Ноябрь очнулся от своих сновидений, в которых грезил, будто он май, и впал в дурное настроение. На следующий после пикника день зарядил осенний дождь, и, поднявшись поутру с постелей, мы застали свой мир промозглым и промокшим, с хлюпающими полями и хмурыми небесами. Дождь рыдал над крышей, словно изливая слезы застарелой печали. Ива у ворот дико размахивала костистыми ветвями, напоминая какое-то потустороннее существо, в агонии заламывающее лишенные плоти руки. Сад стоял безотрадный и неприветливый. Все казалось другим, за исключением неизменных, надежных старых елей.

Была пятница, но в школу нас отправляли только с понедельника, так что мы проторчали весь день в амбаре, сортируя яблоки и слушая истории. К вечеру дождь унялся, внезапный студеный ветер задул с северо-запада, и холодный желтый закат за темными холмами, казалось, предвещал более погожее завтра.

Фелисити, Рассказчица и я отправились на почту за письмами. Мы шли по дороге, где опавшие листья порывисто кружились перед нами в своем собственном чудном, нездешнем танце. Вечер полнился жутковатыми звуками – скрипом еловых ветвей, свистом ветра в верхушках деревьев, трепыханием полосок коры на штакетнике. Но лето и солнечный свет хранились еще в наших сердцах, и блеклая понурость внешнего мира только усиливала сияние внутри.

На Фелисити был ее новый бархатный капор с кокетливой оторочкой из белого меха. Золотые кудри обрамляли прелестное лицо, а ветер разжигал розовый оттенок щек до алого. Слева от меня шагала Рассказчица в красном капоре на изящной каштановой головке. По дороге она рассыпала слова, словно жемчуг и алмазы в старой сказке. Помнится, я шествовал, весьма высоко задрав нос, ибо нам повстречалось несколько карлайлских мальчишек, и я остро чувствовал свое исключительное везение: с одной стороны от меня такая красавица, а с другой – такая волшебница.

На почте нам выдали одно тонкое письмо от отца Феликсу, толстое письмо из-за границы для Рассказчицы, с выведенным мелким почерком ее отца адресом на конверте, местное письмо для Сесили от какой-то школьной подружки, с накорябанным в углу «Спешно», и письмо для тети Джанет с маркой из Монреаля.

– Интересно, от кого это, – задумалась Фелисити. – Никто никогда не пишет матушке из Монреаля. Конверт Сесили – это от Эм Фрюэн. Она всегда ставит «Спешно» на своих письмах, и не важно, что там внутри.

Мы вернулись домой, и тетя Джанет открыла и прочитала свое монреальское письмо. Затем она отложила его и изумленно осмотрелась вокруг.

– Ну надо же, кто бы мог подумать! – проговорила она.

– Да что там такого случилось? – осведомился дядя Алек.

– Письмо из Монреаля от жены Джеймса Уарда, – торжественно объявила тетя Джанет. – Рейчел Уард умерла. Перед смертью она попросила жену Джеймса написать мне, что можно открыть старый синий сундук.

– Ура! – заорал Дэн.

– Дональд Кинг, – строго одернула его мать, – Рейчел Уард приходилась тебе родней, а теперь умерла. Что это за поведение?

– А я с ней незнаком, – надулся Дэн. – И мое ура было не из-за того, что она умерла, а потому, что наконец можно открыть этот сундук.

– Стало быть, бедняжки Рейчел больше нет, – промолвил дядя Алек. – Она, должно быть, совсем старушка, думаю, ей стукнуло лет семьдесят пять. Помню ее изящной и цветущей молодой женщиной. Да уж, да уж, значит, открываем нынче старый сундук. А что делать с содержимым?

– Рейчел оставила распоряжения на этот счет, – ответила тетя Джанет, кивая в сторону письма. – Свадебное платье, фату и письма надо сжечь. Два графина отправить жене Джеймса. Остальные вещи раздать родственникам, по одной каждому – «на память о ней».

– Ой, а можно его открыть прямо сегодня вечером? – с плохо сдерживаемым нетерпением спросила Фелисити.

– Разумеется, нет! – Тетя Джанет решительно сложила письмо. – Этот сундук простоял запертым пятьдесят лет, постоит и еще ночку. Если откроем сейчас, вы, дети, глаз до утра не сомкнете. Разбуянитесь от восторга.

– Я лично уверена, что и так не усну, – возразила Фелисити. – Ну, ма, а утром можно, первым делом?

– Нет, нельзя, – безжалостно отрезала тетя Джанет. – Сначала с работой надо разобраться, да к тому же Роджер и Оливия непременно захотят присутствовать. Что ж, скажем, в десять.

– Это же еще шестнадцать часов ждать, – вздохнула Фелисити.

– Я пойду к Рассказчице с новостями, – заявила Сесили. – То-то она удивится!

От предвкушения мы все были взволнованы и целый вечер думали-гадали, что может оказаться в сундуке, а Сесили приснился печальный сон, что все его содержимое съела моль.

Утро осветило прекрасный мир. Ночью выпало совсем немного снежка – ровно столько, чтобы набросить полупрозрачную кружевную накидку на темные ели и твердую подмороженную землю. В саду словно все расцвело заново. Хвойная роща за домом казалась сотканной с помощью колдовских чар. Нет ничего красивее, чем густой хвойный лес, слегка присыпанный первым снегом. Солнце пряталось за серыми облаками, так что это завораживающее волшебство не растаяло за целый день.

Рассказчица пришла к нам рано утром, как и Сара Рэй, которой верная Сесили тоже отправила весточку. Фелисити это не понравилось.

– Сара Рэй нам не родня, – выговаривала она сестре, – и у нее нет права участвовать в семейном деле.

– Она моя особенная подруга, – с достоинством возразила Сесили. – Она участвует во всем, и это ужасно задело бы ее чувства, если бы мы ее не позвали. Питер тоже нам не родня, но он собирается прийти на открытие сундука, так почему Саре нельзя?

– Питер пока не член семьи, но, может, однажды станет. Да, Фелисити? – встрял Дэн.

– Ой, не умничай, Дэн Кинг! – краснея, огрызнулась Фелисити. – Может, позовешь Китти Марр, а? Хотя она вечно смеется над твоим большим ртом.

– Кажется, десять часов никогда не настанут, – вздохнула Рассказчица. – Все дела уже сделаны, тетя Оливия и дядя Роджер здесь, можно бы и открыть этот несчастный сундук.

– Мама сказала десять утра и не пойдет на попятную, – сердито проворчала Фелисити. – А сейчас только девять.

– А давайте переставим часы на полчаса, – предложила Рассказчица. – Часы в холле все равно не ходят, никто и не узнает.

Мы переглянулись.

– Я не посмею, – нерешительно откликнулась Фелисити.

– Ой, ну если в этом дело, так я могу, – вызвалась Рассказчица.

Когда пробило десять утра, тетя Джанет вошла в кухню, невинно заметив, что час пролетел уж очень быстро. Вид у нас, вероятно, был жутко виноватый, но никто из взрослых ничего не заподозрил. Дядя Алек принес топор и вскрыл старый синий сундук, пока все остальные безмолвно стояли вокруг.

Затем настал черед разбора. Представление определенно вышло интересным. Тетя Джанет и тетя Оливия доставали вещи и раскладывали их на кухонном столе. Нам, детям, запретили прикасаться к чему-либо, но, по счастью, не запретили пользоваться глазами и языками.

– Ой, тут розово-золотые вазочки, которые ей подарила бабушка Кинг, – сказала Фелисити, когда тетя Оливия развернула бумажные свертки, где лежала пара узких старомодных витых ваз из розового стекла с золотыми листочками. – Какие красивые!

– О! – в восторге воскликнула Сесили. – Вон фарфоровая корзинка для фруктов с яблоком на ручке. Неужели она настоящая? Я так много о ней думала. О, мама, дай мне пожалуйста ее подержать минутку. Я буду очень-очень осторожна.

– А вот и сервиз, подарок дедушки Кинга, – печально констатировала Рассказчица. – Ах, от этого становится так грустно. Только подумаешь обо всех надеждах, которые Рейчел Уард сложила в этот сундук вместе со своими красивыми вещами.

Потом последовал затейливый подсвечник голубого фарфора и те самые графины, которые следовало отправить жене Джеймса.

– Они правда красивые, – сказала тетя Джанет с некоторой завистью. – Им, должно быть, лет сто. Тетя Сара Уард подарила их Рейчел, и у той они пролежали минимум лет пятьдесят. Как по мне, жене Джеймса хватило бы и одного. Но мы, конечно, должны сделать так, как пожелала Рейчел. Так, объявляю: дюжина жестяных формочек!

– Жестяные формочки – это не очень романтично, – с досадой заметила Рассказчица.

– Ага, но ты вроде бы так же, как и все, любишь то, что в них выпекается, – парировала тетя Джанет. – Слышала я про эти формочки. Подарок старой служанки бабушки Кинг. Так, переходим к постельному белью. Вот это подарок дяди Эдварда Уарда. Ох, как пожелтел.

Нас, детей, не слишком заинтересовали простыни, скатерти и наволочки, извлекаемые из обширных недр старого синего сундука. Но тетю Оливию они буквально заворожили.

– Какое шитье! – восхищалась она. – Ты только глянь, Джанет, эти стежки разве что с лупой увидишь. А эти милые старомодные наволочки с пуговками!

– Так, вот дюжина носовых платков, – продолжала учет тетя Джанет. – Посмотри на вензель в уголке. Какая-то монахиня в Монреале научила Рейчел такой вышивке – буквы как будто вплетены в ткань.

– А вот и покрывала, – подхватила тетя Оливия. – Это стеганое, бело-голубое – подарок бабушки Уард, а это с восходящим солнцем сшила тетя Нэнси… а еще тканый коврик. Цвета совершенно не поблекли. Я хочу этот коврик, Джанет.

Под запасами белья лежал свадебный наряд Рейчел Уард. Тут сердца девочек распалились окончательно. Там была шаль с огурцовым узором, все еще в магазинной упаковке, и широкий платок из пожелтевших кружев. Там была та самая нижняя юбка с вышивкой, что стоила Фелисити таких болезненных приливов краски к лицу, и дюжина искусно сработанных подрукавников, модных во времена юности Рейчел Уард.

– Это платье предполагалось ей на выход, – комментировала тетя Оливия, приподнимая нечто из зеленого шелка. – Порезано на мелкие лоскуты, а ведь какой красивый мягкий оттенок! Посмотри на юбку, Джанет. Сколько тут ярдов по окружности?

– Так она же на кринолин, – ответила тетя Джанет. – Что-то я не вижу свадебной шляпки. А мне все говорили, будто Рейчел и ее убрала в сундук.

– Мне тоже. Но, видимо, не убрала. Ее тут точно нет. Я слыхала, что белые перья на той шляпке стоили небольшое состояние. А вот ее черная шелковая мантилья. Просто святотатство копаться в этих вещицах.

– Да брось, Оливия. Их надо наконец вытащить отсюда. И сжечь, все равно они все изрезаны. Впрочем, вот это фиолетовое полотняное платье вполне ничего. Можно его симпатично переделать, и тебе, Оливия, оно очень пойдет.

– Нет уж, спасибо, – отозвалась тетя Оливия, слегка содрогнувшись. – Не то буду чувствовать себя привидением. Переделай на себя, Джанет.

– Ну и переделаю, если ты не хочешь. Я спокойно отношусь ко всем этим фантазиям. Так, кажется, все, осталась только коробка. Думаю, в ней свадебное платье.

– О-о-о! – выдохнули девочки, обступив тетю Оливию, которая вынула перевязанную коробку и разрезала веревку. Внутри лежало мягкое шелковое платье, когда-то белое, а теперь пожелтевшее от времени, и его, словно марево, окружала длинная белая свадебная фата, благоухающая какими-то странными, старинными духами, из которых за все эти годы так и не выветрилась сладость.

– Бедняжка Рейчел Уард, – негромко проговорила тетя Оливия. – Вот ее платочек игольчатого кружева. Она сама его сплела. Точно паутинка. Вот письма, которые ей написал Уилл Монтегю. А вот, – добавила она, беря в руки коробочку алого бархата с потемневшей золоченой застежкой, – их фотографии, ее и его.

Мы с любопытством уставились на дагеротипы в старинных рамках.

– Так, значит, Рейчел Уард вовсе не была красивой! – воскликнула Рассказчица с очевидным разочарованием в голосе.

Нет, Рейчел Уард отнюдь не была красоткой, это приходилось признать. С портрета смотрело на нас юное свежее создание с крупными неправильными чертами, большими черными глазами и черными кудрями, уложенными на плечах в стиле той эпохи.

– Красивой Рейчел не была, – вступился дядя Алек, – зато у нее был здоровый цвет лица и замечательная улыбка. На этом портрете она чересчур сдержанная.

– У нее красивые шея и грудь, – вступилась за Рейчел тетя Оливия.

– Ага, а вот Уилл Монтегю очень даже симпатичный, – продолжала Рассказчица.

– Симпатичный негодяй, – проворчал дядя Алек. – Мне он никогда не нравился. Мне тогда всего-то было десять лет, но я видел его насквозь. Рейчел Уард была слишком хороша для него.

Мы бы с превеликим удовольствием заглянули и в письма, но тетя Оливия не позволила. Их следует сжечь, не читая, порешила она. Тетя Оливия унесла с собой свадебное платье с фатой, фотографии и письма. Остальное сложили обратно в сундук в ожидании окончательного распределения по родне. Тетя Джанет выдала всем мальчикам по носовому платку. Рассказчице достался голубой подсвечник, а Фелисити и Сесили получили по розово-золотой вазочке. Даже Сару Рэй осчастливили небольшой фарфоровой тарелочкой с аляповатой картинкой в центре: Моисей и Аарон предстают перед фараоном. На Моисее плащ был алый, Аарон щеголял в ярко-синем, а фараон облачился в желтое. Рельефную кромку тарелки украшал венок из зеленых листочков.

– Никогда не буду есть с нее, – восторженно сказала Сара. – Поставлю на каминную полку в гостиной.

– Не вижу смысла в тарелках, которые только для украшения, – бросила Фелисити.

– Приятно ведь посмотреть на что-нибудь интересное, – резко ответила Сара, которая полагала, что душе пища нужна не меньше, чем телу.

– Лично я заведу свечу для своего подсвечника и буду каждый вечер ходить с ней в спальню, – сказала Рассказчица. – И всякий раз, зажигая свечу, стану думать о бедной Рейчел Уард. Но как жаль, что она не была хорошенькой.

– Ну вот, – напомнила Фелисити, кинув взгляд на циферблат, – дело сделано, и все было очень интересно, но надо выбрать момент и перевести часы обратно на правильное время. Не хотелось бы идти спать на целых полчаса раньше.

Днем, когда тетя Джанет ушла проводить дядю Роджера и тетю Оливию в город, часы перевели. Рассказчица и Питер оставались у нас на ночевку, и мы готовили тянучки на кухне, милостиво предоставленной нам взрослыми ради этой цели.

– Конечно, было очень интересно посмотреть на открытие старого сундука, – говорила Рассказчица, усердно помешивая содержимое кастрюльки. – Но теперь, когда все известно, мне жаль, что его вообще открыли. В нем больше нет тайны. Мы все про него знаем, и теперь уже нельзя вообразить, что там за вещи.

– Лучше знать, чем воображать, – не согласилась Фелисити.

– Да нет же, – мгновенно возразила Рассказчица. – Когда знаешь, имеешь дело с фактами. А когда грезишь о чем-нибудь, ничто тебя не сдерживает.

– У тебя тянучка подгорает, и это факт, которого тебе лучше придерживаться, – повела носом Фелисити. – Нюх потеряла?

Когда мы отправились в постель, луна, эта дивная волшебница, творила эльфийское королевство из присыпанного снегом внешнего мира. Со своей кровати я видел острые верхушки елей на фоне серебристого неба. Морозец усилился, ветер стих, и земля лежала в зачарованном блеске.

Через коридор доносился голос Рассказчицы, излагавшей Фелисити и Сесили древнюю-предревнюю повесть о Елене Аргосской и «злокозненном Парисе».

– Но это плохая история, – резюмировала Фелисити, дослушав до конца. – Она бросила своего мужа и сбежала с другим мужчиной.

– Может, четыре тысячи лет назад это и была скверная история, – признала Рассказчица. – Но думаю, за это время все плохое из нее ушло. Только хорошее может сохраняться так долго.

Наше лето миновало. Оно получилось прекрасным. Мы познали сладость простых радостей, восторг рассветов, дремотные и прелестные полдни, долгое пурпурное спокойствие безмятежных вечеров. Мы наслаждались птичьими песнями, серебристыми дождями над зеленеющими полями, грозными бурями среди деревьев, цветущими лугами и шепотом листвы. Мы побратались с ветром и звездами, с книгами и историями, с огнем осеннего очага. Нам принадлежали маленькие славные ежедневные заботы, безоблачная дружба, разделенные с друзьями мысли и приключения. Мы обогатились воспоминаниями о тех роскошных месяцах, что ушли от нас, – и стали намного, намного богаче, чем в тот момент. А перед нами была мечта о весне. Мечты о весне – верное дело. Ибо весна неизбежно приходит, и если даже она оказывается не такой, как мы рисовали в воображении, то уж наверняка бесконечно более чудесной.