Прожив две недели в Карлайле, мы совершенно освоились, и нам была предоставлена свобода, как и всей здешней мелюзге. Мы крепко сдружились с Питером и Дэном, Фелисити и Сесили, Рассказчицей и бледной сероглазой Сарой Рэй. Разумеется, оставалась учеба в школе, и помимо нее у каждого из нас были свои домашние обязанности, за добросовестное исполнение которых мы несли полную ответственность. Тем не менее на игры оставалась куча времени. Даже у Питера высвободилось много часов, когда закончилась посевная.

В целом мы прекрасно ладили друг с другом, несмотря на мелкие различия во мнениях. А что до взрослых обитателей нашего маленького мира, то и они вполне нас устраивали.

Тетю Оливию мы обожали за красоту, веселость и добродушие, а кроме того, она довела до совершенства редкое искусство предоставлять детей самим себе. Если мы оставались приемлемо чистыми, не ссорились и не употребляли бранных слов, тетя Оливия нас не трогала. Тетя Джанет, напротив, давала нам столько добрых советов и так часто говорила нам делать то и не делать се, что мы не запоминали и половины ее наставлений и даже не пытались им следовать.

Дядя Роджер оказался, как нас и предупреждали, довольно благодушным человеком и любителем поддразнить. Он нам нравился, хоть порой и накатывало неприятное чувство, что смысл его замечаний не ограничивается банальным значением сказанных слов. Иногда нам чудилось, будто дядя Роджер попросту насмехается над нами, и суровая серьезность юности протестовала против подобного обращения.

Самые теплые чувства испытывали мы к дяде Алеку. Нас не покидало ощущение, что в нем мы всегда найдем друга и защитника, – не важно, что мы натворили и чего не выполнили. Его слова никогда не приходилось выворачивать наизнанку, чтобы понять их смысл.

Социальная жизнь молодежи Карлайла крутилась вокруг обычной и воскресной школ. Мы особенно прикипели к воскресной школе, ибо нам здорово повезло с учительницей: уроки у нее получались настолько интересными, что мы больше не рассматривали походы туда как докучливую еженедельную повинность, а наоборот – ждали занятий с нетерпением, предвкушая удовольствие, и старались придерживаться благих советов нашей наставницы (по крайней мере, по понедельникам и вторникам – боюсь, что с течением недели воспоминания о заповедях как-то тускнели).

К тому же учительница глубоко увлекалась миссионерством, и однажды разговор на эту тему вдохновил Рассказчицу самостоятельно проделать домашнюю миссионерскую работу. Ей пришла в голову единственная возможная в наших условиях миссия – убедить Питера ходить в церковь.

Фелисити не одобрила ее затею и прямо заявила об этом.

– Он понятия не имеет, как вести себя в церкви, поскольку ни разу в жизни не ступал за церковный порог, – предостерегла она Рассказчицу. – Он наверняка сделает что-нибудь ужасное, и тебе будет стыдно, и ты пожалеешь, что вообще позвала его, и мы все осрамимся. Вносить свою маленькую лепту на благо язычников, чтобы к ним поехали миссионеры, – это правильно. Язычники далеко, и нам лично не надо иметь с ними дело. Но сидеть на церковной скамье рядом с батраком я не желаю.

Однако Рассказчица продолжала бесстрашно уговаривать неподатливого Питера. Задача была не из простых. Питер не принадлежал к числу тех, для кого ходить в церковь – самое естественное дело; к тому же, утверждал он, ему все еще не удалось решить, куда податься – в пресвитериане или в методисты.

– Между ними нет ни малейшей разницы, – убеждала его Рассказчица. – И те и другие окажутся в раю.

– Но для одних это, наверное, проще или надежнее, иначе все были бы чем-то одним, – возражал Питер. – Я хочу найти самый простой способ попасть в рай. И у меня тяга к методистам, моя тетя Джейн была из методистов.

– А теперь что, нет? – дерзко спросила Фелисити.

– Ну откуда ж мне знать. Она померла, – с укором ответил Питер. – Когда люди помирают, они разве остаются такими же, как были?

– Нет, конечно. Они становятся ангелами – не методистами или кем-то там еще, а просто ангелами. В смысле, если попадают в рай.

– Ну а ежели в другое место?

Тут теология Фелисити дала сбой. Она повернулась к Питеру спиной и с надменным видом удалилась.

Рассказчица вернулась к главному предмету спора:

– У нас такой прекрасный пастор, Питер. Он как с картинки, которую прислал мне отец, – с той, где нарисован святой Иоанн. Только пастор старый, и у него седые волосы. Я уверена, что он тебе понравится. И даже если ты станешь методистом, нет никакого вреда в том, чтобы походить в пресвитерианскую церковь. До ближайшей методистской церкви в Маркдейле шесть миль, и прямо сейчас как тебе туда ходить? Ходи в пресвитерианскую, пока не вырастешь и не заведешь себе лошадь.

– А что, ежели мне так понравится быть пресвитерианином, что я не смогу поменяться, даже если захочу? – спорил Питер.

В общем, Рассказчице приходилось трудно, но она не сдавалась, и в один прекрасный день пришла к нам и объявила, что Питер согласился.

– Завтра он пойдет с нами в церковь, – с триумфом произнесла она.

Мы сидели на гладких круглых булыжниках в небольшом березняке на холме дяди Роджера, служившем пастбищем. По углам старинного серого забора у нас за спиной густо росли фиалки и одуванчики. Внизу расстилалась долина Карлайла с окруженными садами усадьбами и плодородными лугами. Дальний ее конец терялся в легкой весенней дымке. Ветер гнал по полям волны сладчайшего аромата – смеси папоротника-орляка и бальзамина.

Мы уплетали конвертики с вареньем, которые испекла для нас Фелисити. Эти ее конвертики были чистым совершенством. Я смотрел на нее и размышлял: почему все же этого мало – того, что она такая красивая и вдобавок умеет печь такие конвертики? Ах, если бы только она была чуточку поинтереснее! Фелисити не досталось ни крошки того очарования и той притягательности, которые присутствовали в любом движении Рассказчицы и проявлялись в самом несущественном из ее слов и самом мимолетном из ее взглядов. Увы, так не бывает, чтобы все прекрасные дары доставались кому-то одному! К примеру, на загорелых худых запястьях Рассказчицы не было чудных складочек.

Конвертиками наслаждались все, кроме Сары Рэй. Она их ела, осознавая, что ей не следовало бы. Ее мать не одобряла ни перекусы между нормальными приемами пищи, ни тем более конвертики с вареньем. Однажды, застав Сару Рэй в состоянии напряженного раздумья, я спросил ее, о чем именно она раздумывает.

– Пытаюсь найти хоть что-то, не запрещенное ма, – ответила она тогда со вздохом.

Мы все… ну, кроме Фелисити… обрадовались новости про Питера и церковь. Фелисити же переполняли мрачные предчувствия и опасения.

– Ты удивляешь меня, Фелисити Кинг, – строго сказала Сесили. – Тебе следовало бы радоваться, что бедный мальчик наконец-то встал на путь истинный.

– На его лучших штанах – огромная заплата, – возразила Фелисити.

– Заплата лучше, чем дыра, – рассудила Рассказчица, изящно надкусывая свой конвертик. – Бог не заметит заплаты.

– Ага, зато жители Карлайла заметят, – огрызнулась Фелисити таким тоном, который подразумевал, что мнение жителей Карлайла в этом вопросе куда более важное. – И потом, мне кажется, у Питера даже чулок приличных не найдется. Как вы будете себя чувствовать, если он явится в церковь с голыми ногами, просвечивающими через дыры, а, мисс Рассказчица?

– Я ничуть не боюсь этого, – твердо заявила Рассказчица. – Питер знает, что так нельзя.

– Что ж, надеюсь, он хотя бы отмоет грязь за ушами, – смиренно произнесла Фелисити.

– Как сегодня Пат? – спросила Сесили, чтобы сменить тему.

– Пату ни капли не лучше, он хандрит на кухне, – обеспокоенно ответила Рассказчица. – Я ходила в амбар и приметила там мышь. У меня в руках была палка, так что я размахнулась – вот так! – и убила мышку одним махом. Потом я принесла ее Падди. Поверите ли, он даже не взглянул. Я очень тревожусь. Дядя Роджер говорит, ему нужна доза слабительного. Вот только вопрос, как заставить его принять эту дозу. Я замешала порошок в молоке и попробовала влить его Падди в горло, а Питер его держал. Только гляньте, как он меня исцарапал! А молоко пролилось везде – но только не в Патову глотку.

– Как же это будет ужасно, если с Патом что-то случится, – прошептала Сесили.

– Ну, можно будет устроить отличные похороны, – сказал Дэн.

Мы посмотрели на него с таким ужасом, что он поспешно извинился.

– Мне было бы жутко жаль, если бы Пат умер. Но если бы он все-таки умер, мы бы устроили для него похороны по всем правилам, – объяснился он. – Падди все-таки как член семьи.

Рассказчица доела свой конвертик и растянулась на траве, глядя в небо. Она всегда разгуливала простоволосой, и сейчас только алая лента обхватывала ее голову. Ленту она оплела недавно собранными одуванчиками, и было похоже, будто на ее темных кудрях красуется корона из сверкающих золотых звезд.

– Посмотрите на вон то длинное тонкое кружевное облако, – сказала она. – Что оно вам напоминает, а, девочки?

– Свадебную фату, – ответила Сесили.

– Это фата и есть – Свадебная фата гордой принцессы. Я знаю историю о ней, прочитала в одной книге…

Жила-была, – глаза Рассказчицы подернулись мечтательной дымкой, а ее голос поплыл в летнем воздухе, как сорванные ветром розовые лепестки, – одна принцесса, самая красивая на белом свете, и короли из всех земель ухаживали за ней и предлагали руку и сердце. Но принцесса была столь же горда, сколь и прекрасна. Она презрительно высмеивала всех своих кавалеров. А когда ее отец настоял на том, чтобы она все-таки выбрала кого-нибудь одного, она приняла надменную позу – вот так… – Тут Рассказчица вскочила на ноги, и на мгновение перед нами предстала гордая принцесса во всем своем высокомерном великолепии. – …и сказала: «Я не выйду замуж, пока ко мне не посватается тот король, который сможет победить всех остальных королей. Тогда я стану женой короля всего мира, и никакая другая дама не сможет занять более высокое положение».

Тут все короли принялись воевать друг с другом, чтобы доказать свою способность победить остальных, и много приключилось горя и кровопролития. Но гордая принцесса только смеялась, пела и вместе со своими фрейлинами плела восхитительную кружевную фату, которую намеревалась надеть, когда за ней явится король всех королей. Фата была прелестнейшая, но фрейлины шептались, что каждый стежок в ней – это один погибший мужчина и одно разбитое женское сердце.

Стоило какому-нибудь королю решить, что он всех победил, как приходил другой и побеждал его, и это продолжалось так долго, что все уже стали думать, будто у гордой принцессы никогда не будет мужа. Но ее гордость была очень велика и нисколько не поколебалась, хотя все, кроме королей-женихов, ненавидели ее за причиненные ею страдания. И вот однажды у дворцовых ворот заиграл рог: там на белом коне восседал всадник в полном доспехе. Он сказал, что пришел свататься к принцессе, и все засмеялись, ибо у него не имелось ни свиты, ни богатых одежд, ни золотой короны.

«Но я тот король, который победил всех остальных королей», – сказал рыцарь.

«Ты должен доказать это, прежде чем я выйду за тебя замуж», – ответила гордая принцесса. Однако при этом она задрожала и побледнела, ибо что-то в его голосе испугало ее. А когда он рассмеялся, то смех его оказался еще более устрашающим.

«Я запросто докажу это, прекрасная принцесса, – сказал незнакомец, – но за доказательствами тебе придется последовать за мной в мое королевство. Поженимся сейчас, а затем поскачем прямо в мои земли – и ты, и твой отец, и все твои придворные. Если ты не удостоверишься, что я тот король, который победил всех других королей, ты вернешь мне обручальное кольцо и возвратишься домой, свободная от меня на веки вечные».

Странное это было сватовство, и близкие принцессы умоляли ее отказать. Но гордыня нашептывала красавице на ушко, что было бы чудесно стать королевой всего мира, и она дала свое согласие. Служанки облачили ее в свадебный наряд и укрыли кружевной фатой, на изготовление которой ушло столько лет. Затем их обвенчали, но жених так и не поднял забрало своего шлема, и никто не увидел его лица. Гордая принцесса держалась еще более надменно, чем всегда, однако лицо у нее было белее фаты. В отличие от обычных свадеб, на этой никто не смеялся и не веселился, и все смотрели друг на друга со страхом в глазах.

После венчания рыцарь усадил новобрачную перед собой на белого коня, а вслед за молодыми поехали верхами король-отец и придворные. Они все скакали и скакали. Небеса потемнели, сильный ветер дул и завывал, и сгустились вечерние тени. Уже в сумерках прибыли они в темную долину, заполненную усыпальницами и могилами.

«Зачем ты привез меня сюда?» – сердито выпалила принцесса.

«Это мое королевство, – ответил ее муж. – Здесь лежат все побежденные мной короли. Взгляни на меня, прекрасная принцесса. Я Смерть!»

Он поднял забрало, и все увидели его ужасный лик. Принцесса в испуге вскрикнула.

«Приди в мои объятия, моя нареченная, – воскликнул он. – Я честно заслужил твою руку. Я тот король, что победил всех других королей!»

Он прижал потерявшую сознание принцессу к своей груди и, пришпорив коня, направил его в сторону гробниц. Над долиной вдруг разразилась буря с дождем, и обе фигуры пропали из виду. В глубокой печали отправились назад старый король и его двор, и никогда, никогда больше не являлась гордая принцесса человеческому взгляду. Но когда по небу плывут такие белые длинные облака, простой люд из той земли, где все это случилось, говорит: «Гляди-ка, вон Свадебная фата гордой принцессы».

Рассказчица умолкла, но таинственные чары легенды не рассеивались еще некоторое время. Мы вместе совершали странствие в страну смерти и холодели от ужаса, сковавшего сердце несчастной принцессы. В конце концов Дэн разрушил колдовство.

– Вот видишь, Фелисити, не стоит слишком уж задаваться, – заметил он, ткнув ее локтем. – Так что помалкивай лучше про Питеровы заплаты.