На следующий день занятий в воскресной школе не было, так как директор и преподаватели захотели принять причастие в Маркдейле. В Карлайле предполагалась вечерняя служба, поэтому на закате мы стояли у дверей дяди Алека и поджидали Питера и Рассказчицу.

Никто из взрослых в церковь не собирался. Тетя Оливия мучилась жуткой головной болью, и дядя Роджер остался с ней дома. Тетя Джанет и дядя Алек уехали утром в Маркдейл на службу и пока не вернулись.

Фелисити и Сесили впервые надели свои новые муслиновые платья и, вне сомнения, глубоко проживали этот момент. Фелисити с ее бело-розовым личиком, затененным соломенной шляпой с нависающими полями и венком из незабудок, была, как всегда, прекрасна. А вот на голове у Сесили, всю ночь терзавшей свои волосы бумажными папильотками, красовалась буйная копна кудряшек, что сразу рушило выражение ее милого монашеского лица. Сесили давно дулась на судьбу за то, что ей не досталось природной кучерявости, как двум другим девочкам, и потому хотя бы по воскресеньям исполняла свое заветное желание и весьма радовалась полученному результату. Невозможно было убедить ее, что шелковое ровное сияние распущенных будничных локонов шло ей намного больше.

Наконец появились Питер и Рассказчица, и все мы вздохнули с большим или меньшим облегчением, увидев, что Питер выглядит довольно прилично, несмотря на ту самую заплату на брюках. Румяное лицо, тщательно причесанные черные кудри, аккуратно завязанный галстук. Однако наиболее придирчивой проверке подверглись его ноги. На первый взгляд дела обстояли неплохо, но при более пристальном рассмотрении выявлялось кое-что из ряда вон выходящее.

– Питер, что это с твоими чулками? – в лоб спросил Дэн.

– О, у меня не нашлось ни одной пары без дырок, – объяснил Питер, – потому что у мамы на неделе не было времени их заштопать. Так что я надел две пары. Дырки там в разных местах и заметны, только если сильно приглядываться.

– У тебя есть цент для пожертвований? – требовательно вопросила Фелисити.

– Только американский. Подойдет же, да?

Фелисити рьяно замотала головой:

– О нет-нет. Может, американский цент и годится, чтобы заплатить в лавке или оставить его разносчику яиц, но он ни за что не подойдет для церкви.

– Ну тогда, значит, я ничего не пожертвую, – сказал Питер. – Другого цента у меня нет. Я получаю их пятьдесят в неделю и вчера все отдал маме.

Но Питеру обязательно следовало прийти с центом. Фелисити скорее сама дала бы ему монетку (а она, вообще-то, не раскидывалась своими сбережениями), чем позволила бы явиться без денег. К счастью, Дэн одолжил товарищу свой цент, на понятных для обоих основаниях, что Питер вернет долг на следующей неделе.

В этот момент к ним подошел дядя Роджер и, приметив Питера, сказал:

– Неужели и Саул во пророках?[4] Что это сподвигло тебя податься в прихожане, Питер? Оливия как ни уговаривала, все без толку. Полагаю, старая как мир история: «Героев, чей могучий дух высок, нередко губит женский волосок»[5].

И дядя Роджер вопросительно воззрился на Фелисити. Мы понятия не имели, откуда процитированные строчки, но догадались: он считает, что Питер идет на службу из-за Фелисити. Фелисити тряхнула головой.

– Я не виновата, что он идет в церковь, – огрызнулась она. – Это все Рассказчица.

Дядя Роджер уселся на ступеньку и предался одному из тех безмолвных внутренних приступов смеха, которые так нас нервировали. Прикрыв глаза, он мотал своей большой белокурой головой и бормотал:

– Не виновата! О Фелисити, Фелисити, поостерегись, не то сведешь своего дорогого дядю в могилу.

Обиженная Фелисити зашагала прочь, и мы последовали за ней, а у подножия холма к нам присоединилась Сара Рэй.

Церковь Карлайла – старомодная, с квадратной, заросшей плющом башенкой – стояла в тени высоких вязов. Со всех сторон ее окружало кладбище, и многие могилы располагались непосредственно под окнами. Мы всегда шли к входу тропой из угла погоста, мимо участка Кингов, где в зеленом уединении мерцающего света и тени почивали четыре поколения нашей родни.

Тут была плоская могильная плита прадедушки Кинга, сделанная из островного песчаника и настолько заросшая плющом, что с трудом читалась пространная надпись, которая вкратце излагала историю жизни дедушки и заканчивалась восемью стихотворными строками, сочиненными лично его вдовой. Подозреваю, стихосложение не было прабабушкиной сильной стороной. Когда в наше первое здешнее воскресенье Феликс прочитал эти строфы вслух, он с сомнением высказался в том духе, что хоть это и выглядит как поэзия, но не звучит как поэзия.

Мирно почивала тут Эмили, чья верная душа предположительно бродила призраком по саду. Эдит, поцеловавшая Поэта, не легла рядом с семьей. Она умерла в далекой чужой стране, и неподалеку от ее могилы рокочет незнакомое море.

Белые мраморные таблички, украшенные изображением плакучей ивы, отмечали места упокоения дедушки и бабушки Кинг, а между захоронениями тети Фелисити и дяди Феликса стояла одна-единственная плита красного шотландского гранита. Рассказчица задержалась, чтобы положить на могилу матери букетик диких дымчато-синих фиалок, источающих слабый сладковатый аромат. Затем она вслух прочла надпись на камне:

– «Столь любимы и чтимы при жизни, и в смерти не разлучились»[6].

Ее интонация выразила всю проникновенную бессмертную красоту и возвышенность этого дивного древнего плача. Девочки утирали слезы, да и мы, мальчики, поддались бы порыву и всплакнули, если бы нас никто не видел. Найдется ли эпитафия лучше, чем та, где говорится, что человек был любим и чтим при жизни? Слушая, как Рассказчица произносит эти слова, я дал себе тайное обещание, что постараюсь заслужить такую же надгробную надпись.

– Жалко, у меня нет такого семейного участка, – печально произнес Питер. – У меня вообще нет ничего из того, что есть у вас всех. Крейгов просто хоронили там, где они помирали.

– Я бы хотел лежать здесь, когда умру, – заявил Феликс. – Но, надеюсь, до этого еще далеко, – добавил он более оживленным тоном, когда мы направились к воротам церкви.

Внутри церковь была такой же старомодной, как и снаружи. Там стояли квадратные огороженные скамьи с дверцами – «коробки», а кафедра имела форму винного кубка, и священнику приходилось подниматься туда по узкой крутой лесенке. «Коробка» дяди Алека находилась впереди, довольно близко к пасторской кафедре.

Появление Питера не привлекло такого внимания, на которое мы в глубине души рассчитывали. Если уж начистоту, его вообще никто не заметил. Лампы еще не зажгли, и внутри царили мягкий сумеречный свет и приглушенный шепот. За окнами виднелось фиолетовое, золотое и серебристо-зеленоватое небо, слегка украшенное розовым облачком, зависшим над вязами.

– Ничего себе, как тут жутко красиво и благостно, – с трепетом прошептал Питер. – Я и не знал, что в церкви так. Очень красиво!

Фелисити посмотрела на него и нахмурилась, а Рассказчица ткнула его обутой в туфельку ногой, напоминая, что в храме нельзя разговаривать. Питер застыл и так, полный внимания, просидел всю службу. Никто бы не смог вести себя более примерно. Но когда закончилась проповедь и настало время сбора пожертвований, он произвел ту самую сенсацию, без которой обошлось его вхождение во храм.

Элдер Фрюэн, высокий бледный мужчина с длинными светлыми бакенбардами, подошел к дверце нашей «коробки» с блюдом для монет. Мы хорошо знали Элдера Фрюэна и относились к нему с симпатией: он приходился кузеном тете Джанет и часто навещал ее. Контраст между его веселым нравом по будням и возвышенным торжественным поведением по воскресеньям всегда ужасно смешил нас. Поразил он и Питера, ибо, бросив свой цент на блюдо, Питер расхохотался!

Все уставились на нашу «коробку». Я до сих пор не разгадал, как это Фелисити удалось не умереть тогда на месте от позора. Рассказчица побелела, Сесили покраснела. На незадачливого бедолагу Питера было жалко смотреть, он просто сгорал со стыда. Весь остаток службы он ни разу не поднял головы, а потом шел за нами по проходу от алтаря и через кладбище, словно побитый пес. Никто из нас не произнес ни слова, пока мы не достигли дороги, залитой белым лунным светом майской ночи. Тут Фелисити нарушила напряженное молчание, обратившись к Рассказчице:

– А я говорила!

Рассказчица не ответила. Питер робко приблизился к ней.

– Мне ужасно стыдно, – виновато произнес он. – Я же не хотел смеяться. Смех сам вырвался, и я не успел его удержать. Так вышло, что…

– Никогда больше не смей заговаривать со мной, – процедила Рассказчица голосом, полным холодной ярости. – Иди и становись методистом, или магометанином, или чем угодно! Мне плевать! Ты опорочил меня!

Она быстро зашагала вперед вместе с Сарой Рэй, а Питер с перепуганным выражением лица снова поравнялся с нами.

– Чего я с ней сделал? – шепотом спросил он. – Чего это умное слово значит?

– А, да не бери в голову, – сердито ответил я, чувствуя, что, вообще-то, Питер действительно нас опозорил. – Она просто злится, и это неудивительно. С чего вдруг ты повел себя как псих?

– Да я вовсе не хотел. Меня и до этого дважды одолевал смех, но я не засмеялся. Это все из-за историй Рассказчицы, и поэтому, мне кажется, несправедливо, что она на меня так злится. Не надо было рассказывать всякое про людей, если она не хотела, чтобы я при виде их расхохотался. Я смотрел на Сэмюэла Уарда и вспоминал, как однажды на вечернем собрании он встал и помолился, чтобы его направляли в вознижении и увышении. Я помнил, как Рассказчица его изображала, вот мне и сделалось смешно. А потом я посмотрел на кафедру и подумал о той истории про шотландского пастора, такого толстого, что он не мог протиснуться в дверцу этой кафедры и ему пришлось перелезать через бортик, держась двумя руками, а потом он еще и прошептал другому священнику, да так громко, что все услышали: «Эта кафедральная дверца годится только для феееечек». И мне снова стало смешно. А затем появился мистер Фрюэн, и мне на ум пришла история про его бакенбарды – про то, как после смерти первой жены от инфукции легких он посватался к Селии Уард, а Селия сказала, что выйдет за него, только если он сбреет свои бакенбарды. А он не стал – чисто из упрямства. И как-то раз, когда он жег садовый мусор, одна бакенбарда загорелась и сгорела, и тогда все думали, что теперь-то он точно сбреет вторую. А он не стал и так и ходил с одной, пока не отросла вторая. Тогда Селия сдалась и согласилась – увидела, что нет никакой надежды, что сдастся он. И вот я вспомнил эту историю и представил, как он весь такой серьезный собирает центы с одной бакенбардой. Смех просто сам высмеялся, я ничего не мог поделать.

Тут уж расхохотались мы все – к ужасу миссис Абрахам Уард, проезжавшей мимо. Назавтра она приехала к нам и нажаловалась на наше «скандальное поведение» по пути из церкви. Мы и сами стыдились, поскольку знали, что по воскресеньям людям полагается вести себя чинно и пристойно. Но, как выразился Питер, смех просто сам высмеялся.

Смеялась даже Фелисити. Она даже вполовину не так сильно рассердилась на Питера, как ожидалось. Более того, позволила ему нести свою Библию и шла с ним рядом, и они весьма доверительно беседовали. Вероятно, ей оказалось проще простить Питера, поскольку он оправдал все ее дурные предчувствия и тем самым обеспечил ей решительное превосходство над Рассказчицей.

– Я хочу и дальше ходить в церковь, – сообщил ей Питер. – Мне понравилось. Проповеди интереснее, чем я думал, и поют хорошо. Жалко только, что мне никак не решить, податься в пресвитериане или в методисты. Может, пастора спросить?

– О нет-нет, не надо, – встревоженно предостерегла его Фелисити. – Нельзя докучать пасторам такими вопросами.

– Почему? Разве пасторы существуют не затем, чтобы рассказывать людям, как попасть в рай?

– Ой, ну знаешь, взрослые могут, конечно, спрашивать про такое. Но в случае маленьких мальчиков это непочтительно – особенно в случае мальчиков-батраков.

– Не возьму в толк, отчего же это. Ну да ладно, видать, спрашивать все одно бесполезно: ежели пастор пресвитерианин, он и мне велит тоже быть пресвитерианином, а ежели методист – то методистом. Слушай, Фелисити, а в чем вообще разница-то между ними?

– Я… не знаю, – неохотно призналась Фелисити. – Думаю, дети просто не понимают такие вещи. Разница, конечно, есть, и большая, но неизвестно, в чем она. Как бы то ни было, я из пресвитериан, и очень довольна, что это так.

Некоторое время мы шли в молчании, погруженные в свои юношеские размышления. Сейчас мысли крутились вокруг внезапного и обескураживающего вопроса Питера. Питер вдруг спросил:

– Как выглядит Бог?

Оказалось, что никто из нас понятия не имеет.

– Наверное, Рассказчица знает, – предположила Сесили.

– А я бы хотел узнать, – серьезно сказал Питер. – Вот если бы можно было увидеть картинку с Ним, тогда бы Он стал куда как реальнее.

– Я и сама часто раздумывала, какой Он на вид, – вдруг доверительно сообщила Фелисити. Оказалось, что даже в Фелисити таятся неизведанные глубины мысли.

– Я видел картинки с Иисусом, – задумчиво сказал Феликс. – Он выглядит как обычный человек, только лучше и добрее. Но если подумать, то картинок с самим Богом я тоже никогда не видел.

– Ну, ежели такой картинки нет в Торонто, то, видать, нигде нет, – разочарованно заключил Питер. – Я однажды видел картинку с дьяволом, – добавил он. – В книге моей тети Джейн. Ей подарили эту книгу за успехи в школе. Тетя Джейн была умная.

– Вряд ли это была очень хорошая книга, если в ней такие картинки, – заявила Фелисити.

– Еще какая хорошая. У тети Джейн не могло быть плохой книги, – насупился Питер.

Он отказался обсуждать эту тему дальше, к некоторому нашему разочарованию. Ибо мы никогда не видели картинки с упомянутым персонажем и испытывали весьма сильное любопытство.

– Потом, когда у Питера настроение будет получше, спросим его, что там, – шепнул Феликс.

Сара Рэй свернула к своему дому, а я пробежал вперед, чтобы нагнать Рассказчицу, и мы вместе начали подниматься на холм. Она уже обрела свою привычную невозмутимость, но Питера не поминала. Едва мы ступили на ведущую к дому широкую тропу и прошли под большой ивой дедушки Кинга, как на нас обрушилась волна садовых ароматов. Взору предстали длинные ряды деревьев – белоснежное ликование в лунном свете. Казалось, ночной сад неуловимо отличается от знакомого нам дневного сада. По молодости лет трудно было разобраться в этом смутном ощущении, но позднее мы осознали, что сад благоухал не только яблоневым цветом, но еще любовью, верой, радостью, чистым счастьем и чистой печалью всех тех, кто создал его и кто когда-либо ходил по нему.

– При луне сад выглядит совершенно иным, – мечтательно произнесла Рассказчица. – Красиво, но по-другому. Когда я была совсем маленькая, я верила, что в лунные ночи здесь пляшут феи. Я бы и сейчас хотела в это верить, да не могу.

– Почему?

– Трудно верить во что-то, если ты знаешь, что это неправда. Дядя Эдвард сказал мне, что фей не существует. Мне было всего семь. Он священник, так что, конечно, он сказал правду. Это был его долг, и я его не виню, но с тех пор я отношусь к дяде Эдварду не так, как раньше.

Ах, разве можем мы относиться так, как раньше, к людям, разбившим наши иллюзии? Смогу ли я когда-нибудь простить жестокое существо, впервые сообщившее мне, что нет никакого Санта-Клауса? То был мальчик тремя годами старше меня. Я легко допускаю, что сейчас он, вероятно, вполне полезный и уважаемый член общества, любимый своей родней. Но мне-то известно, каким он навсегда останется в моей памяти!

У дверей дома дяди Алека мы поджидали остальных. Пристыженный Питер постарался не попасться нам на глаза и уйти, держась в тени, однако скорый и горький гнев Рассказчицы уже утих.

– Подожди меня, Питер, – позвала она.

Потом подошла к нему и протянула руку.

– Я прощаю тебя, – благосклонно объявила она.

Мы с Феликсом, не сговариваясь, решили, что на самом деле стоило бы даже обидеть эту девочку, просто чтобы услышать слова прощения, сказанные таким восхитительным голосом. Питер пылко пожал ей руку.

– Вот что я тебе скажу, Рассказчица. Мне очень стыдно, что я засмеялся в церкви, но ты не бойся, я больше не буду. Нет, сэр! Я буду каждое воскресенье ходить на службу и в воскресную школу и стану молиться каждый вечер. Хочу быть таким, как вы. А еще слушай! Я вспомнил, как тетя Джейн давала лекарства кошкам. Надо замешать порошок в сало, а сало размазать по лапкам и бокам, и тогда кошка сама все слижет, потому как кошки не выносят грязи. Если завтра Падди не полегчает, мы это провернем.

Держась за руки, как это умеют дети, они отправились дальше по еловой аллее, расчерченной полосами лунного света. Мир царил на этой свежей цветущей земле, и мир царил в наших маленьких сердцах.