Феликс, если меня не обманывает память, так никогда и не добился успеха в Испытании яблоками. Через какое-то время он прекратил попытки, а заодно перестал молиться на эту тему, с горечью сказав, что от молитв нет никакой пользы, если другие люди из вредности молятся против тебя. Несмотря на его решение отступить, с Питером они некоторое время ладили плохо.

Все мы тогда слишком уставали, чтобы молиться о чем-то особенном. Боюсь, порой и повседневные-то молитвы смазывались или наскоро бормотались с благочестивой поспешностью. Октябрь – напряженный месяц для ферм на холмах: нужно собирать яблоки, и эта задача поручалась в основном нам, детям. Из-за нее мы пропускали школу. Работа эта приятная и дающая возможность знатно повеселиться, но в то же время и тяжелая – по вечерам у нас сильно болели руки и спины. С утра все было упоительно, днем терпимо, а вот к вечеру мы еле добредали домой, и пылкий смех предшествующих часов угасал.

Некоторые яблоки следовало собирать крайне бережно. С другими это не имело значения: мы, мальчишки, залезали на деревья и трясли ветки, пока девочки не начинали громко просить пощады. Дни стояли свежие и бархатистые, с теплым солнцем и привкусом морозца, смешанным с пряными ароматами увядающих трав. Курицы и индюшки разгуливали повсюду, подбирая то, что накидало ветрами, а Пат как сумасшедший гонялся за ними по опавшей листве. Мир за пределами сада пребывал в царственном великолепии под сенью чистой небесной синевы, свойственной осени. Большая ива у ворот превратилась в роскошный золотой купол, а клены, разбросанные по хвойной роще, размахивали кроваво-красными стягами над мрачными шишконосцами. Именно кленовыми листьями обыкновенно увенчивала свою голову Рассказчица, что невероятно ей шло. Ни Фелисити, ни Сесили не смогли бы носить такие венки. Обе эти девочки принадлежали к домашнему типу, плохо сочетающемуся с диким огнем, бегущим по венам Природы. Но когда Рассказчица украшала свои каштановые локоны алыми листьями, то казалось, как выразился Питер, будто они растут прямо на ней, словно золото, и пламя ее духа вырвалось наружу этакой короной, а кленовый венец воспринимался ее естественной частью – подобно тому, как полупрозрачный нимб воспринимается естественной частью Мадонны.

Ах, какие истории рассказывала она нам в те далекие осенние дни, населяя рыжие аркады персонажами старого мира! Сколько принцесс проскакало мимо нас на своих иноходцах, сколько расхрабрившихся кавалеров в бархате и перьях смело нарушало спокойствие Тропы дяди Стивена, сколько высокородных дам в шелках прогуливалось по этому пышному саду!

Наполнив корзины, мы относили их на чердак амбара, и там яблоки либо ссыпались в ящики, либо раскладывались на полу для дозревания. Разумеется, немало их было съедено в процессе, ибо, по нашим представлениям, работник заслуживал своей честной доли. Яблоки с наших личных яблонь складывались в отдельные бочки, подписанные нашими именами. Мы вольны были распоряжаться ими, как нам заблагорассудится. Фелисити продала свои наемному работнику дяди Алека и стала жертвой мошенничества, так как вскоре он сбежал, прихватив с собой яблоки и заплатив всего лишь половину полагающихся ей денег. Фелисити до сего дня не смирилась с этим обманом.

Сесили, добрая душа, отправила большую часть своих яблок в городскую лечебницу и, без сомнения, приобрела тем самым дивиденды в виде благодарности и морального удовлетворения, каковые невозможно получить в ходе обычных сделок купли-продажи. Остальные попросту съели свои яблоки либо же отнесли их в школу, где обменяли на разные сокровища, которыми обладали наши одноклассники и которые мы жаждали заполучить.

Больше всех нам нравились темноватые, мелкие яблочки в форме груши – с одного из деревьев дяди Стивена; второе место занимали вкуснейшие сочные желтые плоды с яблони тети Луизы. Еще мы обожали большие сладкие яблоки: обыкновенно мы по нескольку раз подбрасывали их в воздух и позволяли падать на землю, пока они не набивали себе бока до такой степени, что едва не лопались, тогда мы высасывали из них сок, что был слаще того нектара, который вкушали некогда блаженные боги на фессалийской горе[38].

Порой мы трудились до того часа, когда холодный желтый закат истаивал в темнеющих далях и сквозь искристый воздух на нас уже взирала охотничья луна. Над нами мерцали осенние созвездия. Питер и Рассказчица знали о них все и щедро делились своими знаниями. Я помню, однажды ночью перед восходом луны Питер стоял на Кафедральном валуне и показывал нам созвездия, время от времени расходясь во мнении с Рассказчицей насчет названий отдельных звезд. Гроб Иова[39] и Северный крест[40] вставали к западу от нас, на юге сверкала Фомальгаут[41]. Великий Квадрат Пегаса[42] плыл прямо над нашими головами. Кассиопея восседала на своем величественном троне на северо-востоке, а на севере вокруг Полярной звезды неустанно раскачивались Ковши. Только Сесили и Феликс могли различить двойную звезду в ручке Большого Ковша – и весьма этим кичились. Рассказчица знакомила нас с мифами и легендами, сплетенными вокруг этих извечных гроздьев, и самый ее голос звучал ясно, отдаленно и звездно. Стоило ей умолкнуть – и мы возвращались на землю, ощущая, будто только что побывали за миллионы миль отсюда в синей бесконечности; на это время такое знакомое и родное окружение забывалось и становилось чужим.

Тот вечер, когда Питер демонстрировал нам звезды с Кафедрального валуна, оказался последним перед тем, как наш друг на несколько недель перестал делить с нами труд и отдых. На другой день он пожаловался на головную боль и боль в горле и предпочел любым занятиям лежание на кухонном диване тети Оливии. Поскольку в целом Питер не был притворщиком, то его оставили в покое, а мы продолжили собирать яблоки. Один Феликс заявил, в высшей степени несправедливо и злобно, что Питер просто отлынивает от работы.

– Лентяй он, вот что с ним не так, – сказал Феликс.

– Почему бы не сказать что-нибудь разумное, раз уж тебе приспичило высказаться, – отозвалась Фелисити. – Называть Питера ленивым – просто глупость. Все равно что назвать мои волосы черными. Разумеется, у Питера, поскольку он Крейг, есть свои недостатки, но он хороший мальчик. Его отец был лентяем, но его мать трудяга из трудяг, а Питер пошел в нее.

– Дядя Роджер говорит, что отец Питера был не то чтобы обычным лентяем, – поправила ее Рассказчица. – Проблема в том, что многие вещи нравились ему куда больше, чем работа.

– Интересно, вернется ли он когда-нибудь в семью, – задумалась Сесили. – Только представьте, как было бы ужасно, если бы наш отец вот так нас бросил!

– Наш отец из Кингов, – высокомерно произнесла Фелисити, – а отец Питера всего лишь Крейг. Ни один член нашей семьи не способен на такие поступки.

– Говорят, в каждой семье бывает белая ворона, – заметила Рассказчица.

– А в нашей нет, – резюмировала преданная родным Сесили.

– Почему у черного воронья аппетит больше, чем у белого? – спросил Феликс.

– Это загадка? – осторожно поинтересовалась Сесили. – Если да, то я не буду пытаться ее отгадать. Никогда не могу разгадать загадки.

– Это не загадка, – ответил Феликс. – Это факт. Так и есть – и тому есть причина.

Мы бросили собирать яблоки, уселись на траву и попробовали найти эту причину – все, за исключением Дэна, который заявил, что он, дескать, уверен в спрятанной где-то ловушке и не намерен в нее угодить. Остальные не понимали, с чего бы тут быть ловушке, ведь Феликс торжественно поклялся и побожился, что у черного воронья аппетит больше. Мы всерьез обсудили этот вопрос, но в конце концов вынуждены были сдаться.

– Ну, и в чем причина? – спросила Фелисити.

– Да в том, что черного воронья больше, – ухмыляясь, ответил Феликс.

Не помню, что мы сделали с Феликсом.

Вечером случился ливень, нам пришлось остановить сбор. А после ливня в небе раскинулась величественная двойная радуга. Мы смотрели на нее из окна амбара, а Рассказчица излагала нам старую легенду, вычитанную в одном из многочисленных альбомов тети Оливии.

– Давным-давно, в золотой век, когда боги так часто навещали землю, что во встрече с ними не было ничего необычного, Один совершал паломничество по белу свету. А Один, знаете ли, был главным богом в северных землях. Где бы он ни появлялся среди людей, он учил их любви, и братству, и разному искусному ремеслу. Великие города возникали там, где ступала его нога, и всякая земля, по которой он проходил, была благословенна, ибо бог спустился здесь к людям. Но многие мужчины и женщины сами следовали за Одином, оставляя позади и свои пожитки, и свои тщеславные планы, и их он обещал одарить вечной жизнью. Все это были хорошие, благородные, бескорыстные и добрые люди, но самым лучшим и самым благородным из них был юноша по имени Винг. Сам Один чтил этого юношу больше всех других за его красоту, силу и доброту. Тот всегда шел по правую руку от Одина, и всегда первые лучи улыбки бога падали на него. Он был высокий и прямой, словно молодая сосна, его длинные волосы были цвета спелой пшеницы в солнечном свете, а его глаза сияли, словно северное небо в звездную ночь.

В отряде Одина шла прекрасная девушка по имени Алин. Красотой и изяществом она напоминала юную березку весной посреди темных старых сосен и елей, и Винг любил ее всем сердцем. Его душа наполнялась восторгом при мысли, что он и она вместе отведают воды из источника бессмертия, как обещал Один, и пребудут едины в вечной молодости.

Наконец они подошли к тому самому месту, где радуга касается земли. И радуга являла собой большой мост, собранный из живого разноцветья, такого яркого и чудесного, что человеческий глаз не мог различить за ним ничего, кроме далекой, ослепительно сверкающей красоты там, где источник жизни бил вверх алмазным блеском. Однако под Радужным мостом катился чудовищный поток, глубокий, широкий и неистовый, полный камней, быстрин и водоворотов.

Мост охранял Страж – темный, строгий и печальный бог. Один повелел ему отворить врата и позволить следующим за ним людям взойти на Радужный мост, чтобы они смогли испить из источника жизни. И Страж распахнул врата.

– Проходите и отведайте вод источника, – сказал он. – Бессмертие будет даровано всем, кто испил из него. Но лишь тому единственному, кто первым пригубит эту воду, будет дозволено вечно идти по правую руку от Одина.

Тогда вся компания устремилась на мост в большой спешке, ибо все воспламенились желанием первыми оказаться у источника и обрести столь чудесный дар. Винг подошел к вратам самым последним. Он задержался, вытаскивая занозу из ноги нищего ребенка, встреченного на дороге, и не услышал слов Стража. Однако стоило ему с лучезарной радостью и предвкушением ступить на радугу, как строгий и печальный Страж взял его за плечо и остановил.

– Винг, сильный, благородный и доблестный, – сказал он, – тебе не суждено пройти по Радужному мосту.

Помрачнело лицо Винга. Жаркий протест вспыхнул в его сердце и поспешил на его уста.

– По какой причине ты не пускаешь меня к напитку бессмертия? – страстно вопросил он.

Страж указал на темный поток, что нес свои воды под мостом.

– Тебе не суждено пройти радужной тропой, – повторил он, – но сей путь открыт. Переправься через этот поток. Источник жизни на другом берегу.

– Ты насмехаешься надо мною! – воскликнул расстроенный Винг. – Ни один смертный не сможет перейти эту реку. О господин, – взмолился он, смиренно повернувшись к Одину, – ведь ты сулил мне вечную жизнь подобно другим. Неужто нарушишь ты свое обещание? Вели Стражу пропустить меня. Он не посмеет ослушаться тебя.

Но Один стоял молча, отвернувшись от своего любимца, и сердце Винга переполнили невыразимые горечь и отчаяние.

– Тебе должно вернуться на землю, коли ты страшишься испытать себя в этом потоке, – сказал Страж.

– Нет, – безрассудно ответил Винг, – земная жизнь без Алин страшнее, чем смерть, что ждет меня в сей темноводной реке.

И он отважно бросился в воду. Он плыл, боролся, пробивался сквозь хаос. Волны снова и снова захлестывали его с головой, водовороты подхватывали и швыряли на острые скалы. Бешеные, холодные брызги летели ему в глаза и слепили его, и он ничего не видел; рев воды оглушал его, и он ничего не слышал. Зато Винг в полной мере ощущал свои раны и ссадины, нанесенные острыми камнями, и много раз был на грани того, чтобы прекратить борьбу, но снова и снова мысль о любящих глазах милой Алин придавала ему сил и возвращала желание бороться, пока это возможно. Долгой, бесконечно долгой показалась ему эта жестокая и опасная переправа, но вот наконец он одержал победу над стихией и достиг дальнего берега. Еле дыша и пошатываясь, в разодранной одежде, с кровоточащими ранами, он выбрался на сушу, где бил источник бессмертия. Винг с трудом доковылял до него и припал губами к прозрачной струе. Тут вся боль и усталость покинули его, и он восстал, подобный прекрасному бессмертному богу. Очень скоро с Радужного моста торопливо спустилась целая толпа – его спутники. Однако все они опоздали, им не достался двойной дар. Винг заслужил его, преодолев опасности темной реки.

Радуга истаяла, на землю опускались густые октябрьские сумерки.

– Интересно, – в задумчивости проговорил Дэн, пока мы шли домой среди вечернего благоухания, – каково это – жить в мире вечно?

– Подозреваю, мы бы со временем устали, – сказала Рассказчица. – Но, – добавила она, – думаю, что лично мне потребовалось бы много времени, чтобы устать.