Наутро мы поднялись рано и оделись при свете свечи. Но сколь ранним ни было утро, а когда мы спустились в кухню, Рассказчица уже с важным видом восседала на синем сундуке Рейчел Уард.

– Ну и что вы думаете! – воскликнула она. – У Питера корь! Ему было ужасно плохо всю ночь, и дяде Роджеру пришлось ехать за доктором. Питер в бреду и никого не узнает. Конечно, в таком состоянии его нельзя перевезти домой, так что его мать пришла к нам ухаживать за ним, а я поживу здесь, пока он не поправится.

Горечь наша смешалась со сладостью. Мы жалели Питера с его корью, но как чудесно, что Рассказчица будет все это время с нами! Какой рассказывательный разгул нас ждет!

– Мы, наверное, все теперь заболеем корью, – проворчала Фелисити. – А октябрь ужасно неудобное время, чтобы болеть, – столько всего надо сделать.

– Мне кажется, для кори любое время неудобное, – сказала Сесили.

– А может, мы и не заболеем, – жизнерадостно предположила Рассказчица. – Питер подхватил корь в Маркдейле, когда был там в прошлый раз, так его мать говорит.

– Я не желаю заражаться корью от Питера, – решительно проговорила Фелисити. – Только представьте – заразиться от мальчишки-батрака!

– О Фелисити, не называй Питера батраком, ведь он болеет, – запротестовала Сесили.

Два следующих дня мы были очень заняты – слишком заняты, чтобы рассказывать и слушать истории. Лишь в сумерках находилось у нас время странствовать с Рассказчицей по далеким златым царствам. В последние недели она штудировала пару стареньких томов античных мифов и северного фольклора, которые обнаружились у тети Оливии на чердаке. И в наших фантазиях боги и богини, смеющиеся нимфы и глумящиеся сатиры, а также норны, и валькирии, и эльфы, и тролли, да и вообще все представители «зеленого народца» вновь оживали и населяли сады, леса и луга вокруг нас, пока нам не стало казаться, что на земле снова установился золотой век.

Но вот на третий день Рассказчица пришла к нам совершенно белая. Она ходила во двор к дяде Роджеру узнать последние новости о больном. До сих пор природа этих новостей была размытая и неясная, однако сейчас мы поняли вдруг со всей очевидностью, что новости плохие.

– Питер очень, очень болен, – с несчастным видом сообщила она. – Он где-то простудился, а потом еще подхватил корь… и… и… – Тут Рассказчица заломила загорелые руки. – Доктор опасается, что он… он… не поправится.

Мы окружили ее – остолбеневшие, не верящие своим ушам.

– Ты имеешь в виду, – сказал Феликс, наконец обретший дар речи, – что Питер умрет?

Рассказчица горестно кивнула:

– Они боятся, что так.

Сесили присела рядом со своей наполовину заполненной корзиной и принялась плакать. Фелисити резко заявила, что не верит.

– Я сегодня ни одного яблока больше не соберу, и даже пытаться не буду, – проговорил Дэн.

Никто из нас тоже не смог бы. Мы отправились ко взрослым и честно сказали им все как есть, а взрослые, с нетипичным для них пониманием и сочувствием ответили, что на сегодня хватит, больше работать не нужно. Потом мы, сломленные, слонялись туда-сюда, пытаясь утешить друг друга. Сада мы избегали, слишком уж он полнился счастливыми воспоминаниями, которые никак не вязались с горечью в душе. Вместо сада мы удалились в ельник, где затишье, хмурые тени и мягкие меланхоличные вздохи ветра в ветвях над нами не так отчаянно дисгармонировали с внезапно обрушившимся на нас несчастьем.

Мы никак не могли поверить, что Питер умрет – умрет. Умирали старики. Умирали взрослые. Нам доводилось слышать и про детей, которые умерли. Но что один из нас, из нашей развеселой компании, может умереть – немыслимо! Невозможно в это поверить. И тем не менее вероятность эта с размаху влепила нам всем по пощечине. Мы уселись на мшистые камни под темными старыми елями и предались страданиям. Все, даже Дэн, плакали. Все, но не Рассказчица.

– Как ты можешь быть такой бесчувственной, Сара Стэнли, – упрекнула ее Фелисити. – Ты всегда так дружила с Питером и делала вид, что высоко его ценишь, а теперь даже слезинки не прольешь.

Я взглянул в сухие, полные жалости глаза Рассказчицы и вдруг сообразил, что ни разу не видел ее плачущей. Рассказывая грустные истории голосом, напитанным всеми когда-либо пролитыми слезами, она ни разу не пустила ни одной своей слезы.

– Я не могу плакать, – тоскливо произнесла она. – Мне бы очень хотелось. Вот здесь у меня ужасное ощущение, – она дотронулась до своей тонкой шеи, – и если бы я смогла заплакать, то, думаю, мне стало бы легче. Но я не могу.

– Может, Питер все-таки выздоровеет, – высказался Дэн, пытаясь проглотить слезы. – Я слышал, что многие люди выздоравливали после того, как доктора сулили им смерть.

– Пока живу, надеюсь, как говорится, – сказал Феликс. – Утро вечера мудренее.

– Это просто пословицы, – печально возразила Рассказчица. – Вся эта народная мудрость очень хороша, когда беспокоиться реально не о чем, но, когда случаются настоящие беды, помощи от нее никакой.

– О, как я жалею, что сказала ему, будто он недостаточно хорош, чтобы с ним водиться, – простонала Фелисити. – Если он выздоровеет, я никогда ничего такого больше не скажу – я даже не подумаю ничего такого. Он просто чудесный мальчик и в два раза умнее, чем куча тех, которые не батрачат.

– Он всегда был таким вежливым, доброжелательным и услужливым, – вздохнула Сесили.

– Настоящий джентльмен, – добавила Рассказчица.

– Таких честных парней, как Питер, еще пойди поищи, – сказал Дэн.

– И таких старательных, – вставил Феликс.

– Дядя Роджер говорит, что у него никогда не было мальчишки-работника, на которого он мог бы так положиться, – завершил я круг восхвалений.

– Теперь слишком поздно говорить все эти прекрасные слова, – промолвила Рассказчица. – Он даже не узнает, что мы так много думали о нем. Слишком поздно.

– Если он поправится, я ему все скажу, – решила Сесили.

– Жалко, что я оттаскала его за уши, когда он пытался поцеловать меня, – проговорила Фелисити, которая, очевидно, решила порыться в дальних уголках своей совести, вытаскивая оттуда прошлые обиды, нанесенные ею Питеру. – Глупо, конечно, рассчитывать, что я позволю наем… позволю мальчику поцеловать меня. Но мне все же не стоило так сердиться. Можно было как-то поспокойнее к этому отнестись. И еще я сказала, что ненавижу его. А это неправда, но теперь, видимо, он умрет, считая, что это правда. Вот как так получается – зачем люди говорят вещи, о которых потом им приходится сильно жалеть?

– Наверное, если Питер у-у-умрет, он в любом случае попадет в рай, – всхлипнула Сесили. – Он хоть и не прихожанин церкви, но был таким хорошим все лето.

– Ну ты же знаешь, он пресвитерианин, – утешила ее Фелисити. В ее тоне звучало убеждение, что уж если что и способно провести Питера через любые испытания, то только это. – Так-то мы все пока не всамделишные прихожане. Но Питера, разумеется, не отправят в то скверное место. Это просто нелепо. Что им там с ним делать, таким славным, и вежливым, и честным, и добрым?

– О, я тоже считаю, что с ним все будет хорошо, – вздохнула Сесили, – но просто он же до этого лета совсем не ходил в церковь и воскресную школу.

– Ну так отец у него сбежал, а мать была слишком занята зарабатыванием на жизнь, чтобы воспитать его как следует, – возразила Фелисити. – Тебе не кажется, что кто угодно, даже Бог, пойдет в таком случае на уступки?

– Само собой, Питер попадет в рай, – сказала Рассказчица. – Он слишком юный, чтобы попасть еще куда-то. Дети всегда попадают в рай. Только я не хочу, чтобы он уходил туда или еще куда-нибудь. Я хочу, чтобы он остался здесь. Наверное, рай – восхитительное место, но я уверена, что Питер предпочел бы быть здесь и веселиться с нами.

– Сара Стэнли, – с укором обратилась к ней Фелисити, – вот уж не думала, что в такое печальное время ты способна произнести такие слова. Странная ты девочка.

– А ты бы сама что предпочла: быть в раю или быть здесь? – пошла напролом Рассказчица. – Ну что, Фелисити Кинг? Скажи правду, побожись.

Но Фелисити укрылась от этого неудобного вопроса в слезах.

– Если бы только можно было что-то сделать для Питера! – в отчаянии воскликнул я. – Это ужасно, когда совсем ничего нельзя поделать.

– Мы можем сделать только одно, – мягко проговорила Сесили. – Мы можем молиться за него.

– Точно, – согласился я.

– Я буду молиться, как шестьдесят человек, – встрепенулся Феликс.

– И мы все должны очень хорошо себя вести, понимаете, да, – предостерегла Сесили. – Толку от молитв не будет, если мы плохо себя ведем.

– Это будет просто, – вздохнула Фелисити. – У меня нет ни малейшего желания плохо себя вести. Если с Питером что-то случится, я уверена, что вообще больше не смогу совершить ни одной шалости. Пороху не хватит.

Мы в самом деле совершенно искренне молились о выздоровлении Питера. И в отличие от случая с Падди, не вставляли это после более важных вещей, но размещали в самом начале своих петиций. Молился даже скептически настроенный Дэн: скепсис спал с него, словно изношенная одежда, в долине мрака, где сердца и души подвергаются испытаниям до тех пор, пока все мы, взрослые и дети, не осознаем своей слабости и, обнаружив, что собственные наши чахлые силы всего лишь колеблющийся на ветру камыш, смиренно не повлачимся обратно к Богу, без которого, как нам в нашем самодовольстве мечталось, якобы можно и обойтись.

На другой день Питеру не полегчало. Тетя Оливия сообщила, что его мать убита горем. На этот раз мы не стали просить освобождения от работы. Вместо этого мы взялись за нее с лихорадочным рвением. Тяжелый труд оставлял меньше времени на скорбь и скорбные мысли. Не покладая рук мы собирали яблоки и таскали их на амбарный чердак. Днем тетя Джанет принесла нам обед – яблочные конвертики, но кусок никому не лез в горло. Питер, напомнила Фелисити, расплакавшись, так любил яблочные конвертики.

Ах, а какими мы были хорошими! Какими ангельскими и противоестественно хорошими! Никогда еще ни в одном саду не собиралась компания таких добрых, мягких, бескорыстных детей. Даже Фелисити и Дэн один раз в жизни провели день, не сделав друг другу ни единого двусмысленного замечания. Сесили доверительно сообщила мне, что отныне не будет завивать себе волосы по субботам, потому что это притворство. Ей, чистейшей душе, очень хотелось хоть в чем-нибудь раскаяться, а больше в голову ничего не пришло.

Во второй половине дня Джуди Пино доставила закапанную слезами записку от Сары Рэй. Саре запретили ходить на ферму на холме, как только Питер заболел корью. Она превратилась в несчастную маленькую узницу и могла выплескивать свою тревогу только в ежедневных письмах к Сесили, которые преданная и исполнительная Джуди Пино исправно носила наверх. Эти образчики эпистолярного жанра были столь обильно усыпаны подчеркиваниями, словно Сара сочиняла их на заре Викторианской эпохи.

Сесили не писала ответов, потому что миссис Рэй запретила приносить с фермы письма – мало ли, вдруг они окажутся зараженными. Сесили предлагала тщательно пропекать каждое послание в духовке, прежде чем отправлять, но миссис Рэй была непреклонна, и Сесили пришлось довольствоваться длинными устными сообщениями через Джуди Пино.

Моя дражайшая Сесили, – говорилось в письме Сары. – Я только что получила новость о бедном дорогом Питере. Не могу описать своих чувств. Новости ужасные. Я проплакала почти весь день. Мне хотелось бы лететь к тебе, но ма не позволяет. Она боится, что я подхвачу корь, но я бы лучше дюжину раз переболела корью, чем вот так вот быть со всеми вами в разлуке. Но я считала с самого Судного воскресенья, что должна слушаться ма лучше, чем делала раньше. Если что-то случится с Питером и вам разрешат повидать его до того, как это случится, передайте ему мою любовь и скажите, что мне очень жаль и что я надеюсь на встречу нас всех в лучшем мире. В школе все по-прежнему. Учитель время от времени страшно сердится. Джимми Фрюэн вчера после молитвенного собрания провожал Нелли Боуэн, а ей всего лишь четырнадцать. Как думаешь, не ужасно ли начинать так рано? Мы с тобой ни за что не станем так поступать, пока не вырастем, верно? Уилли Фрейзер последнее время выглядит таким одиноким в школе. Я должна заканчивать, потому что ма говорит, я трачу слишком много времени на письма. Расскажи Джуди все новости для меня.

Твоя настоящая подруга,

P. S. О, и я очень надеюсь, что Питеру станет лучше. Ма собирается купить мне новое коричневое платье на зиму.

С наступлением вечера мы отправились на свое место под шепчущими и вздыхающими еловыми ветвями. Вечер выдался дивный – ясный, безветренный, с морозцем. Внизу кто-то скакал галопом по дороге, бодро распевая потешную песенку. Как он смел? Это показалось нам оскорблением нашего горя. Если Питеру суждено… суждено… ну, если что-то случится с Питером, то для нас, предчувствовали мы в своей печали, наполненная живостью музыка стихнет навсегда. Как кто-то в мире может быть счастлив, когда мы так несчастны?

И тут по длинной сумеречной аркаде к нам подошла тетя Оливия. Ее яркие волосы были непокрыты, она выглядела необыкновенно стройной и царственной в своем легком платье. Тогда мы считали тетю Оливию очень симпатичной. Оглядываясь назад из своей взрослой жизни, я понимаю, что она, вероятно, была женщиной исключительной красоты. И там, под раскачивающимися ветками в последних скудных отблесках осенних сумерек, она предстала перед нами во всей красе, улыбаясь при виде наших удрученных лиц.

– Дорогие опечаленные юные создания, я принесла вам добрые и радостные вести, – сказала она. – Доктор только что побывал здесь и нашел, что Питеру намного лучше. Он полагает, что мальчик все-таки выкарабкается.

Несколько мгновений мы молча и не мигая смотрели на нее. Услышав новости о выздоровлении Падди, мы радовались шумно и громко, но сейчас царила тишина. Слишком близко подошли мы к чему-то темному, страшному и угрожающему, и, хотя абсолютно неожиданно это что-то отодвинулось, холод и тень его все еще властвовали над нами. Внезапно Рассказчица, которая стояла, прислонившись к высокой ели, сползла по стволу бесформенным ворохом и разразилась страстным плачем. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так рыдал, с жуткими, душераздирающими всхлипами. Так-то девичьи слезы были мне привычны. Для Сары Рэй это вообще было нормальное состояние, да и Фелисити с Сесили время от времени пользовались привилегией своего пола. Но никогда еще мне не доводилось видеть, чтобы какая-нибудь девочка плакала так. Меня охватило то же неприятное чувство, что и в тот единственный раз, когда я видел плачущим своего отца.

– О, не плачь, Сара, не надо, – мягко увещевал я, гладя ее по судорожно трясущемуся плечу.

– Все же ты очень странная девочка, – высказалась Фелисити, впрочем с большей терпимостью в голосе, чем обычно. – Ни слезинки не пролила, пока считалось, что Питер умрет, а теперь, когда мы знаем, что он поправится, так ревешь.

– Сара, деточка, пойдем со мной, – сказала Оливия, склонившись над ней. Рассказчица поднялась и пошла прочь, а тетя Оливия обнимала ее рукой за плечи. Звук плача растаял где-то под елями, а вместе с ним, казалось, ушли ужас и горе, которые выпали на нашу долю в последние часы. В ответ на это дух наш немедленно взмыл ввысь.

– О, как же здорово, что с Питером все будет в порядке! – воскликнул Дэн, вскочив на ноги.

– Я ничему в жизни так не радовалась, – провозгласила Фелисити в беззастенчивом восторге.

– Может, мы сумеем отправить весточку Саре Рэй прямо сегодня? – спросила Сесили, вечно успевающая подумать обо всех. – Она так ужасно себя чувствует, и ей придется так себя чувствовать до завтра, если у нас не получится.

– Давайте все пойдем к воротам Рэев и будем орать и звать Джуди Пино, пока она не выйдет, – предложил Феликс.

Так что мы пошли и принялись орать не щадя живота своего. Мы здорово растерялись, когда к воротам вместо Джуди Пино вышла миссис Рэй и с изрядной толикой недовольства вопросила, с чего мы так вопим. Однако, услышав наши новости, она нашла в себе достаточно любезности, чтобы выказать радость и пообещать, что передаст благую весть Саре… «которая уже в постели, как и полагается всем детям ее возраста», строго добавила миссис Рэй.

Что до нас, то мы-то не намеревались идти в постель еще добрых пару часов. Вместо этого, возблагодарив Небеса за то, что наши взрослые, хоть они и не без изъяна, все же не похожи на миссис Рэй, мы отправились в амбар, зажгли гигантский фонарь, вырезанный Дэном из репы, и взялись поглощать все те яблоки, которые могли бы съесть за день, но не съели. Блаженствующая маленькая команда сидела там при свете гоблинского фонаря[44]. Воистину нам дали венок красоты вместо пепла и масло радости вместо скорби[45]. Жизнь снова стала прекрасна, как алая роза.

– Утром первым делом испеку кучу пирожков, – ликуя, возвестила Фелисити. – Разве это не странно? Вчера вечером мне хотелось только молиться, а сегодня хочется только готовить.

– Надо не забыть поблагодарить Бога за то, что Питер пошел на поправку, – напомнила Сесили, когда мы все наконец направились к дому.

– А тебе не кажется, что Питер все равно начал бы выздоравливать? – спросил Дэн.

– О Дэн, отчего ты задаешь такие вопросы?! – в искреннем смятении воскликнула Сесили.

– Да кто ж его знает, – ответил Дэн. – Они, ну, типа, сами приходят мне в голову. Но я, само собой, собираюсь сказать спасибо Богу, когда буду молиться вечером. Это просто вопрос порядочности.