Рассказчица на неделю уехала в Шарлоттаун – навестить тетю Луизу. Жизнь сразу утратила краски, и даже Фелисити признала, что без нашей подруги немного тоскливо. Однако через три дня после ее отъезда Феликс по дороге домой из школы поведал нам нечто, немедленно придавшее всем остроты ощущений.

– Угадайте, что? – произнес он торжественным и в то же время возбужденным тоном. – Джерри Коуэн сказал мне сегодня на перемене, что он видел портрет Бога, что у него дома есть старая история мира в красной обложке и что он смотрел на него часто.

Только подумать: Джерри Коуэн часто разглядывал такую картинку! Мы были под глубоким впечатлением – как и задумывал Феликс.

– А Джерри сказал, что именно там нарисовано? – спросил Питер.

– Нет, только, что на картинке Бог, идущий по Эдему.

– О, – прошептала Фелисити (несмотря на ненасытное любопытство, мы обсуждали предмет вполголоса, ибо инстинкт и воспитание научили нас с благоговением произносить Великое Имя и вслух, и про себя), – о, а может ли Джерри Коуэн принести книгу в школу и показать нам картинку?

– Я спросил его об этом, как только он договорил, – ответил Феликс. – Он сказал, возможно, но не обещал, потому что ему надо спросить маму, разрешается ли брать такую книгу в школу. Если она разрешит, он принесет ее прямо завтра.

– Ой, мне почти страшно смотреть на такое, – с дрожью в голосе сказала Сара Рэй.

Полагаю, мы все до некоторой степени разделяли ее страх, и тем не менее на следующий день отправились в школу, сгорая от любопытства. Но нас ждало разочарование. Возможно, утро оказалось для Джерри Коуэна мудренее, а возможно, мать подала ему идею. Так или иначе, он объявил нам, что не может принести историю в красной обложке в школу, но, если мы решим купить картинку, то он выдерет ее из книги и продаст нам за пятьдесят центов.

Вечером в саду мы всесторонне обсудили этот вопрос на серьезном совещании. Нам всем недоставало наличности, поскольку большая часть наших денег ушла в фонд школьной библиотеки. Однако собравшиеся пришли к единодушному мнению, что картинка должна принадлежать нам и все равно, на какие финансовые жертвы придется ради этого пойти. Чтобы собрать сумму, с каждого требовалось примерно по семь центов; Питер мог вложить только четыре, зато Дэн отдал одиннадцать, так что все сошлось.

– Пятьдесят центов – дороговато за картинку, но тут, конечно, другое, – сказал Дэн.

– К тому же там ведь еще и Эдем нарисован, – добавила Фелисити.

– Скажите на милость, продавать изображение Бога, – произнесла Сесили потрясенным, испуганным голосом.

– Никто не стал бы этого делать, кроме Коуэна, факт, – согласился Дэн.

– Получим картинку и будем хранить ее в семейной Библии, – заявила Фелисити. – Это единственное подходящее место.

– Ох интересно, что там на ней! – выдохнула Сесили.

Нам всем было интересно. На другой день в школе мы согласились на условия сделки с Джерри Коуэном, и тот пообещал доставить картинку к дому дяди Алека завтра днем.

В субботу утром мы места себе не находили от волнения. К нашему вящему огорчению, прямо перед обедом зарядил дождь.

– Что, если Джерри из-за дождя не принесет сегодня картинку? – обеспокоился я.

– И думать забудь, – решительно отвергла мое предположение Фелисити. – Такой, как Коуэн, на что угодно пойдет ради пятидесяти центов.

После обеда мы, не сговариваясь, умылись и причесались. Девочки надели свои вторые по красоте платья, а мы, мальчишки, прицепили белые воротнички. Всем без слов было ясно, что нужно воздать этой картинке такие почести, какие только возможно. Фелисити с Дэном начали было мелкий спор из-за какой-то ерунды, но сразу же прекратили, стоило Сесили строго одернуть их:

– Как вы смеете ссориться, когда вскоре вам предстоит увидеть, как выглядит Бог?

Из-за дождя встреча в саду, где мы предполагали провести сделку с Джерри, стала невозможной. А нам не хотелось, чтобы взрослые болтались рядом в такой великий момент, так что мы устроились на чердаке окруженного ельником амбара, из окна которого хорошо просматривалась главная дорога, где и ожидалось появление Джерри. Сара Рэй тоже присоединилась к нам, бледная и нервная: очевидно, их с матерью мнения насчет того, стоит ли идти на холм под дождем, не совпали.

– Боюсь, я поступила очень плохо, не послушав маму, – казнилась она, – но я просто не могла ждать. Уж очень хочется увидеть картинку вместе с вами.

Мы смотрели в окошко и ждали. Долина тонула во влажной дымке, дождь косыми полосами хлестал верхушки елей. Облака вдруг разошлись, и на мгновение ярко сверкнуло солнце, так что капли на еловых ветвях заблестели словно бриллианты.

– Что-то мне не верится, будто Джерри придет, – в отчаянии сказала Сесили. – Думаю, его мать в конце концов решила, что продавать такую картинку – это ужасно.

– Да вот же он! – вскричал Дэн, высунувшись из окна и возбужденно размахивая рукой.

– С корзинкой для рыбы, – заметила Фелисити. – Неужели ему хватило ума нести эту картинку в рыбной корзине?!

Скоро Джерри поднялся по лестнице в амбар, и тут выяснилось, что да, вырванную из книги страницу он принес именно в рыбной корзинке.

Картинку завернули в несколько слоев газетной бумаги, сверток лежал поверх сушеной селедки, заполнявшей корзинку. Мы заплатили Джерри, но не стали разворачивать приобретение, пока он не ушел.

– Сесили, – начала Фелисити приглушенным голосом, – ты лучшая из нас. Ты и открывай.

– О, я ничуть не лучше вас, – выдохнула Сесили, – но я открою, если вы так хотите.

Дрожащими пальцами Сесили принялась разворачивать сверток. Мы стояли вокруг затаив дыхание. Она открыла картинку и взяла ее в руки. И вот мы узрели это.

Внезапно Сара заплакала.

– О-о-о, неужели Бог выглядит так? – рыдала она.

Феликс и я стояли молча. Разочарование и даже кое-что похуже лишили нас дара речи. Неужели Бог выглядит вот так, как на картинке в руках Сесили, – как суровый, сердито нахмурившийся старик с лохматой головой и бородой дровосека?

– Наверное, да, раз Он такой на Своем портрете, – горестно ответил Дэн.

– Он кажется жутко злым, – простодушно констатировал Питер.

– О, лучше бы никогда, никогда этого не видеть! – воскликнула Сесили.

Мы все согласились, но было уже слишком поздно. Наше любопытство завело нас в пределы обитания святая святых, где не место оскверняющим человеческим взглядам, – и за это мы поплатились.

– У меня все время было ощущение, – всхлипывала Сара, – что неправильно покупать картинку с Богом – и даже смотреть на нее.

Пока мы, сломленные горем, стояли там, раздались чьи-то легкие шаги и жизнерадостный голос позвал:

– Ребята, вы где?

Рассказчица вернулась! В любой другой момент необузданная радость понесла бы нас ей навстречу. Но сейчас мы были слишком несчастны и раздавлены, чтобы сделать хоть шаг.

– Что с вами такое? – спросила Рассказчица, появляясь на верхних ступеньках лестницы. – Почему плачет Сара? Что у вас тут творится?

– Картинка с Богом, – объяснила Сесили, шмыгнув носом, – и – о! – она такая кошмарная и уродливая. Посмотри!

Рассказчица посмотрела. На ее лице появилось пренебрежительное выражение.

– Ну вы же не верите, что Бог выглядит вот так, – досадливо проговорила она, сверкая своими чудными глазами. – Он так не выглядит – Он не может так выглядеть. Он дивный и прекрасный. Удивляюсь я вам. Это просто картинка со злым стариканом, и больше ничего.

Надежда забрезжила в наших сердцах, хотя мы не до конца переубедились.

– Ну не знаю, – с сомнением возразил Дэн, – тут под картинкой написано: «Бог в саду Эдемском». И она напечатана.

– Наверное, так представлял себе Бога человек, который это рисовал, – беспечно отмахнулась Рассказчица. – Но он знал об этом не больше, чем вы. Он точно так же никогда не видел Бога.

– Хорошо тебе говорить, – огрызнулась Фелисити, – но ведь и ты точно не знаешь. Мне бы, может, и хотелось верить, что Бог не такой, да только я не знаю, чему верить.

– Ну, раз вы не верите мне, думаю, пастору-то поверите, – сказала Рассказчица. – Идите и спросите его. Он в доме прямо сейчас, приехал с нами в одной двуколке.

В иной ситуации мы не посмели бы приставать к пастору с расспросами. Но отчаянное положение требует отчаянных мер. Мы устроили жеребьевку, кому идти задавать вопрос, и короткая соломинка досталась Феликсу.

– Лучше подожди, пока мистер Марвуд выйдет, и поймай его на пути к воротам, – посоветовала Рассказчица. – А то в доме полно взрослых.

Феликс последовал ее совету. И вот к мистеру Марвуду, безмятежно шагавшему по аллее, подбежал толстый маленький мальчик с бледным лицом и решительным взглядом.

Остальные держались на расстоянии, но так, чтобы все слышать.

– А, Феликс, что такое? – приветливо спросил мистер Марвуд.

– Сэр, пожалуйста, скажите, правда Бог выглядит так? – выпалил Феликс, протягивая картинку. – Мы надеемся, что нет, но хотелось бы знать, как на самом деле, вот поэтому я и побеспокоил вас. Пожалуйста, извините нас и скажите мне.

Пастор посмотрел на картинку. Взгляд его ласковых голубых глаз стал строгим, и он нахмурился настолько сильно, насколько вообще умел хмуриться.

– Откуда у вас эта ерундовина? – спросил он.

Ерундовина! Мы задышали посвободнее.

– Купили у Джерри Коуэна. Он нашел ее во всемирной истории с красной обложкой. Тут говорится, что на картинке нарисован Бог, – ответил Феликс.

– Ничего подобного, – с негодованием возразил мистер Марвуд. – Такой вещи, как изображение Бога, вообще не существует, Феликс. Ни одно человеческое существо понятия не имеет, как Он выглядит, и ни одно не может этого знать. Но, Феликс, уверяю тебя, Бог однозначно более прекрасный, более любящий, и нежный, и добрый, чем ты можешь вообразить. Никогда не верь ничему другому, мой мальчик. Что же до этого – этого кощунства! – сожгите его.

Мы не знали, что такое кощунство, но поняли, что мистер Марвуд твердо верит, что это не портрет Бога. Нам было достаточно. Мы чувствовали, что с наших душ сняли тяжелый груз.

– Я почти поверил Рассказчице, но пастор-то, ясное дело, знает точно, – резюмировал довольный Дэн.

– Мы потеряли пятьдесят центов, – мрачно напомнила Фелисити.

В действительности мы потеряли кое-что намного более ценное, чем пятьдесят центов, хоть и не осознали потери в тот момент. Речь пастора вычеркнула из наших умов горькую идею такого Бога, как на картинке, однако где-то на уровне более глубоком и более непреходящем, чем человеческий ум, осело впечатление, которое останется с нами навсегда. Проступок свершился. С того дня и вплоть до сегодняшнего мысль или упоминание о Боге невольно вызывает у нас в памяти образ сердитого, злого старика. Такую цену пришлось нам заплатить за потакание собственному любопытству, каковому (каждый из нас в глубине души чувствовал это, как и Сара Рэй) потворствовать не следовало.

– Мистер Марвуд велел мне сжечь это, – сказал Феликс.

– Как-то непочтительно, – не согласилась Сесили. – Даже если на картинке не Бог, то тут Его имя.

– Похороните ее, – предложила Рассказчица.

И мы похоронили картинку в глубине ельника, а затем отправились в сад. Как прекрасно было вновь обрести Рассказчицу! Она украсила волосы венком из кентерберийских колокольчиков и выглядела как чистое воплощение мечты, поэзии и преданий.

– Кентерберийские колокольчики – восхитительное название для цветка, правда? – сказала она. – Навевает мысли о соборах и колокольном звоне, да? Пойдемте на Тропу дяди Стивена, посидим на большом дереве. Трава слишком мокрая, а у меня есть история – реальная история – об одной старой леди, с которой я познакомилась в городе у тети Луизы. Милейшая старушка, с чудными серебристыми кудряшками.

После дождя воздух, гонимый теплым западным ветром, прямо сочился запахами: острый привкус еловой смолы, пряная мята, дикий лесной дух папоротников, аромат напитанных солнцем трав и фоном ко всему этому – сладкое дыхание пастбищ на холмах.

На Тропе дяди Стивена цвели разбросанные в траве бледные воздушные цветочки, название которых нам так никогда и не удалось выведать. Похоже, никто ничего о них не знал. Они уже были здесь, когда дедушка Кинг купил эту землю, а в других местах, да и в разных ботанических справочниках я их никогда не видел. Мы называли их белыми дамами – так Рассказчица придумала: сказала, мол, они похожи на души добрых женщин, которым пришлось много выстрадать, но которые терпеливо переносили страдания. Цветы отличались волшебным изяществом и обладали странным, еле уловимым ароматом, различимым только с некоторого расстояния и пропадающим, если склониться над соцветиями. А сорвешь их – и они сразу вянут. Приезжие восхищались нашими белыми дамами и часто выкапывали с корешками или собирали семена, но никому не удалось уговорить их прижиться в другом месте.

– Итак, моя история про миссис Данбар и капитана «Забавы», – начала Рассказчица, удобно устроившись на толстой ветке и прислонившись своей каштановой головкой к шишковатому стволу. – Это печальная и красивая история, к тому же она произошла на самом деле. Я очень люблю рассказывать о том, про что мне доподлинно известно: так вот, это случилось по-настоящему. Миссис Данбар живет в городе по соседству с тетей Луизой. Она невероятно милая. Смотришь на нее, и ни за что не догадаешься, что в ее жизни случилась трагедия, а ведь так оно и есть. Мне тетя Луиза рассказала. Все это произошло давным-давно. Кажется, все интересные события вроде этого произошли давным-давно, а сейчас ничего такого не происходит. Дело было в тысяча восемьсот сорок девятом, когда многие устремились на золотые прииски Калифорнии. Тетя Луиза говорит, это было похоже на лихорадку, и многие заражались ей прямо здесь, на Острове. Кое-кто из молодых людей твердо вознамерился отправиться в эту самую Калифорнию.

Сейчас доехать туда очень просто, но тогда все было по-другому. Железные дороги через континент еще не проложили, и, если ты хотел поехать в Калифорнию, тебе приходилось плыть на парусном корабле прямо вокруг мыса Горн. Путешествие было долгое, опасное и занимало иногда целых полгода. А когда ты добирался, то нельзя было запросто отправить весточку родным – письмо шло тем же путем. Так что твоя семья могла получить первое известие от тебя спустя год, а то и больше. Только подумайте, как все они себя чувствовали!

Но те молодые люди и думать не думали о подобных мелочах, золотое видение гнало их вперед. Они устроили все свои дела и зафрахтовали бриг «Забава», чтобы тот доставил их в Калифорнию.

Капитан «Забавы» и есть герой моей истории. Его звали Алан Данбар, он был молод и хорош собой. Вообще-то, про героев всегда так говорят, но тетя Луиза утверждает, что в случае Алана это правда. Он был влюблен, и очень горячо, в Маргарет Грант. У Маргарет, прекрасной как сон, были мягкие голубые глаза и облако золотистых волос, а Алана Данбара она любила не меньше, чем он ее. Однако ее родители резко воспротивились их союзу и запретили дочери видеться или разговаривать с ним. Не то чтобы он не нравился им как человек, просто они не желали отдавать дочь за моряка.

И вот Алан Данбар узнал, что ему предстоит вести «Забаву» в Калифорнию, и впал в отчаяние. Он ни за что не хотел отправляться так далеко, оставив свою Маргарет. А Маргарет ни за что не хотела отпускать его. Я прекрасно понимаю, каково ей было…

– Откуда тебе знать? – вдруг перебил Рассказчицу Питер. – Ты еще маловата иметь кавалера. Так откуда тебе знать?

Рассказчица посмотрела на Питера, сдвинув брови. Она не любила, когда ее перебивали.

– Это не те вещи, которые можно откуда-то узнать, – с достоинством ответила она. – Их можно только прочувствовать.

Питер, поверженный, но не убежденный, умолк, и Рассказчица продолжила:

– В конце концов Маргарет сбежала к Алану, и они поженились в Шарлоттауне. Алан намеревался взять свою жену на «Забаву» и вместе с ней плыть в Калифорнию. Это и для мужчины-то было тяжкое путешествие, а уж для женщины подавно, но Маргарет пошла бы на что угодно ради Алана. У них было три дня – всего три дня – счастья, а затем их настиг удар судьбы. Команда и пассажиры «Забавы» воспротивились тому, чтобы капитан Данбар взял с собой жену. Они заявили, что он должен оставить ее. И как он ни уговаривал их, все было тщетно. Говорят, он стоял на палубе своего корабля и умолял этих мужчин и слезы текли по его щекам, но они не уступили, и ему пришлось оставить Маргарет на берегу. О, как они прощались!

Мы чувствовали боль разбитого сердца в голосе Рассказчицы, и на глаза наши наворачивались слезы. Здесь, в уютном зеленом убежище на Тропе дяди Стивена, мы плакали о возвышенной и горькой разлуке, муки которой долгие годы лежали под спудом.

– Когда судно ушло и все было кончено, отец и мать Маргарет простили ее, и она вернулась домой – ждать. О, как это ужасно, просто ждать и больше ничего не делать. Маргарет ждала почти год. Как долго, должно быть, тянулся для нее этот год! Наконец прибыло письмо, но не от Алана. Алан умер. Он умер в Калифорнии, где его и похоронили. В то время как Маргарет думала о нем, стремилась к нему всем сердцем, молилась за него, он лежал в своей одинокой могиле на чужбине.

Сесили вскочила, сотрясаясь от плача.

– О, хватит, остановись, – взмолилась она. – Я не могу больше.

– А больше ничего и нет, – ответила Рассказчица. – Это конец истории – и конец всего для Маргарет. То есть ее саму случившееся не убило, но ее сердце умерло.

– Жаль, у меня не получится потолковать с теми, кто не дал капитану взять с собой жену, – свирепо процедил Питер.

– Да уж, кошмар какой, – сказала Фелисити, вытирая глаза. – Но это было давно, и наши слезы ничего уже не изменят. Пойдемте лучше перекусим. Я утром испекла пирожки с ревенем.

И мы пошли. Ни свежие разочарования, ни страдания минувших лет не умаляли наш аппетит. А Фелисити испекла по-настоящему превосходные пирожки с ревенем.