Я так и не разобрался, почему Феликс принял успех Питера в Испытании горькими яблоками столь близко к сердцу. Он куда менее глубоко переживал насчет проповедей, и, разумеется, сам факт, что Питер способен есть горько-кислые яблоки, не кривясь, не бросал тени на честь или способности прочих участников состязания. Однако для Феликса жизнь неожиданно стала плоской, пресной и бесполезной – и все потому, что Питер продолжал удерживать первенство в соревновании по горьким яблокам. Это терзало Феликса в часы бодрствования и мучило ночами. Я слышал, как он во сне бормочет что-то о яблоках. Если Феликсу и грозило похудение, так именно из-за тревоги по этому вопросу.

Что до меня, то я ни в грош не ставил саму проблему. Вот в конкурсе проповедей я жаждал успеха, и всякое воспоминание о провале было болезненно. Но я совершенно не испытывал жгучего желания поглощать невкусные яблоки без гримасничанья и совершенно не сострадал своему брату. Однако, обнаружив, что Феликс начал вставлять яблоки в молитвы, я осознал, какие сильные чувства его обуревают, и стал надеяться, что однажды он преуспеет.

Феликс настойчиво молил Бога о том, чтобы ему была дарована способность есть горькие яблоки и не кривить лицо. После трех таких вечерних молитв он сподобился-таки съесть противное яблоко без гримас – вплоть до самого последнего куска, который оказался ему не под силу. Но Феликс необычайно вдохновился.

– Еще молитва-другая, и я смогу съесть целое, – ликовал он.

Однако этому истово желаемому акту поглощения не суждено было свершиться. Несмотря на все молитвы и героические попытки, Феликс так никогда и не смог одолеть последний кусок. Вера в сочетании с упорным трудом не принесла плодов. Какое-то время он не мог понять, в чем дело, но однажды к нему пришла Сесили и рассказала, что Питер молится против него, и тогда он решил, что тайна раскрыта.

– Питер молится, чтобы ты не смог съесть горькое яблоко, не скорчившись, – поведала Сесили. – Он рассказал это Фелисити, а Фелисити рассказала мне. Она говорит, дескать, по ее мнению, это ужасно мило с его стороны. А мне кажется, очень дурно так рассуждать о молитвах, и я ей так и сказала. Она хотела взять с меня обещание, что я не скажу тебе, но я не пообещала, потому что, по-моему, нечестно, что ты не знаешь.

Феликс страшно возмутился и расстроился.

– Не пойму, почему Бог отвечает на молитвы Питера, а не на мои, – сокрушался он. – Я всю жизнь хожу в воскресную школу и в церковь, а Питер до этого лета вообще не ходил. Это несправедливо.

– О Феликс, не говори так, – взмолилась потрясенная Сесили. – Бог должен быть справедливым. Я тебе скажу, в чем дело. По-моему, Питер каждый день молится трижды, без пропусков: утром, в обед и перед сном. А кроме того, и в любой другой момент, когда просто вспоминает об этом, так сразу встает и молится. Ты слышал когда-нибудь о чем-то подобном?

– Ну, в любом случае ему придется прекратить молиться против меня, – решительно заявил Феликс. – Я этого не потерплю и пойду и выскажу ему все прямо сейчас!

Феликс направился к дому дяди Роджера, и мы увязались следом, предчувствуя зрелище. Питер лущил фасоль в зерновом амбаре, весело насвистывая, как мальчик, чья совесть абсолютно чиста перед лицом человечества.

– Слушай-ка, Питер, – угрожающе начал Феликс, – говорят, ты тут молишься день и ночь, чтобы я не мог съесть горькое яблоко. Так вот, говорю тебе…

– Ничего подобного! – запальчиво воскликнул Питер. – Я вообще не упоминал твоего имени. И никогда не молился, чтобы ты не мог съесть горькое яблоко. Мои молитвы – за то, чтобы я оставался единственным, кто это может.

– Так это одно и то же! – выкрикнул Феликс. – Ты из вредности молишься поперек моих молитв. И ты должен прекратить это, Питер Крейг!

– Ну а я не стану, – рассердился Питер. – У меня такое же право молиться, о чем мне охота, что и у тебя, Феликс Кинг, и все равно, что ты из Торонто. Я так понимаю, ты считаешь, что наемному мальчишке нечего молиться об особенных вещах, но я тебе покажу! Буду молиться, о чем мне вздумается, и посмотрим, как у тебя получится меня остановить.

– Тебе придется драться со мной, если ты продолжишь молиться против меня, – сказал Феликс.

Девочки ахнули, но мы с Дэном уже в восторге предвкушали грядущую битву.

– Добро. Я дерусь не хуже, чем молюсь.

– О, не деритесь, – взмолилась Сесили. – Мне кажется, это ужасно. Ведь наверняка можно как-то по-другому разрешить ваш спор. И вообще, давайте бросим это Испытание. Это уже ни капельки не весело. Тогда ни одному из вас не надо будет вставлять его в молитвы.

– А я не хочу бросать Испытание, – сказал Феликс, – и не буду.

– Ну все же можно же как-то обойтись без драки, – настаивала Сесили.

– Я и не желаю драки, – откликнулся Питер. – Это все Феликс. Если он не будет вмешиваться в мои молитвы, то и драться не придется. Но если будет, то по-другому не получится.

– Да как же драка это все решит? – спросила Сесили.

– А, ну, кто побит – тот больше не лезет в молитвы другого, – объяснил Питер. – Это по-честному. Если я продую, то перестану молиться об этой самой штуке.

– Как ужасно – драться из-за молитвы, – вздохнула бедняжка Сесили.

– Да ну, раньше все время дрались из-за религии, – возразил Феликс. – И чем более оно религиозное, тем больше дрались.

– Человек имеет право молиться о том, о чем хочется, – твердил Питер, – и, если кто-то пытается ему помешать, он вынужден драться. Я лично так смотрю на это дело.

– Что скажет мисс Марвуд, когда узнает, что ты собираешься подраться? – спросила Фелисити.

Мисс Марвуд преподавала в воскресной школе Феликса и очень ему нравилась. Но к этому моменту Феликс уже впал в безрассудство.

– Да мне все равно, что она скажет! – рявкнул он.

Фелисити попробовала зайти с другой стороны.

– Ты точно продуешь в драке с Питером, – сказала она. – Ты слишком толстый, чтобы драться.

После этого уже никакая духовная сила в мире не могла предотвратить вступления Феликса в драку. Он вышел бы один и против целой армии с боевыми знаменами.

– Можно решить это жребием, – в отчаянии предложила Сесили.

– Жребий намного хуже, чем драка, – вставил Дэн. – Это же как азартные игры.

– Что сказала бы тетя Джейн, если бы узнала, что ты собираешься подраться? – наседала на Питера Сесили.

– Не втягивай в это дело мою тетю Джейн, – свирепо отозвался Питер.

– Ты же решил стать пресвитерианином, – не отставала Сесили. – Добрые пресвитериане не дерутся.

– Ой, да ну! Я слышал, как ваш дядя Роджер говорил, что пресвитериане дерутся лучше всех в мире – или хуже всех, не помню, но какая разница.

У Сесили в арсенале остался всего один заряд.

– Мне-то показалось, мастер Питер, что ты в своей проповеди сам сказал, что людям не следует драться.

– Я сказал, что им не следует драться ради забавы или из злости, – резко поправил ее Питер. – А это другое. Я знаю, за что дерусь, только не могу найти подходящее слово.

– Видимо, ты имеешь в виду «принцип», – предложил вариант я.

– Ага, его, – согласился Питер. – Драться за принцип можно. Это типа как молиться, только кулаками.

– О Сара, ты можешь сделать что-нибудь, чтобы они не подрались, – с мольбой обратилась Сесили к Рассказчице, сидящей на ларе и болтающей своими изящными ножками.

– Не стоит вмешиваться в подобные дела между мальчиками, – умудренно ответила Рассказчица.

Может, я и ошибаюсь, но мне не верится, что Рассказчица искренне желала остановить драку. И я далеко не уверен, что этого хотела Фелисити.

В конце концов решили, что битва произойдет в ельнике за амбаром дяди Роджера. Это было славное, укромное и изрядно заросшее местечко, куда вряд ли сунется какой-нибудь любопытный взрослый. И на закате мы должны были направить свои стопы в ту сторону.

– Надеюсь, Феликс победит, – сказала мне Рассказчица, – не только из-за чести семьи, но и потому, что Питер поступил очень, очень дурно с этими молитвами. Как думаешь, твой брат сможет?

– Не знаю, – с сомнением признался я. – Феликс слишком толстый. Он быстро выдохнется. А Питер весь из себя такой хладнокровный, да еще на год старше Феликса. Но зато у Феликса есть опыт, он дрался с мальчишками в Торонто. А у Питера это первая драка.

– А ты дрался когда-нибудь? – полюбопытствовала Рассказчица.

– Один раз, – кратко ответил я, страшась следующего вопроса, который тут же неизбежно последовал.

– Кто победил?

Иногда говорить правду очень тяжело, особенно юной леди, которой ты безмерно восхищаешься. Мне пришлось бороться с искушением, и в этой борьбе, нужно честно признаться, я мог и проиграть, когда бы на память своевременно не пришло спасительное воспоминание об одном обещании, которое я дал сам себе перед Судным воскресеньем.

– Другой парень, – с вынужденной честностью ответил я.

– Ну, – заметила Рассказчица, – я лично думаю, не так уж важно, проиграл ты или нет, если дрался славно и честно.

Ее могущественный голос внушил мне, что, в конце-то концов, я вполне тяну на героя, и жгучие чувства ушли из моих воспоминаний о той старой драке.

Очутившись на задворках амбара, мы обнаружили всех в сборе. Сесили была очень бледна, Феликс и Питер уже стаскивали свои куртки. В тот вечер закат выдался чисто-желтым, и проходы между елями утопали в его ясном свете. Прохладный осенний ветерок насвистывал в темных ветвях и разгонял вокруг кроваво-красные кленовые листья, осыпавшиеся с дерева возле угла амбара.

– Так, – скомандовал Дэн, – я считаю до трех, вы беретесь за дело и дубасите друг друга до тех пор, пока кому-то не хватит. Сесили, помолчи. И – раз, два… три!

Обе стороны взялись за дело более с яростным усердием, чем с осторожностью. В результате Питер получил то, что потом превратилось в фингал под глазом, а у Феликса пошла носом кровь. Сесили закричала и кинулась прочь из леска. Мы подумали, она сбежала, потому что не смогла вынести вида крови, и не очень-то жалели об этом, потому что ее очевидное неодобрение и беспокойство портили наш бурный ажиотаж.

Феликс и Питер разошлись после первого нападения и теперь настороженно кружили друг напротив друга. И только каждый снова вцепился в противника, как из-за угла амбара показались дядя Алек и семенящая за ним Сесили.

Дядя не выглядел сердитым. Во взгляде его было скорее недоумение. Тем не менее он схватил соперников за шиворот и растащил.

– Так, парни, это прекращается прямо сейчас, – сказал он. – Вы знаете, что я не позволяю драться.

– О, но дядя Алек, тут такое дело… – возбужденно начал Феликс. – Питер…

– Нет, я не желаю ничего слушать, – строго оборвал его дядя Алек. – Мне все равно, из-за чего вы подрались, но разрешать споры надо другими методами. Помни, какие у меня правила, Феликс. Питер, Роджер ищет тебя, нужно помыть повозку. Ступай.

Питер угрюмо поплелся прочь, а Феликс так же угрюмо уселся и принялся гладить свой нос. К Сесили он повернулся спиной.

Сесили получила свое, когда дядя Алек ушел. Дэн обозвал ее ябедой и малявкой и издевался над ней до тех пор, пока она не ударилась в слезы.

– Я не могла стоять и смотреть, как Феликс и Питер выбивают душу друг из друга, – всхлипывала она. – Такие друзья, и вдруг так дерутся – невыносимо.

– Дядя Роджер позволил бы им подраться, – недовольно проговорила Рассказчица. – Дядя Роджер верит в мальчишеские драки. Он говорит, это такой же безвредный способ избавиться от первородного греха, как и любой другой. Питер и Феликс остались бы друзьями после драки. Они бы стали даже большими друзьями, потому что вопрос молитв был бы решен. А теперь он вообще не разрешится – если только Фелисити не уговорит Питера перестать молиться против Феликса.

Единственный раз в жизни Рассказчица не проявила присущего ей такта. Или – возможно ли, чтобы она произнесла эти слова по злому умыслу? Как бы то ни было, Фелисити возмутил очевидный намек на то, что она имеет на Питера большее влияние, чем все остальные.

– Я не вмешиваюсь в молитвы наемных мальчишек, – высокомерно заявила она.

– Вообще-то, драться из-за каких-то там молитв – это полная чушь, – сказал Дэн, решивший, видимо, что раз уж шанс на драку потерян, он вполне может озвучить свои подлинные мысли по поводу этой глупой ситуации. – И если на то пошло, то и в принципе молиться о каких-то там горьких яблоках – такая же полная чушь.

– О Дэн, но разве ты не веришь, что в молитве обязательно есть какое-то благо? – упрекнула его Сесили.

– Ага, я верю, что в некоторых видах молитв есть некоторое благо, но не в этом случае, – упрямился Дэн. – Я не верю, что Богу есть дело до того, кто может съесть противное яблоко, не поморщившись.

– Мне кажется, неправильно говорить о Боге так, будто ты с Ним знаком, – высказалась Фелисити, чувствуя, что подвернулся хороший шанс осадить брата.

– Тут что-то не так, – озадаченно проговорила Сесили. – Можно и нужно молиться о том, чего хочешь, в этом я уверена, а Питер хотел быть единственным, кто мог пройти Испытание. По идее он прав, и все же кажется, что не прав. Ох, хотелось бы мне разобраться.

– Молитва Питера была неправедная, потому что это была эгоистичная молитва, вот как я думаю, – задумчиво ответила Рассказчица. – А с молитвой Феликса все в порядке, потому что от нее никому не предполагалось никакого вреда. Питер эгоистично хотел быть единственным. Нельзя молиться об эгоистичных вещах.

– А, я поняла теперь! – радостно воскликнула Сесили.

– Да, но, – торжествующе продолжил Дэн, – если верить, что Бог отвечает на какие-то конкретные запросы, то выходит, Он ответил на молитву Питера. Что ты на это скажешь?

– О! – Рассказчица нетерпеливо покачала головой. – Что толку пытаться вникнуть в подобные вещи: мы все время только еще больше запутываемся. Давайте уже оставим этот вопрос в покое, и я расскажу вам историю. Тете Оливии сегодня пришло письмо из Новой Шотландии, от подруги, которая живет в Шубенакади. Когда я заметила, что это смешное название, тетя сказала поискать в ее альбоме с вырезками историю о его происхождении. И я ее нашла. Хотите послушать?

Разумеется, все хотели. Мы расселись среди еловых корней, и Феликс, наконец разобравшийся со своим носом, развернулся и тоже слушал. Он упорно не смотрел на Сесили, но остальные уже простили ее.

Рассказчица прислонилась своей каштановой головкой к еловому стволу и уставилась в небо цвета зеленого яблока, просвечивающее над нами сквозь ветви. Я помню, на ней было платье теплого красного оттенка, а кудри охватывала ветка снежноягодника – и это смотрелось как лента, украшенная жемчугом. Щеки у Рассказчицы все еще горели от пережитого недавно возбуждения. В тусклом сумеречном свете она была красива и излучала необузданную загадочную прелесть и непреодолимое очарование, которому невозможно было не поддаться.

– Много-много лун назад на берегах реки в Новой Шотландии обитало некое индейское племя. Одного из молодых воинов звали Акади. Он был выше всех, храбрее всех и красивее всех в племени…

– Почему в историях герои всегда красивые? – прервал ее Дэн. – Почему нет историй про уродливых людей?

– Возможно, с уродливыми людьми никогда ничего не происходит, – предположила Фелисити.

– А я думаю, они такие же интересные, как и красавцы, – огрызнулся Дэн.

– Может, так и есть в реальной жизни, – сказала Сесили, – но в историях их так же легко сделать красивыми, как и не делать. И мне больше нравится, когда они красивые. Обожаю читать истории, где героиня прекрасна как сон.

– Смазливые люди всегда самолюбивы, – вступил в разговор Феликс, устав хранить молчание.

– Герои в историях всегда приятные на вид, – сделала Фелисити очевидно неуместное наблюдение. – Они всегда высокие и стройные. Ведь это ужасно нелепо – сочинять историю о толстом герое или о герое со слишком большим ртом.

– Да не важно, как выглядит человек, – проговорил я, чувствуя, что Феликс и Дэн принимают все слишком близко к сердцу. – Он должен быть хорошим парнем и совершать кучу всякого. Вот и все, что нужно.

– Может, кто-нибудь из вас совершенно случайно все-таки хочет дослушать мою историю? – спросила Рассказчица тем угрожающе вежливым тоном, который немедленно заставил нас устыдиться своих дурных манер. Мы извинились и пообещали вести себя лучше. Она, задобренная, продолжила: – Акади обладал всеми теми качествами, которые я перечислила, а кроме того, был лучшим охотником племени. Каждая его стрела попадала точно в цель. Он добыл великое множество белоснежных лосей и все шкуры приносил в дар своей возлюбленной. Звали ее Шубен, и она была прекрасна, словно встающая над морем луна, и прелестна, словно летние сумерки. У нее были темные мягкие глаза и легкие как ветер ноги, а голос звучал, как лесной ручеек или как бриз, проносящийся ночью над холмами. Они с Акади очень любили друг друга и часто охотились вместе, ибо Шубен была почти так же искусна в стрельбе из лука, как сам Акади. Они полюбили друг друга еще крохами и поклялись любить друг друга, пока река несет свои воды.

Однажды в сумерках Акади охотился в лесу и подстрелил белоснежного лося. Он снял с него шкуру и набросил ее на себя. Затем он отправился через освещенный звездами лес, чувствуя великую радость в сердце, заставлявшую его время от времени резвиться и скакать на манер настоящего лося. И когда он этак вот забавлялся, его издалека приметила Шубен, тоже охотившаяся в лесу. Она приняла его за настоящего лося, неслышно прокралась среди деревьев и очутилась на краю небольшой лощины. Внизу стоял белоснежный лось. Она натянула тетиву – увы, слишком хорошо владела она этим искусством! – и прицелилась. В следующее мгновение Акади упал замертво с ее стрелой в сердце.

Рассказчица сделала паузу – драматическую паузу. В ельнике уже стало довольно темно. Мы лишь смутно различали в сумраке ее лицо и глаза. Выглядывая из-за амбара, на нас смотрела серебристая луна. За рощицей угадывался залитый лунным светом мир, погруженный в резкий холод октябрьского вечера. Над ним раскинулось небо – стылое, эфемерное и таинственное.

Нас же окружали сплошные тени, и странная короткая история, поведанная голосом, исполненным загадочности и страсти, населила эти тени затаившимися мужчинами в ракушечных поясах и ожерельях и индейскими девушками с темными косами.

– И что сталось с Шубен, когда она поняла, что убила Акади? – спросила Фелисити.

– Она умерла от разбитого сердца на исходе зимы, и их с Акади похоронили рядом на берегу той реки, которая с тех пор носит их имена – реки Шубенакади, – ответила Рассказчица.

Из-за угла амбара подул резкий ветер, и Сесили вздрогнула. Мы услышали голос тети Джанет: «Дети, дети». Стряхивая с себя чары елей, лунного света и романтической истории, мы поднялись на ноги и направились к дому.

– Я иногда жалею, что не родился краснокожим, – сказал Дэн. – Веселая у них, наверное, жизнь – только и дел, что охотиться и сражаться.

– Ты бы не очень веселился, если бы тебя поймали и пытали у позорного столба, – осадила его Фелисити.

– Ну да, – неохотно согласился Дэн. – Наверно, везде есть изъяны, даже в индейской жизни.

– Слушайте, как-то холодно, – сказала Сесили, дрожа. – Скоро зима. Так хочется, чтобы лето длилось вечно. Фелисити нравится зима, и Рассказчице тоже, а мне нет. Время до весны тянется ужасно долго.

– Ничего, зато у нас было превосходное лето, – сказал я, приобнимая ее одной рукой, чтобы утешить в ее детской печали, пронизывающей жалобный голосок.

И правда, лето у нас выдалось восхитительное, и, случившись с нами, оно уже навсегда оставалось при нас. «Не могут боги взять дары обратно»[37]. Они могут украсть наше будущее или отравить настоящее, но тронуть прошлое не под силу даже им. Весь смех, восторг и очарование его – навсегда наше достояние.

Тем не менее все мы ощущали легкую грусть угасающего года. Души наши явно томились под гнетом, пока Фелисити не отвела всех в кладовую, где снабдила яблочным пирогом и подкрепила наш дух сливками. Тут мы приободрились. Этот мир все-таки вполне приличное место.