Питер был следующий по очереди. Записывать свою проповедь он не стал. Это, заявил он, слишком тяжелая работа. Он также не собирался использовать стих из Святого Писания.

– Как это? Разве бывают проповеди без цитаты из Библии? – в недоумении вопросил Феликс.

– Вместо цитаты я возьму сюжет, – надменно ответил Питер. – Я не стану привязываться к отдельной цитате. И у меня там будут пункты – три пункта. Вот у тебя в проповеди ни одного не было, – бросил он в мою сторону.

– Дядя Алек говорит, что дядя Эдвард говорит, что пункты начинают выходить из моды, – сказал я, защищаясь, и защищаясь тем упорнее, что понимал: надо было обязательно вставить в проповедь пункты! Тогда, вне всяких сомнений, она поразила бы больше. Правда в том, что я начисто об этом позабыл.

– Ну а у меня они будут, и мне все равно, что это не модно, – отрезал Питер. – Это хорошая штука. Тетя Джейн говаривала, что ежели у проповедника нету пунктов и он их не держится, то ему только и остается, что блуждать по всей Библии и никогда ни до чего не дойти.

– А о чем ты будешь проповедовать? – поинтересовался Феликс.

– Узнаешь в воскресенье, – важно ответил Питер.

Воскресенье пришлось уже на октябрь и выдалось прелестным, теплым и ласковым, как в июне. Что-то в этой нежной ускользающей атмосфере напоминало о прекрасных забытых вещах и внушало хрупкие будущие надежды. Леса облачились в тончайшие паутинные наряды, а западные холмы окрасились красным и золотым.

Мы расселись вокруг Кафедрального валуна и поджидали Питера и Сару Рэй. Для Питера это воскресенье было выходным, и вчера вечером он ушел домой, но уверил нас, что вернется ко времени проповеди. Наконец он прибыл и взошел на гранитную глыбу так, словно родился и вырос в богатом имении. На нем был новый костюм, и я, заметив это, почувствовал, что у Питера уже есть явное преимущество передо мной: мне пришлось проповедовать в своем втором по красоте костюме, ибо один из законов тети Джанет гласил, что лучшие костюмы по возвращении из церкви снимаются. Я увидел, что есть выгоды и в положении наемного работника.

Из Питера вышел замечательный маленький пастор – синий сюртук, белый воротничок, аккуратно завязанный галстук. Черные глаза сияли, а черные кудри были зачесаны назад на вполне пасторский помпадуровый манер, хотя на макушке и грозились развалиться на беспорядочные пряди.

Мы решили не дожидаться Сары Рэй, ведь она могла то ли прийти, то ли нет, в зависимости от настроения ее матери. Поэтому Питер начал службу.

Он прочел главу и назвал выбранный им гимн с таким sang froid[34], словно всю жизнь только этим и занимался. Сам мистер Марвуд не смог бы превзойти Питера в том, как он произнес:

– Мы споем весь гимн целиком за исключением четвертой строфы.

Великолепный штрих, а мне такое даже в голову не пришло. Я стал склоняться к мысли, что Питер, видимо, противник, достойный моего клинка.

Перед самым началом выступления Питер сунул руки в карманы – совершенно неординарная вещь. Затем он без лишних предисловий пустился проповедовать своим обычным разговорным тоном – еще один неординарный ход. Поблизости не оказалось стенографиста, который мог бы зафиксировать его проповедь, однако в случае необходимости я повторил бы ее слово в слово – без сомнения, так же, как и все, кто ее слышал. Такую проповедь не забудешь.

– Возлюбленная паства, – произнес Питер, – моя проповедь будет об одном скверном месте, а именно о преисподней.

Аудиторию словно пронзило электрическим током. Все внезапно стали очень внимательными. Одним предложением Питер сделал то, что я не смог за всю проповедь. Он поразил.

– Я поделил проповедь на три пункта, – продолжил мой конкурент. – Первый: что вам не следует делать, если вы не хотите попасть в это скверное место. Второй: на что похоже это скверное место, – (ропот в публике!) – и третий: как избежать попадания туда.

Итак, есть много разных вещей, которые нельзя делать, и важно их все знать. Не теряйте нисколько времени, постигайте их. Перво-наперво вы никогда не должны забывать о том, что вам говорят взрослые, то есть хорошие взрослые.

– А как понять, что эти взрослые хорошие? – вдруг выпалил Феликс, забыв, что он в церкви.

– О, это просто, – ответил Питер. – Всегда можно почувствовать, кто хороший, а кто нет. Также вы не должны лгать и не должны никого убивать. Будьте особенно осторожны насчет убивать кого-то. За вранье вас могут простить, если вы по-настоящему раскаиваетесь, но если вы кого-то убили, то получить прощение очень трудно, так что лучше подстелить соломки. Еще нельзя совершать самоубийство, потому что если вы его совершили, то у вас нет шансов покаяться. Также не забывайте молиться и не ссорьтесь с сестрой.

Тут Фелисити ткнула Дэна в бок локтем, а тот немедленно взвился на дыбы.

– Нечего мне проповедовать, Питер Крейг, – выкрикнул он. – Я этого не потерплю. Я ссорюсь с сестрой не чаще, чем она со мной. Так что оставь меня в покое.

– А кто тебя трогает? – спросил Питер. – Я никаких имен не поминал. Священник может что угодно сказать с кафедры, ежели не поминает имен, и никто не может ему запретить.

– Ладно, вот погоди у меня до завтра, – огрызнулся Дэн, неохотно умолкая под обвинительными взглядами девочек.

– Вы не должны играть по воскресеньям, – вернулся к теме Питер, – то есть играть в будничные игры, а еще шептаться в церкви или смеяться в церкви (однажды я сделал это, но потом жутко раскаивался), и нельзя обращать внимание на Падди, в смысле на домашнего кота во время семейной молитвы, даже если он запрыгивает вам на спину. Еще не следует обзываться и корчить рожи.

– Аминь! – воскликнул Феликс, очень страдающий оттого, что Фелисити часто корчила рожи ему.

Питер умолк и пригвоздил Феликса к месту грозным взглядом с Кафедрального валуна.

– Ты не имеешь права выкрикивать такие вещи посреди проповеди, – отчитал он моего брата.

– А в методистской церкви в Маркдейле так делают, – запротестовал несколько сконфуженный Феликс. – Я сам слышал.

– Мне известно об этом. Так принято у методистов, и для них это нормально. Я ничего не имею против методистов. Моя тетя Джейн была одной из них, и я мог бы стать им, если бы не испугался так сильно в Судный день. Но ты-то не методист. Ты же пресвитерианин, верно?

– Да, конечно. Я им родился.

– Очень хорошо, вот и делай все по-пресвитериански. Чтоб я больше не слышал твоих аминей, не то сам покажу тебе аминь.

– Ой, не встревайте больше, – взмолилась Рассказчица. – Это нечестно. Как можно произнести хорошую проповедь, если тебя все время перебивают? Вот Беверли никто не перебивал.

– Бев не нападал на нас с кафедры, – буркнул Дэн.

– Вы не должны драться, – отважно продолжал Питер. – То есть нельзя драться ради забавы и из-за плохого настроения. Нельзя говорить плохие слова и ругаться. Нельзя напиваться – хотя, конечно, вряд ли вы сможете, пока не вырастете, а девочки так и вовсе никогда. Наверно, есть еще много разных вещей, которые вы не должны делать, но эти самые главные. Конечно, я не говорю, что вы точно пойдете в скверное место, если будете их делать. Я только говорю, что вы рискуете. Дьявол выискивает людей, которые делают это, и он скорее будет донимать их, чем тратить свое время на тех, которые этого всего не делают. Вот и все по первому пункту моей проповеди.

Тут как раз появилась несколько запыхавшаяся Сара Рэй. Питер посмотрел на нее осуждающе.

– Сара, ты пропустила весь мой первый пункт, – сказал он, – это нехорошо, раз ты одна из судей. По-моему, придется мне снова повторить проповедь нарочно для тебя.

– Такое уже случилось однажды. Я знаю эту историю, – вступила Рассказчица.

– Ну и кто теперь перебивает? – мстительно воскликнул Дэн.

– Да ладно, давай рассказывай, – разрешил сам проповедник, с предвкушением перегибаясь через край кафедры.

– Это случилось с мистером Скоттом, – сказала Рассказчица. – Он проповедовал где-то в Новой Шотландии и уже перевалил за середину проповеди – а тогда, видите ли, проповеди были очень длинными, – и тут в церковь зашел мужчина. Мистер Скотт замолчал, дожидаясь, пока тот усядется. Потом он сказал: «Друг мой, вы сильно опоздали на службу. Надеюсь, вы не опоздаете в рай. Да простят меня прихожане, но мне придется произнести проповедь вновь ради блага нашего друга». И он повторил всю проповедь с самого начала. Говорят, тот человек больше ни разу в жизни не опоздал в церковь.

– Так ему и надо, – сказал Дэн. – Хотя, правда, всем остальным туго пришлось.

– Слушайте, давайте все помолчим, пусть Питер проповедует, – сказала Сесили.

Питер расправил плечи и взялся за край кафедры. Он не сделал ни одного шлепка, но я сразу осознал, что его методы – подаваться вперед и пригвождать взглядом то одного, то другого слушателя – намного эффективнее.

– Итак, мы подошли ко второму пункту моей проповеди: на что похоже это скверное место.

И он принялся описывать скверное место. Позже выяснилось, что материал он почерпнул из иллюстрированного переводного издания Inferno[35] Данте, которое его тетя Джейн некогда получила в качестве школьной награды. Но в момент проповеди мы полагали, что он взял эти сведения из Библии. Питер последовательно читал Библию с того самого дня, который мы нарекли «Судным воскресеньем», и уже почти дошел до конца. А все остальные на тот момент не осилили ее целиком, и мы сочли, что он нашел эти описания мира потерянных душ в какой-то незнакомой нам пока части Священного Писания. А потому все его высказывания звучали весомо и вдохновенно, и мы в полном смятении внимали грозным и трагичным описаниям. Питер своими словами излагал чужие мысли, и результатом явились мощь и простота, которые потрясли наше воображение.

Внезапно Сара Рэй с воплем вскочила на ноги, и вопль этот быстро сменился неестественным смехом. Все мы, включая проповедника, ошалело уставились на нее. Сесили и Фелисити тоже вскочили и схватили ее за руки. С Сарой Рэй приключился истерический припадок, но у нас не было опыта в подобных вещах, и мы попросту решили, что она сошла с ума. Она кричала, плакала, смеялась и дергалась.

– Да она рехнулась, – объявил Питер, сходя с кафедры с очень бледным лицом.

– Ты до смерти напугал ее своей ужасной проповедью, – возмущенно набросилась на него Фелисити.

И они с Сесили наполовину повели, наполовину поволокли Сару из сада в дом. Оставшиеся переглядывались в безмолвном недоумении.

– Н-да, Питер, уж ты поразил так поразил, – угрюмо проговорила Рассказчица.

– А чего она так испугалась? Подождала бы до третьего пункта, и я бы показал, как надо держаться подальше от этого скверного места и как попасть в рай. Но вы, девчонки, вечно куда-то спешите, – горько посетовал Питер.

– Как думаете, ее сдадут в сумасшедший дом? – шепотом спросил Дэн.

– Тихо, твой отец идет, – одернул его Феликс.

Дядя Алек шагал по саду. До сих пор нам не доводилось видеть дядю Алека в гневе. Но сейчас сомнений не было: он очень рассердился. Его голубые глаза практически метали молнии, когда он спросил:

– Чем вы тут занимались, что довели Сару Рэй до такого состояния?

– Мы… мы просто устроили конкурс проповедей, – трепеща, пустилась в объяснения Рассказчица. – И у Питера была проповедь о том самом скверном месте, и Сара испугалась. Больше ничего, дядя Алек.

– Ничего?! Я уж и не знаю, как этот ваш конкурс скажется на бедном нервном ребенке. Она там все кричит, и ничем ее не успокоить. Что это вообще за затея – играть в такую игру в воскресенье и насмехаться над святым? Нет, ни слова, – остановил он Рассказчицу, попытавшуюся заговорить. – Вы с Питером, марш домой. И если я еще раз поймаю вас на чем-то подобном в воскресенье или любой другой день, то вы получите так, что будете помнить это до самого смертного часа!

Рассказчица и Питер смиренно направились к своему дому, и мы с Феликсом побрели с ними.

– Невозможно понять взрослых, – пожаловался Феликс. – Когда дядя Эдвард проповедовал, то это нормально, а когда мы – то сразу «насмехаться над святым». И я слышал, как дядя Алек однажды рассказывал, что маленьким ребенком едва не испугался до смерти, слушая проповедь о конце света. Он тогда сказал: «Вот это была проповедь так проповедь. Сейчас таких не услышишь». А как Питер произносит такую проповедь, так это совсем другое дело.

– Неудивительно, что мы не можем понять взрослых, – негодующе произнесла Рассказчица, – ведь мы никогда не были взрослыми. Но они-то были детьми, и мне не ясно, почему они нас понять не могут. Ладно, допустим, нам не следовало устраивать конкурс в воскресенье. Но в любом случае со стороны дяди Алека очень дурно так сердиться. О, я так надеюсь, что бедную Сару не придется везти в сумасшедший дом.

Бедную Сару не пришлось везти в сумасшедший дом. Постепенно ее утихомирили, и назавтра она была в совершенно обычном состоянии. Она кротко попросила прощения у Питера за то, что испортила его проповедь. Питер даровал его с некоторой сварливостью, но, боюсь, так до конца и не простил бедняжке ее несвоевременный припадок. Феликс тоже дулся на нее, поскольку вообще лишился возможности испытать свои силы.

– Само собой, я знаю, что не получил бы приз, ну да и кто бы смог поразить больше, чем Питер, – скорбно жаловался он нам, – но я бы не отказался от шанса показать, на что я способен. Вот что получается, когда в деле замешаны девочки-плаксы. Сесили испугалась не меньше, чем Сара Рэй, но у нее хватило ума не демонстрировать это таким способом.

– Ну, Сара ничего не могла с собой поделать, – милосердно сказала Рассказчица, – но да, это правда: кажется, нам просто чудовищно не везет во всем, что мы затеваем в последнее время. Утром я придумала новую игру, однако теперь почти боюсь рассказывать, потому что, наверное, и из нее получится что-нибудь кошмарное.

– Ой, скажи-скажи, что это? – взмолились все разом.

– Ну, это испытание судом Божьим[36]. Проверим, кто из нас способен его выдержать. Испытание в том, чтобы съесть кисло-горькое яблоко большими кусками и не гримасничать.

Дэн немедленно скорчил рожу.

– Сдается мне, никто такое не сдюжит, – сказал он.

– Ты-то точно не сдюжишь, если будешь откусывать куски размером со свой рот, – захихикала Фелисити.

– Зато ты небось сможешь, – саркастически парировал Дэн. – Тебе будет так страшно испортить свою смазливость, что ты, надо думать, лучше помрешь, чем скривишь лицо, и без разницы, что там за еда.

– Фелисити довольно много корчит рожи, когда и корчить-то их незачем, – вставил Феликс, которому только сегодня за завтраком Фелисити корчила рожи, а ему это здорово не нравилось.

– Думаю, эти яблоки очень полезны для Феликса, – отомстила ему Фелисити. – Говорят, люди худеют от кислого.

– Пойдемте соберем этих яблок, – поспешно вмешалась Сесили, предчувствуя, что Феликс, Фелисити и Дэн вот-вот устроят ссору, куда более горькую, чем пресловутые яблоки.

Мы отправились к яблоне-дичку и сорвали по яблоку. Правила игры предполагали, что каждый по очереди откусывает от яблока, жует и проглатывает, не кривясь. Питер снова отличился. Он, и только он один, прошел испытание, поглощая эти жуткие куски так, что ни малейшей перемены не происходило с его лицом, тогда как наши перекошенные физиономии не поддавались никакому описанию. И так повторялось в каждом последующем раунде. Питер никогда не гримасничал, а все остальные не могли не гримасничать. На оценочной шкале Фелисити он сразу взлетел на целых пятьдесят процентов.

– Питер очень умный мальчик, – сказала она мне. – Жалко, что он батрак.

Впрочем, хоть нам никак не удавалось пройти это испытание яблоками, мы, по крайней мере, изрядно повеселились в процессе. Вечер за вечером по саду разносились взрывы нашего хохота.

– Вот ведь дети, – умилялся дядя Алек, неся ведра с молоком через двор. – Ничто не угнетает их дух слишком надолго.