке в военной форме повстанческой армии, а во-вторых, что ранее он продал свои земли в Северной Каролине мистеру Фруду из Маунт-Джорджа. Я также не стал упоминать о том, что капитан Винтур, зять мистера Фруда, придает слишком большое значение какой-то шкатулке с диковинками. А еще я опустил информацию о том, что мистер Фруд был убит в Маунт-Джордже, а я квартирую в доме его дочери в Нью-Йорке.

По тем же самым причинам я решил, что, пожалуй, не стоит открываться майору Марриоту. Ведь я не мог рассчитывать на его молчание. Кроме того, каждый государственный служащий хорошо знает, что при возникновении любых сомнений лучше не будить спящую собаку.

Все верно, чистая правда. На самом деле скорее даже не правда, а проявление благоразумия. Впрочем, все это было лишь покровом, скрывавшим другую, более глубокую правду: тут явно была некая интрига с участием Винтуров, и я, не узнав больше о сути дела, не желал предпринимать какие-либо действия, которые могут иметь необратимые последствия.

Я был государственным служащим, верным своему ведомству и короне. Но я также был человеком из плоти и крови и многое принимал близко к сердцу. Я привязался к Винтурам, ко всем четверым, хотя к каждому из них по-разному. И я не хотел причинять им лишнюю боль или доставлять неприятности, ибо они и так испили эту горькую чашу до дна.

Полагаю, все сводилось к вопросу лояльности, и я попытался скрупулезно взвесить все дозы своей лояльности, чтобы каждая из них была точно отмерена.

Несмотря на тяжелые ранения, несмотря на лишения, выпавшие на его долю после Саратоги, несмотря на чрезмерное увлечение «румбо», капитан Винтур шел на поправку со скоростью, безмерно удивлявшей лечившего его врача и сиделок. Спустя три дня лихорадка ослабла, а рана на плече больше не сочилась гноем. И все же он был крайне слаб, а потому очень много спал.

Старой миссис Винтур разрешили навестить сына. Она принесла ему желе из корня маранты и, примостившись, словно птичка, на краешке кровати, собственноручно покормила его. Я еще никогда не видел ее такой счастливой и такой энергичной. Казалось, она черпала силы в слабости сына.

По мере того как Винтур поправлялся, его характер ухудшался. Теперь я понимал капитана гораздо лучше. Я видел, что безделье утомляло его. Он не был большим любителем чтения. Заточение в четырех стенах сводило беднягу с ума.

Постепенно у меня выработалась привычка заходить к нему: иногда после обеда, если я обедал на Уоррен-стрит, иногда и по вечерам. Он хотел знать, о чем говорят в штаб-квартире и сплетничают в кофейнях, чем занимаются люди на улице, кто приехал в город, а кто уехал. Как ни странно, но между нами возникала неожиданная близость.

Иногда мы играли в карты, шашки и триктрак. После того вечера перед Рождеством я дал себе клятву никогда больше с ним не играть. Но теперь Винтур изменился, да и я, вероятно, тоже. Мы играли не на гинеи, а всего лишь на пенни. Постельный режим лишал капитана возможности пить больше нескольких бокалов вина в день. В результате его голова прояснилась, он открыл в себе удивительный талант рассчитывать шансы, и я проиграл больше, чем выиграл.

Еще с неделю капитан оставался в своей комнате. И я впервые увидел его спальню при дневном свете. Справа от камина висел небольшой и достаточно топорный портрет двух мальчиков: один был в зеленом сюртуке, а другой – в синем. Я подозревал, что это портрет кисти колониального художника. Мальчикам было около десяти лет. На заднем плане было изображено нечто напоминающее нагромождение античных развалин: разбитые колонны, разрушенные стены и мраморные статуи без голов. Мальчик в зеленом был европейского происхождения. Его глаза казались невероятно большими, и он с обаятельной улыбкой смотрел на вас из своего далекого прошлого. Однако черты смуглого лица мальчика в синем были типично африканскими, хотя довольно правильными и даже красивыми. Он смотрел на своего товарища, но без тени улыбки. На шее у него был серебряный ошейник.

Заметив мой интерес к картине, Винтур перестал тасовать колоду карт:

– Как, по-вашему, я сильно изменился?

– Прошу прощения… ах да, теперь понимаю! Так мальчик в зеленом сюртуке – это вы?

– Да. Моя мать заказала портрет. На самом деле позировать – наискучнейшее занятие. Надевать свой лучший костюм и часами стоять неподвижно!

– Ну а негр?

– Мой раб Ювенал. Какое-то время мы были не разлей вода. Он делал со мной уроки, и мы вместе занимались спортом. Похоже, в конце концов он даже стал ученее нашего учителя.

– Вы называли его имя в горячечном бреду.

– Неужели? – Винтур выкладывал карту за картой на стол. – Не сомневаюсь, я нес всякий вздор.

– А что с ним случилось?

– С Ювеналом? Он умер. А теперь ваш ход, сэр, и я дам вам возможность отыграться.

Мы сыграли еще одну партию в пикет. Винтур выиграл.

– Между прочим, сэр, а как там моя жена? – уже после игры спросил Винтур.

Вопрос меня озадачил. На секунду я даже подумал, не было ли это намеком на некую неподобающую интимность с моей стороны.

– В последнюю неделю я практически не видел миссис Арабеллу, сэр, – ответил я. – По-моему, у нее болела голова и она оставалась в своей комнате.

Винтур собрал карты.

– В последнее время у нее постоянно что-то болит, – пробормотал он.

Покинув в тот день комнату Винтура, я столкнулся на лестничной площадке с Ноаком. Он выходил из комнаты отдыха, предоставленной в распоряжение дам, хотя пользовалась ею только миссис Арабелла.

Я немало удивился, увидев Ноака. Он был частым гостем в библиотеке, изредка я встречал его в гостиной, где он читал старой миссис Винтур. Но я никогда не сталкивался с ним на этом этаже дома, предназначенном только для домочадцев.

Он поклонился мне. Я пожелал ему доброго дня.

– Судья попросил меня взять книгу у миссис Арабеллы. – Он развел руками, продемонстрировав, что они пустые. – Но я ничего не нашел.

– Вероятно, я могу вам помочь. А что это за книга?

– Экземпляр «Спектейтора», сэр.

– Я непременно справлюсь у миссис Арабеллы, когда увижу ее. А какой именно номер нужен судье?

– Третий.

Поблагодарив меня, Ноак проследовал за мной вниз по лестнице.

В тот вечер за ужином я перевел разговор на мистера Ноака.

– Очень услужливый молодой человек, – заметил судья Винтур. – Сегодня днем я сказал, что хочу немного отвлечься, и он заявил, что просто обязан принести мне конкретный номер «Спектейтора» с крайне любопытным обзором клубов. Он перевернул весь дом вверх дном в поисках нужного экземпляра и был буквально убит горем, когда не сумел его отыскать.

Факт остается фактом. Ноак оказался в дамской гостиной, когда там никого не было. И зашел туда, похоже, под надуманным предлогом.

Я взял грецкий орех из стоящей передо мной миски.

– Капитан Винтур показал мне свой детский портрет, сэр.

– Тот самый, что висит в его комнате? – Судья передал мне щипцы для орехов. – Портрет написал художник из Филадельфии. Он содрал с нас кругленькую сумму, но миссис Винтур хотела самого лучшего. А Джон настоял, чтобы рядом с ним изобразили и Ювенала.

– Того маленького раба?

– Да. В те дни они были не разлей вода. Постоянно затевали какие-нибудь проказы.

Орех раскололся, и кусочки скорлупы разлетелись по всему столу.

– А что с ним случилось?

– С Ювеналом? – Судья моментально утратил всю свою жизнерадостность. – Очень печальная история. Когда Джон ушел на войну, он оставил Ювенала в Маунт-Джордже с Беллой и мистером Фрудом. Но Ювенал пошел неверной дорожкой. Пропитался тлетворным духом тех революционных времен. Может, взыграла дурная кровь? Не имею понятия. Один Господь знает, что творится у них в голове! Я имею в виду негров. Даже у лучших из них. – Мистер Винтур пальцем поманил к себе Джосайю, старый слуга подлил мне вина, после чего судья продолжил: – Да-да. Он сразу сбежал, украв деньги, причем, заметьте, в самый тяжелый период войны, оставив хозяйку и ее престарелого отца лишь с горсткой слуг в окружении враждебно настроенных солдат повстанческой армии. А Белла уже тогда отличалась слабым здоровьем. – Он выпил еще немного вина. – Впрочем, худшее было впереди. Этот вероломный мерзавец вернулся глухой ночью. Наверняка собирался ограбить дом, а может, и отомстить за надуманную обиду. Бог его знает… ведь от нас он видел лишь самое доброе к себе отношение. А затем… – Судья замолчал, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Сэр, не стоит травить себе душу. Я…

– А затем этот черный дьявол убил беднягу Фруда. Будь у негодяя такая возможность, он наверняка убил бы и бедняжку Беллу. Но Господь милостив! Мириам его застрелила.

– Прошу прощения, сэр. Мне не следовало ворошить столь тягостные воспоминания. Я понятия не имел.

Но судья отмахнулся от моих извинений:

– Откуда вам было знать? Мы должны благодарить Всевышнего, что хотя бы Белла сумела спастись. Мы живем в ужасные времена. Но прошу вас, сэр, держите язык за зубами. Мы не слишком хотим, чтобы подробности этого дела стали всеобщим достоянием.

Поднявшись в тот вечер к себе в спальню, я услышал шорохи в дамской гостиной. Было слишком поздно узнавать насчет экземпляра «Спектейтора», а именно это я и планировал сделать, чтобы вывести Ноака на чистую воду. Тем не менее я остановился на лестничной площадке и прислушался.

Там, за дверью, плакала женщина.