Мы устроили праздник в тот ноябрьский день, когда Питеру разрешили наконец присоединиться к нам на пикнике в саду. Саре Рэй тоже дозволили прийти, хоть и с неохотой. Ее радость оттого, что она снова среди нас, была почти нелепой. Они с Сесили рыдали в объятиях друг друга так, словно не виделись много лет.

День для пикника выдался прекрасный. Ноябрю снилось, что он май. Воздух был мягкий и густой; полупрозрачная, почти бесплотная дымка висела над долинами и над голыми буками на западном холме. Поля с пожухлыми остатками жнивья предавались пленительной хандре под жемчужно-голубым небом. Яблони все еще стояли одетые в листву, хоть и подернутую бурой ржавчиной, и ярко зеленела подросшая напоследок трава, не тронутая резкими заморозками предыдущих ночей. Ветер сладко и дремотно мурлыкал в ветвях, словно рой пчел в яблоневом цвете.

– Совсем как весной, правда? – заметила Фелисити.

Рассказчица покачала головой:

– Нет, не совсем. Выглядит как весна, но это не весна. Сейчас все как будто отдыхает – готовится ко сну. А весной все готовится расти. Неужели ты не чувствуешь разницу?

– А мне кажется, совсем как весной, – настаивала Фелисити.

На освещенной солнцем полянке перед Кафедральным валуном мы, мальчики, поставили деревянный стол. Тетя Джанет разрешила нам накрыть его старой скатертью, и девочки искусно прикрыли все протертые места побелевшими от заморозков папоротниками. У нас была кухонная посуда, а стол мы украсили тремя алыми геранями Сесили и кленовыми листьями в той самой вазочке с вишнями. Что до угощения, то оно было достойно самих олимпийских богов. Фелисити потратила на приготовление яств весь предыдущий день и утро этого дня. Ее свершения венчал сочный сливовый пирог, на белой глазури которого розовыми конфетками было выложено: «С возвращением!» Пирог поставили перед Питером, который при виде такой роскоши едва не потерял самообладание.

– Только подумать, как ты расстаралась ради меня! – сказал он, с обожанием и благодарностью взирая на Фелисити. Именно Фелисити досталась вся его признательность, хотя сама идея принадлежала Рассказчице, и она же вычищала изюм от косточек и взбивала яйца, пока Сесили пешком проделывала долгий путь до маленькой лавки миссис Джеймсон возле церкви, чтобы купить розовых конфеток. Но таков уж этот мир.

– Надо бы сказать молитву, – предложила Фелисити, когда мы расселись за пиршественным столом. – Кто-нибудь сможет?

Она посмотрела на меня, но я покраснел до корней волос и смущенно помотал головой. Последовала неловкая пауза; казалось, придется нам обойтись без застольной молитвы, однако тут Феликс внезапно закрыл глаза, склонил голову и без тени робости произнес благодарственные слова. Когда он закончил, мы все взглянули на него с изрядно возросшим уважением.

– Где ты умудрился это выучить, Феликс? – спросил я.

– Это молитва, которую дядя Алек произносит каждый день, – ответил мой брат.

Нам всем стало стыдно. Как так вышло, что мы почти не обращали внимания на молитву дяди Алека, раз не узнали ее, произнесенную другими устами?

– А теперь, – радостно провозгласила Фелисити, – давайте все это съедим.

Что и говорить, веселый вышел праздник. Мы в тот день обошлись без обеда, чтобы сохранить аппетит, и потому воздали должное всем вкусностям Фелисити. Падди восседал на Кафедральном валуне и смотрел на нас большими желтыми глазами, зная, что кусочки, оставшиеся после трапезы, достанутся ему. Прозвучало много остроумных шуток – по крайней мере, казавшихся нам остроумными, – и над столом раздавались взрывы смеха. Никогда еще старый сад Кингов не видел столь беззаботного веселья и стольких людей, у которых было легко на душе.

По окончании пикника мы играли до рано сгустившихся сумерек, а потом отправились с дядей Алеком на дальнее поле жечь картофельную ботву – занятие, увенчавшее этот восхитительный день.

Ботва лежала в кучках по всему полю, и нам была дарована привилегия поджигать эти кучки. Ах, как это было славно! Спустя несколько минут поле засверкало искрящимися фейерверками, над которыми вздымались толстые едкие столбы дыма. Мы бежали от кучки к кучке, крича от восторга, и тыкали друг друга длинными палками, и смотрели, как снопы ярко-красных искр взлетали в темноту. Нас словно бы закрутил этот вихрь из дыма, огня и диких, фантастических, мечущихся теней!

Устав от всей этой беготни, мы направились на подветренную сторону поля и расселись на сколоченном из длинных жердей заборе, стоявшем на границе ельника, полного причудливых, загадочных звуков. Над нами раскинулось огромное темное небо, расцвеченное серебряными звездами, а вокруг в тихой, побагровевшей ночи лежали сумрачные, таинственные просторы лугов и лесов. Далеко на востоке мерцающее белесое свечение под эфемерным облачным дворцом предвещало восход луны. Но прямо перед нами расстилалось картофельное поле, где вились столбы дыма и тлели костры, а гигантская тень дяди Алека пересекала пространство вдоль и поперек, – все это напомнило нам знаменитое Питерово описание скверного места и воскресило в памяти Рассказчицы одну историю.

– Я могу поведать вам о человеке, – начала она с точно выверенной степенью жути в голосе, – который видел дьявола. Ну, Фелисити, что такое?

– Никак не могу привыкнуть к тому, как ты запросто упоминаешь этого… это… слово, – посетовала Фелисити. – Послушать, как ты говоришь о нечистом, так покажется, будто он обычный человек.

– Да не важно. Расскажи историю, – призвал я, сгорая от любопытства.

– История про дядю миссис Джон Мартин из Маркдейла, – продолжила Рассказчица. – Я услышала ее как-то вечером от дяди Роджера. Он не знал, что я сижу на люке в погреб прямо под окном, иначе бы, наверное, не рассказал. Дядю миссис Мартин звали Уильям Коуэн, и сейчас он уже двадцать лет как умер, но шестьдесят лет назад это был молодой человек, причем весьма буйный и нечестивый молодой человек. Он совершал все скверные вещи, которые приходили ему на ум, и никогда не посещал церковь и смеялся над всем религиозным и даже над дьяволом. Он вообще не верил ни в какого дьявола. Однажды прекрасным летним вечером мать умоляла его пойти с ней в церковь, но он упрямился. Он сказал ей, что лучше пойдет порыбачит, и когда настало время службы, прошествовал мимо церкви с удочкой на плече, распевая безбожную песенку. На полпути между церковью и гаванью растет густой хвойный лес, и тропинка шла через него. Уильям Коуэн зашел в самую середину этого леса, и тут что-то вышло из-за деревьев и пошло рядом с ним.

Никогда в жизни не доводилось мне слышать ничего более ужасающе многозначительного, чем это невинное что-то, отчетливо выговоренное Рассказчицей. Я ощутил, как мою руку сжала ледяная ладонь Сесили.

– На что… что… на что оно было похоже? – прошептал Феликс, любопытство в котором одержало верх над страхом.

– Оно было высокое, черное и волосатое, – ответила Рассказчица, и глаза у нее сверкали с необыкновенной выразительностью в красных отсветах костров, – оно подняло громадную шерстистую руку с когтями, хлопнуло Уильма Коуэна сперва по одному плечу, а потом по другому и сказало: «Хорошего тебе улова, братец». Уильям Коуэн издал чудовищный вопль и рухнул лицом вниз прямо там, в лесу. Так его и нашли: лежит себе на тропе как мертвый. Его подняли и отнесли домой, а когда раздели, чтобы уложить в постель, то обнаружили на обоих плечах по следу огромной руки, выжженому в плоти. Много минуло недель, прежде чем ожоги зажили, но шрамы так никогда и не исчезли. И до конца жизни Уильям Коуэн носил на своих плечах отметины дьявольской руки.

Я правда не знаю, как бы мы вообще добрались до дома, будь мы предоставлены сами себе. Мы оледенели от страха. Как повернуться спиной к жуткому хвойному лесу, откуда в любой момент может выскочить что-то? Как пересечь эти длинные, укрытые тенью поля между нами и коньком нашей крыши? Как пройти по темной таинственной лощине, заросшей орляком?

К счастью, в самый этот критический момент явился дядя Алек и сказал, что, мол, сдается ему, пора нам двигать к дому, поскольку костры почти догорели. Мы соскользнули с жердей и осторожно засеменили через поле, держась поблизости от дяди Алека.

– Чепуха полная, ни слову не верю, – заявил Дэн, стараясь сохранить свою скептическую интонацию.

– Не пойму, как тут можно не поверить, – отозвалась Сесили. – Ладно бы мы это где-то прочитали или это случилось бы где-то далеко. Но это случилось прямо в Маркдейле, а ельник я своими глазами видела.

– Ой, ну, наверное, этот Уильям Коуэн испугался чего-нибудь, – допустил Дэн, – но я не верю, что он видел дьявола.

– Старый мистер Моррисон в Нижнем Маркдейле был одним из тех, кто раздевал Уильяма, и он помнит отметины, – победоносно возразила Рассказчица.

– А как после этого вел себя Уильям Коуэн? – осведомился я.

– Он стал совсем другим человеком, – торжественно заверила Рассказчица. – Даже слишком другим. С тех пор он никогда не смеялся и даже не улыбался. Он сделался очень верующим, что, конечно, хорошо… но при этом жутко угрюмым. Считал, что все приятное – грешно. Он даже не ел больше, чем было необходимо для поддержания жизни. Дядя Роджер говорит, что, будь Уильям католиком, то ушел бы в монахи, но раз он пресвитерианин, пришлось ему сделаться чудиком.

– Да, только вашего дядю Роджера дьявол не хлопал по плечу и не называл братцем, – вставил Питер. – А ежели бы такое с ним приключилось, так он бы, может, и не шутил так задорно.

– Ради всего святого, – потеряв терпение, встряла Фелисити, – прекратите уже говорить о… о… таком в темноте. Мне уже до того страшно, что все время кажется, будто папины шаги у нас за спиной – это шаги чего-то. Только подумайте, это же мой собственный отец!

Рассказчица взяла Фелисити под руку.

– Ну не переживай, – успокоила она Фелисити. – Я расскажу вам другую историю, такую прекрасную историю, что вы и думать забудете о дьяволе.

И она пересказала нам одну из самых изысканных сказок Ганса Андерсена. Чарующая магия ее голоса развеяла все наши страхи, так что, дойдя до орляковой лощины, мы все направились через это озеро тьмы, окруженное серебристыми берегами залитых лунным светом полей, без единой мысли о Его Сатанинском Величестве. А перед нами, словно знак непреходящей любви, в окне дома на холме маячил свет.