В конце мая мистер Таунли устроил увеселительную прогулку на Лонг-Айленд на скачки и пригласил меня присоединиться к их компании. Мы переплыли на пароме реку, а в Бруклине нас уже ждали нанятые экипажи.

Поток колясок, всадников и пешеходов устремился на восток, в сторону обширных пустошей, где проводили скачки. В тот день все пребывали в праздничном настроении. Среди толпы покачивались портшезы. Наша компания из шести человек от души веселилась. Мы чувствовали себя совсем как мальчишки, которых отпустили с уроков.

И мне даже странно было думать, что всего в нескольких милях на север плавучие тюрьмы со своим зловещим грузом под палубой гнили в Уоллабут-Бей, а восточная часть Лонг-Айленда представляла собой огромную полосу разоренной земли в результате рейдов повстанческих вельботов из Коннектикута. Но, Господь свидетель, в Нью-Йорке часто было так: пышные увеселения и непомерная роскошь мирного времени существовали бок о бок с самыми мрачными последствиями войны.

Огромная толпа собралась на пустоши, названной Аскот в честь куда более цивилизованного места проведения скачек в Англии. Временный городок из палаток, киосков и ларьков вырос как грибы вокруг ипподрома. В толпе плечом к плечу стояли представители всех слоев общества.

Пока мы ехали по дороге к месту проведения скачек, я слышал хриплые звуки трубы, перемежающиеся барабанной дробью. Наконец мы приблизились к источнику шума: его производил маленький человечек в синем камзоле, покрытом потускневшим золотым кружевом. Левую ногу ниже колена ему заменяла деревянная. Несмотря на этот дефект, он неуклюже продвигался в толпе с помощью костыля, который использовал скорее как способ прокладывать себе дорогу, чем средство поддержки. На шее у инвалида на кожаном ремне висел небольшой барабан. И когда маленький человечек не дул в трубу, то использовал этот духовой инструмент как палочку, чтобы бить в барабан.

Рядом с инвалидом шагал здоровяк, скрытый под сложной конструкцией с занавесками, качавшимися из стороны в сторону. В свое время полотно было раскрашено полосами, предположительно красными и предположительно вертикальными, но художнику явно не хватило ни умения, ни краски. Занавески свисали практически до земли, открывая взору лишь бледные икры да башмаки скрытого под конструкцией человека.

Когда наша компания поравнялась с этой странной парочкой, мужчина в синем сюртуке, сунув трубу под мышку, снял свою широкополую шляпу.

– К вашим услугам, ваша честь! – крикнул он. – Лучшее драматическое представление, которое вы увидите вне стен Королевского театра на Друри-лейн.

Таунли сердито оскалился:

– Если ты не уберешься с нашего пути, я сдам тебя военной полиции за препятствие проезду по королевской дороге.

Инвалид хихикнул, словно Таунли отмочил веселую шутку. Тем не менее он со своим спутником вжались в изгородь на обочине дороги. Когда мы проезжали мимо, я мельком увидел белое потное лицо второго мужчины в прямоугольнике театральной конструкции, которую он нес на своих плечах. Разинув рот, он смотрел на нас грустными карими глазами, словно это мы разыгрывали некий спектакль, а он был зрителем.

До ипподрома мы добрались вскоре после десяти. Таунли тут же провел нас к палатке с полосатым навесом, где продавали освежающие напитки, а его слуга занялся лошадьми. Мы нашли столик и сели утолить жажду.

Разговор в основном крутился вокруг сравнительных достоинств лошадей, которые сегодня будут участвовать в скачках. Я не принимал особого участия в обсуждении, поскольку не был слишком азартным человеком, да и вообще не слишком хорошо разбирался в этом виде спорта. Более того, мое внимание отвлекала праздничная толпа, которая все прибывала, обтекая нашу палатку.

Волею случая балаганщики, с которыми мы столкнулись на дороге, устроились неподалеку от нас. Здоровяк, несший на себе сложную конструкцию, положил ее на землю и вытер вспотевший лоб. Его широкое лицо блестело, словно полная луна. Он был не выше своего товарища, но почти вдвое шире. Помимо передвижной театральной будки, он нес на плече большой ящик, который осторожно поставил на землю, снял с него крышку, привязал к передней стенке и принялся выкладывать на траву марионеток.

Вскоре перед взором публики предстал самый настоящий кукольный театр, начали собираться зрители. При этом одноногий зазывала постарался, чтобы между миниатюрной сценой и палаткой с прохладительными напитками, где мы сидели, оставалось свободное пространство.

Время от времени зазывала бил в барабан и дул в трубу.

– Трагическая история Панча и Джоан! – кричал он. – С участием Дьявола и Палача!

Таунли бросил раздраженный взгляд в сторону балаганщиков.

– Какого черта они устроили такой тарарам?! – Подозвав официанта, он указал на кукольный театр. – Убери их отсюда! Я не слышу собственных мыслей.

Официант принялся возражать, но управляющий заведением, который знал, кто такой Таунли, поспешил уладить дело, к полному удовольствию последнего. Кукольники переместились подальше от нас.

Нам не пришлось долго ждать. Скачки начались в одиннадцать утра. В тот день было четыре заезда, причем все с участием джентльменов на собственных лошадях. Я не большой знаток экстерьера лошадей, но все-таки поставил десять шиллингов на фаворита в следующем заезде. Я выбрал гнедую лошадь с белой отметиной на носу исключительно по той причине, что, когда я был маленьким, у моего отца была точно такая же.

Выбранная мной лошадь вовсе не была фаворитом, ставки на нее составляли семь к одному. В забеге участвовали двенадцать лошадей с призовым фондом тридцать гиней и элегантным седлом, предназначенным для победителя, стоимостью еще двадцать гиней. Но дуракам везет, и моя лошадь пришла к финишу первой, вырвавшись на полтора корпуса вперед. В результате я единственный из всей нашей компании остался в выигрыше.

Пообедав на ипподроме, мы поехали обратно в Бруклин. Возле паромной переправы находилась большая таверна, построенная из камня, который в этих местах был редкостью. Заведение славилось своими рыбными ужинами, и слуга Таунли заказал для нас столик.

Мы закончили трапезу уже в середине вечера. Паром в город отправлялся лишь через три четверти часа. В обеденном зале стало невыносимо душно. Я оставил своих спутников продолжать возлияния и вышел на улицу глотнуть свежего воздуха.

Деревня была забита возвращавшимися с ипподрома гуляками. Многие были в подпитии, некоторые до положения риз, и веселье становилось все более разнузданным, а иногда и более злобным.

Среди толпы я увидел будку кукольного театра. Представление было в самом разгаре. Одноногий призывал зрителей не скупиться и обещал, что за это они смогут увидеть редкий жест. Какой-то высокий худой мужчина лежал на земле прямо перед кукольной будкой и громко храпел.

– У мистера Панча прямо-таки беда с миссис Джоан, – хрипло вещал одноногий заговорщицким тоном. – Дело в том, что ей хочется облегчиться в самый неподходящий момент. – Он вдруг заговорил тонким писклявым голосом, который должен был сойти за женский. – Что не слишком-то прилично. Ведь так? Мистер Панч очень, очень недоволен.

На крошечной сцене Панч дубасил Джоан палкой, приговаривая уже обычным голосом, что, он надеется, дьявол заберет женушку туда, где ей самое место из-за ее вопиющего бесстыдства. Джоан голосила, что ей уже невмоготу и она больше не в силах терпеть, и в конце концов повернулась спиной к зрителям, наклонилась и задрала юбки. Я мельком увидел конец маленькой кожаной трубки. Внезапно оттуда с неожиданной силой вырвалась тонкая струйка воды, забрызгав ногу спящего мужчины. Находившиеся рядом с ним зрители, зажимая нос, поспешно отскочили в сторону. Толпа радостно взвыла. Пьяный заворочался во сне и снова застыл.

Зазывала возбужденно подпрыгивал на единственной ноге.

– Я очень надеюсь, миссис Джоан сможет контролировать свой кишечник! – крикнул невидимый кукловод по-прежнему заговорщицким тоном. – А иначе я буду вынужден упасть в обморок!

В этот момент толпа передо мной раздвинулась, и я наконец ясно увидел лицо жертвы. Этот человек потерял шляпу и парик. Щеки и подбородок заросли рыжей с проседью недельной щетиной.

Храп прекратился. Мужчина открыл глаза. Он ошалело таращился на возвышавшуюся над ним будку и веселые лица вокруг.

И в этот самый момент я узнал его.

– Прекратите! – Я вышел вперед и положил руку на плечо одноногого зазывалы. – Все! Повеселились, и хватит. Оставьте его в покое.

Одноногий уставился на меня, оскалив зубы:

– С какой стати?

Зрители недовольно зароптали, кто-то из них меня толкнул. Пьяный отполз от кукольной будки, приняв сидячее положение.

– Потому что, если вы оставите его в покое, я у вас в долгу не останусь, – заявил я. – А если нет, я позову своего друга мистера Таунли, заместителя суперинтенданта полиции, и мы передадим вас начальнику военной полиции. Я только что отужинал с мистером Таунли в таверне. Впрочем, вы его знаете. У него сегодня уже была причина послать вас куда подальше.

Ропот слегка улегся. Пьяный попытался встать, но со стоном снова упал и потер правую руку.

У одноногого зазывалы забегали глаза.

– Значит, вы в долгу не останетесь, сэр?

Я понизил голос:

– Пять шиллингов. А иначе полиция и тюрьма. Вам решать.

– Покажите деньги, сэр.

Я вынул пригоршню серебра. Он потянулся за деньгами. Но я поспешно сжал монеты в кулаке и спросил:

– Ну что?

– Ну ладно. Так и быть, по рукам, – кивнул он.

Толпа мало-помалу рассеивалась. Я вложил монеты в руку одноногого зазывалы. Он посмотрел на меня и пожал плечами, не скрывая своего презрения. Его товарищ уже начал укладывать кукол в ящик.

Я повернулся к лежавшему на земле человеку. Теперь мы с ним остались одни. Он хмуро смотрел на меня.

– Поднимайтесь, капрал Грантфорд, – сказал я.

Когда на следующее утро я пришел в контору, Грантфорд уже поджидал меня.

Сейчас он разительно отличался от того человека, которого я встретил вчера вечером в Бруклине. Он был в черном костюме, вытертом и блестевшем от старости, но аккуратном и чистом. На голове потрепанный, слегка маловатый ему парик. Он недавно побрился, и на гладкой коже щек алело раздражение от бритвы. Он стоял у дверей в приемную, прямой как шест и такой же тощий. Его правая рука покоилась на перевязи.

Отперев дверь своей личной комнаты, я пригласил Грантфорда следовать за мной, после чего сел за стол и внимательно посмотрел на него. Несмотря на вчерашний пьяный загул, сегодня он выглядел совершенно трезвым. В общем-то, я не обнаружил на его лице следов беспробудного пьянства.

– Если честно, я не был уверен, что вы придете, – сказал я.

Он не ответил. Вчера вечером я дал ему несколько шиллингов и велел утром прийти ко мне в контору, хотя и не исключил вероятности, что он пропьет деньги.

– В последний раз, когда мы встречались в этой комнате, вы были капралом в Двадцать третьем полку Королевских уэльских фузилеров, – продолжил я. – Но теперь, по-видимому, вы больше там не служите. Что случилось?

– Меня комиссовали. – Он дотронулся до правой руки. – Отправлен в почетную отставку.

– Насколько я понимаю, вы были ранены?

– Огнестрельное ранение в руку, сэр. Пуля из мушкета. Вскоре после нашей встречи здесь.

– Но почему вас комиссовали? Рана не зажила?

– Зажила, сэр. Но неправильно. Рука утратила подвижность. – Он показал мне, что не в состоянии поднять руку выше плеча, быстро согнуть в локте или помахать ею из стороны в сторону. – Я умею стрелять из мушкета не хуже любого другого, но не могу заниматься строевой подготовкой. И не могу отдать честь офицеру.

Мне пришлось чуть ли не клещами вытягивать из него всю историю, поскольку Грантфорд был северянином и ему нелегко давался разговор с малознакомыми людьми, даже с такими благожелательными, как я. В марте он вместе с другими солдатами патрулировал Спорные территории, и при отступлении к Королевскому мосту его подстрелил снайпер повстанцев.

Когда стал очевиден характер ранения Грантфорда, полковник уволил его со службы и дал хорошую рекомендацию. Грантфорд также получил единовременное пособие, но сразу пропил половину денег, а вчера попытался поправить свое материальное положение на скачках. Все закончилось полным провалом, и бедняга решил найти утешение на дне бутылки с ромом. И пока он валялся в Бруклине в невменяемом состоянии, у него украли все оставшиеся деньги. Вор также обчистил его карманы, стащив не только карманный нож, но и выданную полковником рекомендацию.

– Ну и что вы теперь намерены делать? – спросил я.

Грантфорд ничего не ответил и только едва заметно повел плечами. Я не хуже его знал, что в Нью-Йорке полным-полно людей без гроша в кармане и без каких-либо надежд на будущее: беженцев без имущества, торговцев без торговли, подмастерьев без мастеров и солдат, лишившихся из-за ранения средств к существованию. И эту социальную прослойку неудачников в любой момент могло затянуть в трясину, населенную жуликами, бродягами и нищими.

– Мне нужен привратник, – сказал я. – Надежный человек, который будет стоять в дверях и передавать послания. Вы хотите воспользоваться этой возможностью?